VI
24 апреля 2026 г., 20:49
VI
Ещё не рассвело. Дом был тих. Даже слишком. Как будто замер, задержал дыхание — боялся потревожить тех, кто спал. Или тех, кто не мог. В данном случае, Тэхён относился ко второй категории. Альфа лежал на спине, уткнувшись затылком в диванную подушку, и смотрел в потолок. Точнее, в темноту над собой — ту самую, которую не прорезал даже тусклый уличный свет. Только за стеклом террасы что-то начинало меняться. Сереть. Становиться мягким. Обретать форму. Но здесь, внутри дома, всё ещё была ночь. И Чонгук. Он спал, обняв альфу. Вплотную. Почти на груди. Тэхён не помнил, кто из них первым придвинулся ближе. Не помнил, как руки сплелись, как дыхания смешались. Просто… в какой-то момент всё перестало их волновать. Тело омеги было тёплым. Чонгук был красивый даже во сне. И настолько настоящим, что внутри у альфы зудело от желания не отпускать. Омега спал. Тихо, безмятежно. На лице — ни следа тревоги. Губы, слегка опухшие, немного приоткрыты. Его чёлка упала на лоб, а тень от неё ложилась на переносицу. Он дышал размеренно, и каждый выдох ударял по шее Тэхёна. Тэхён чувствовал каждую клетку своего тела. Он полностью, до боли, здесь. В этом моменте, на этом диване. В этих прикосновениях. — «Это моё, но нельзя. Моё, но нельзя.» — мысленно повторял альфа, как мантру, но самого себя всё же не слушался. Пальцы сами чуть сильнее сжали чужую талию, будто боялись, что всё исчезнет, если отпустить. И запах. Этот запах карамели, смешанный с собственным запахом альфы, — словно под кожу проникал. Убивал разум. Будоражил всё, что должно быть под контролем. — С ума меня сведёшь, — выдохнул Тэхён одними губами. Не громко. Не всерьёз. Но очень по-настоящему. Где-то сверху, на втором этаже, в спальне, очень громко храпел Шарк. Раз в пару минут — короткий звук: то вздох, то всхлип. Пёс там, где должен быть. А они — здесь, на диване, где альфа должен был быть один. Но который час лежал в обнимку с одним омегой. Каждая секунда этого утреннего молчания прожигала Тэхёна изнутри. Альфа хотел поговорить ещё. Хотел разбудить. Хотел спросить, знает ли Чонгук, какую власть на руках имеет. Но не сделал ни одного движения. Просто смотрел. Просто оставался в этом моменте, будто растягивая его на всю оставшуюся жизнь. Словно они оказались где-то между. Между ночью и днём. Между принципами и чувствами. Между «вчера нельзя» и «сегодня случилось». И альфа, вдыхая аромат чужой кожи, знал — это утро нравится ему больше любых других дней. Чонгук дёрнулся. Словно тело само просигналило: «эй, проснись». Он не сразу понял где находится. Ощущения пришли раньше осознания: тепло, мягкость ткани под щекой, чужое дыхание. Тэхён. Тот не спал. Он смотрел на него, как будто всё это время вообще не моргал. Глаза альфы были полутемные в предрассветном свете, и казалось, что весь мир затаился внутри этого взгляда. Ни одного слова. Ни одного движения. Только тишина, в которой слишком многое было сказано ещё ночью. Без слов. Чонгук моргнул, попытался подняться — но плед соскользнул с плеч, и он вдруг понял, насколько близко они лежали. Он не просто обнимал Тэхёна — он буквально дышал ему в шею. И альфа не отстранился. — Доброе утро, — выдавил Чонгук. Веки дрогнули, и он встретился взглядом с альфой. — Оно определённо доброе, — отозвался Тэхён, не отводя глаз. — Ты так крепко меня обнимал, пока спал. Чонгук вскинул бровь, пытаясь возмущаться. — Это ты меня обнимал, а не я. — Значит, даже во сне пытался удержать. — Альфа изобразил изумление. — Необяснимая тяга, да? — Особенно учитывая то, что ты вцепился в мою одежду. — Чтоб ты не упал. — Мы лежали. — Ну, чтобы не утёк. — Тэхён хмыкнул и поднялся на локте. Волосы растрёпаны, глаза прищурены — и в этом всём была ленивая, спокойная убежденность. Чонгук чуть улыбнулся. — Самоуверенный ты тип. — Местами. — Тэхён потянулся и вдруг улёгся обратно. — Но в целом приятный ведь. Омега качнул головой, будто сдерживал смех. — Не забудь добавить: скромный. — Конечно. И очень больной, между прочим. Не забывай, я всё ещё страдаю. — Он захрипел нарочно. — Можешь пожалеть меня ещё немного? — Ты с температурой? — Омега протянул ладонь к чужому лбу. — Слишком нормальной, чтоб не хотеть тебя снова поцеловать. У Чонгука дрогнули пальцы, и он быстро поправил плед, отворачиваясь. — Что будем на завтрак? — Тебя. — Склонился альфа, с прищуром. — Тэхён. — Ладно-ладно, тосты сделаю. Тэхён ушёл первым, зевая и потягиваясь так широко, что хрустнуло в плечах. Он на автомате прошёл в сторону кухни — или, точнее, той части гостиной, где начиналась зона готовки: столешница, плита, и высокая барная стойка на границе пространства. Чонгук остался сидеть на диване ещё пару секунд. Запах альфы был на пледе, на подушке, на его собственной коже. От этого внутри всё будто рассыпалось. Но он собрал себя обратно — и направился в ванную. В ванной пахло мятой. Чонгук на автомате зачерпнул холодной воды в ладони, умылся, встряхнулся как щенок. В отражении — всё тот же он, только глаза будто ярче, чем вчера. Щётка, паста, пятна от воды на майке — всё напоминало о том самом «утре после», но не похмельного, а тихо-интимного. Когда он вышел, волосы чуть прилипли к лбу, и в этом было что-то… домашнее. Тэхён встретил его взглядом, не сказав ничего. Только улыбнулся. — Я думал, ты сбежал через окно. — В тапках? — Омеги бывают изобретательными. — Омеги чаще бывают голодными, — отрезал Чонгук, проходя мимо и садясь за стойку. — Так что, я жду завтрак! На кухне уже что-то шипело. Тэхён стоял к нему спиной, босиком, в той же футболке, и что-то нарезал, лениво покачивая бедром под ритм из головы. — Ты хоть умеешь готовить что-то кроме горелых пирогов и бутербродов? — спросил Чонгук, прислоняясь к барной стойке. — Если вопрос про выживание — то да. Если про звёзды Мишлена — нет. — И что же там шипить? — Бекон, тосты, салат. И омлет, если успею. — Если успеешь что? — Успею тебя накормить, пока ты не сбежал. — Он обернулся через плечо, усмехнулся. — Или пока Шарк не сожрёт весь завтрак. В этот момент — будто по команде — наверху послышались щелчки когтей о пол. Затем глухой топот. И через пару секунд по лестнице вкатился Шарк — растрёпанный, зевающий, хвост метёт воздух как вертолёт. — Доброе утро, капитан, — сказал Тэхён, кидая ему на пол кусочек тоста. — Проспал утреннюю обнимашку? Позор. Шарк подскочил, вильнул задом и сразу ткнулся носом в ногу Чонгука. Омега тут же присел, и погладил пса между ушами. — Он гордится собой, — хмыкнул Тэхён. — Спланированная операция: удержать омегу на базе выполнена успешно! — Мда. Только операция провела нас обоих по грани. — Так, прекращай. Мы вчера ничего и не делали. Кроме… — он качнул бровью, не оборачиваясь. — Ну, ты понял. — Я понял, — быстро отозвался Чонгук, ещё быстрее поднялся и подошёл ближе к кухне. — Ты чего, без масла это жаришь? Дай сюда. Он отобрал у Тэхёна лопатку, сам подлил масла, быстро перемешав омлет. Тот стоял сбоку и смотрел на него с таким видом, будто это была самая привлекательная сцена за всю его жизнь. — Если бы ты был у меня каждый день — я бы ел тосты, яйца и тебя. В разном порядке, — тихо сказал Тэхён. Чонгук замер. На пару секунд. Потом бросил в него прихватку. — Помолчи, пока я спасаю наш завтрак, ловелас. — Ладно, ладно. — Тэхён поднял руки. — Но знай: выглядишь ты сейчас неприлично хорошо. — Вчерашняя футболка, взъерошенные волосы и опухшее лицо. Да, просто секс. — Я ж сказал — неприлично хорошо. Они ели за барной стойкой: Тэхён сидел с одной стороны, подперев подбородок, глядя на омегу как кот на утреннюю миску. Шарк устроился под ногами, прихрапывая и доедая своё. Тосты были чуть пересушенные, бекон хрустел, омлет подгорел — но Чонгук ел молча. И если честно, вкус чувствовал плохо. В груди всё было слишком полно. От остаточного ощущения чужих губ, от ночи, от того, что Тэхён откровенно с ним флиртовал. Они ехали молча. Шарк устроился на заднем сиденье, уткнувшись носом в шторку окна. Чонгук сидел рядом, иногда украдкой поглядывая на профиль альфы — прямой нос, расслабленная линия губ, пальцы на руле, проглядывающая из-под толстовки линия татуироки. Слишком хорошо для шести часов утра. На улице было серо и тихо. Тот час, когда город только начинает просыпаться: где-то выносили мусор, кто-то зевал в халате на балконе, на остановке омега в костюме и с телефоном в руках. Тэхён включил обогрев. — Тебе холодно? — спросил Чонгук. — Нет, — ответил Тэхён. — Просто не хочу, чтобы ты мёрз. На улице ещё прохладно. Чонгук ничего не сказал. Только прижал руки к коленям. Путь до жилого комплекса занял минут десять. Когда Тэхён свернул во двор, Шарк встрепенулся — будто тоже почувствовал, что скоро придётся расставаться. — Приехали. — уточнил альфа, глядя на один из подъездов. Машина остановилась. Внутри всё стихло. Омега отстегнул ремень, на автомате взял Шарка в охапку. — Ну, спасибо, — сказал он, будто они просто виделись, а не спали в обнимку. Тэхён хмыкнул, вышел первым, обошёл машину. Они стояли у входа, рядом с парадной. Тишина. Дышалось легко. Он смотрел на омегу снизу вверх — чуть сбоку, в профиль, и будто не верил, что должен отпускать. — У тебя… имеется повод для улыбки, когда ты идёшь домой? — вдруг спросил он. Чонгук взглянул на него, чуть прищурился. — Это попытка психоанализа или прощания? — Это попытка удержать. — Тэхён… — Не прижимай его так, — он кивнул на щенка. — Я ж тебя не съем. — Уверен? — Почти. Чонгук выдохнул. Он хотел уйти. Правда. Но альфа стоял так близко, смотрел так искренне — как будто отпускать его было больно физически. Он резко подался вперёд, коротко прижал альфу к себе одной рукой, второй всё ещё удерживая Шарка. — Спасибо за всё, — выдохнул он в его плечо. — И за чай. И за ночные разговоры. И сразу же отстранился, почти убежал в подъезд. Тэхён остался стоять у машины, глядя на закрывающуюся за ним дверь. Ветер трепал пряди волос. Серое небо над головой начинало расцветать тонкими полосками золота. Город просыпался. Но он — нет, его только что убаюкали.***
Чонгук медленно открыл дверь. В прихожей было тихо. Та тишина, которая не успокаивает, а настораживает — как будто стены затаили дыхание вместе с ним. Он замер на пороге, придерживая Шарка коленом. Щенок нетерпеливо перебирал лапами, рвался внутрь, в привычный полумрак родного коридора, к своей миске и любимой подстилке у батареи. Никого. Чонгук выдохнул — медленно, почти беззвучно, чувствуя, как отпускает зажим где-то в солнечном сплетении, который он даже не осознавал последние полчаса. Облегчение пришло тёплой, чуть постыдной волной. Стыдной — потому что он, взрослый омега, собравшийся замуж, стоял в собственной прихожей и радовался отсутствию своего будущего супруга. Он стянул с себя обувь, не глядя бросил ключи на полку, прошёл в гостиную. Шторы задёрнуты, на столике у дивана — забытая со вчера чашка из-под кофе. Крошечная лужица на дне уже высохла, оставив бурое кольцо. На спинке стула — идеально сложенный плед, которым Сынхо обычно укрывался по вечерам. Всё на своих местах. Спальня пуста. Кровать заправлена безупречно — туго, без единой складки, подушки строго параллельны. Чонгук прислонился плечом к дверному косяку и несколько секунд просто смотрел на это совершенство. Похоже, Сынхо и вправду не пришел ночевать. Эта неопределённость должна была бы царапать, но Чонгук чувствовал только глухую, ватную усталость пополам с тупой пустотой. Он прошёл в гостиную, рухнул на диван, и Шарк тут же запрыгнул следом — тёплый, пушистый комок, пахнущий недавней прогулкой и чем-то неуловимо чужим. Запахом машины Тэхёна, наверное. Щенок ткнулся мокрым носом в ладонь омеги, требуя внимания, и Чонгук машинально запустил пальцы в его мягкую шерсть за ухом. «Он ничего не знает», — пронеслось в голове. И от этой мысли стало спокойно. Омега прикрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло утро: растрёпанный Тэхён, его ленивая ухмылка, то, как он откровенно, по-хозяйски смотрел на омегу за завтраком. И тот момент у подъезда — когда Чонгук, не удержавшись, коротко прижался к нему, чувствуя сквозь одежду тепло чужого тела. Это объятие было мимолётным, почти дружеским, но внутри до сих пор что-то тянуло — как заноза, которую не вытащить. Карман джинсов завибрировал. Чонгук лениво вытащил телефон, мазнул пальцем по экрану: «Ты всегда так целуешь, или это мне так повезло?» Омега фыркнул — тихо, одними уголками губ, и тут же прикусил щёку изнутри, словно кто-то мог увидеть его в этой пустой квартире. Пальцы зависли над экраном, но он так и не ответил. Просто прижал телефон к груди, чувствуя, как нагревается пластик от его собственного тепла. Шарк вздохнул во сне, пошевелил лапой и затих, словно чувствуя настроение омеги. Прошёл почти час. Омега успел принять душ — стоял под горячей водой слишком долго, почти обжигаясь, словно хотел смыть с себя что-то, что уже въелось глубже кожи. Переоделся в домашнее: мягкая футболка, свободные спортивные штаны. Волосы влажные, на висках ещё блестят капли. Он заварил себе чай, сел за кухонный стол и просто смотрел, как пар поднимается от кружки — тонкий, прозрачный, растворяющийся в сером утреннем свете. В замке заскрежетал ключ. Чонгук вздрогнул. Плечи дёрнулись, пальцы сжались на кружке. Шарк навострил уши, приподнял голову, но не залаял — не видел надобности. Дверь открылась мягко, почти бесшумно. Так, как Сынхо всё и делал — без резких движений, без лишнего шума. Сначала появился запах: сандал, мускус, что-то чуть горьковато-древесное, а поверх — слабый аромат уличной прохлады и свежесваренного кофе. — Гук? Ты дома? Голос ровный, с той самой интонацией, которую альфа использовал по утрам в хорошем настроении — когда всё шло по плану, когда омега был на своём месте, когда мир не давал сбоев. Чонгук поднял голову от кружки. Сынхо вошёл в гостиную, и омега замер. В одной руке альфа держал бумажный пакет из их любимой кофейни — крафтовая бумага уже пропиталась жирными пятнами, от него пахло выпечкой, корицей и кофе. В другой руке — букет. Не пышный, не кричащий, но подобранный с идеальным вкусом: белые пионы, веточки эвкалипта, что-то нежно-зелёное. Именно такие цветы Чонгук когда-то, сказал что любит, и с тех пор альфа всегда дарит именно их. Альфа выглядел уставшим, но собранным. Светлая рубашка — та самая, в которой он был вчера, — чуть помята на локтях. Ворот расстёгнут на одну пуговицу ровно настолько, чтобы выглядеть расслабленно, а не небрежно. На запястье — часы, ремешок сидит идеально. Он был похож на человека, который провёл ночь не только за бумагами, но и заодно и в спа. — Уже проснулся? — спросил Сынхо, проходя на кухню. Он поставил пакет на стойку, а букет аккуратно положил рядом, на край, где цветы не мешали, но были на виду. — Я хотел успеть к твоему пробуждению, но задержали. Пришлось ещё и заехать за нашим завтраком. Он говорил легко. Обыденно. Как будто не было ни вчерашнего недовольства с его вопросами, ни той тишины, которая висела между ними последние недели. Чонгук молча смотрел на букет. Капли воды на листьях эвкалипта блестели в сером утреннем свете, и это было так обыденно, что у него скрутило желудок. — Ты… до утра работал? — осторожно спросил он, всё ещё не поднимая глаз. Голос прозвучал ровно, почти бесцветно. Чонгук сам удивился, как ему удалось. — Увы, — Сынхо вздохнул — не наигранно, но и не глубоко. Скорее, с той лёгкой досадой, с какой говорят о погоде, испортившей планы. Он развернул пакет и начал выставлять на стол привезённое: два стакана с кофе — высокие, с фирменными картонными держателями, — и коробочку с круассанами. — С документами по новому проекту полный завал. Я думал приеду пораньше, но поскольку мой омега заждался, по пути купил ему цветы. Нравится? Он поднял взгляд на омегу. Усталый, чуть покрасневшие белки, но тёплый. Почти заботливый. Но не тот. — Да, — тихо ответил Чонгук, принимая из его рук стакан. Картон обжёг ладонь, и это было единственным настоящим ощущением за последние несколько минут. — Мне нравится. Они сели за стол. Сынхо аккуратно, двумя пальцами, переложил круассаны на тарелки — те самые, из свадебного сервиза, заранее подаренного его матерью. Подвинул ближе масло и джем. Всё как обычно. Всё по плану. Чонгук смотрел на свою тарелку. Круассан был поджаристый, слоёный, с золотистой корочкой. От него пахло сливочным маслом и ванилью. Но омега не чувствовал голода. Только лёгкую, тянущую пустоту в животе. — Кстати, — Сынхо откусил кусочек, прожевал не спеша, промокнул губы салфеткой — уголок к уголку. — Сегодня вечером мы ужинаем с моими родителями. Я подтвердил бронь в ресторане. Чонгук замер. Стакан с кофе завис на полпути к губам. — Что? — вырвалось раньше, чем он успел прикусить язык. — Ужин, — спокойно повторил альфа, не глядя на него. Он как раз потянулся за джемом — ложка звякнула о стекло банки. — Ты забыл? Я говорил на прошлой неделе. Папа хочет обсудить последние детали и назначить дату свадьбы. Чонгук молчал. В голове было пусто, а потом — резко, обжигающе — пронеслась мысль: я не помню. Он правда не помнил. То ли Сынхо не говорил, а теперь поставил перед фактом с той самой мягкой непоколебимостью, против которой невозможно возражать. То ли говорил, а Чонгук пропустил мимо ушей, занятый галереей, Шарком… Тэхёном. — Я не… — начал было он, но альфа перебил его, не повышая голоса, даже не меняя интонации: — Родители негодуют из-за того что мы перенесли свадьбу и не назначили новую дату. Я не смог им возразить. Сынхо наконец поднял на него глаза. И в этом взгляде не было ни холода, ни угрозы. Только усталость — настоящая или хорошо сыгранная, омега не мог понять — и странное, почти отцовское снисхождение. — Я уже выбрал для тебя наряд на вечер и также записал тебя в салон на массаж. Мой омега должен ведь безупречно выглядеть. Альфа с улыбкой отпил из своего стакана — спокойно, размеренно. Чонгук смотрел на его пальцы: длинные, ухоженные, с идеально ровными ногтями, держащие картонный стакан так же аккуратно, как он держал всё в этой жизни. Повисла пауза. Чонгук опустил взгляд в свою тарелку, всё ещё не тронув круассан. Масло в маслёнке начало подтаивать, блестело жёлтым. Шарк под столом перевернулся на другой бок, лапой начиная толкать ногу альфы. — И ещё, — Сынхо поставил стакан на стол со стуком, чтобы омега не услышал как тот пытается отцепить щенка от своей ноги.— Я давно хотел с тобой поговорить. По поводу твоей работы. Чонгук медленно поднял голову. Сердце ударилось о рёбра — глухо, предупреждающе. — Что? — Галерея, — альфа отодвинул тарелку и сцепил пальцы в замок, кладя руки на стол. Его поза была открытой, но в этой открытости чувствовалась тяжесть. — Я понимаю, ты её любишь. Но, Чонгук, давай будем реалистами. Он говорил спокойно, размеренно, словно читал заранее заготовленный текст. И от этого размеренного тона у омеги внутри всё сжималось всё туже. — У нас ведь скоро свадьба. — Сынхо чуть наклонил голову, глядя на омегу с лёгкой полуулыбкой — той самой, которая означала «я уже все за тебя решил». — Потом переезд в новую квартиру, обустройство, быт. А там, возможно, и дети. Последнее слово упало, как камень в стоячую воду. Круги расходились где-то под рёбрами. — Я не запрещаю тебе работать, не думай, — альфа мягко улыбнулся, но глаза оставались пристальными, изучающими. — Но эта работа… она отнимает слишком много времени за сущие копейки. Несолидно. Не для моего омеги. Чонгук сжал губы. В висках застучала кровь. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и вязкое — возмущение, страх, протест, — но слова застревали в горле, как рыбьи кости. Сынхо говорил не с ним. Сынхо говорил ему. — Подумай об этом, — альфа поднялся из-за стола. Он обошёл стол, и Чонгук напрягся всем телом ещё до того, как ладонь альфы легла на спинку его стула. Сынхо наклонился — омега замер — и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на его виске. Губы были сухими и прохладными. — Я хочу как лучше, — выдохнул он куда-то в висок Чонгука. — Для нас обоих. Он выпрямился, взял свой стакан с недопитым кофе и направился в сторону спальни. Его спина была ровной, походка — неслышной. Идеальный альфа в идеальном доме. Чонгук смотрел ему вслед, не двигаясь. В груди было пусто, а потом вдруг — резко, как под дых, — накатило осознание: он даже не успел сказать «нет». Он вообще ничего не успел сказать. У двери спальни Сынхо обернулся. — Пойду прилягу на пару часов. А ты пока собирайся, у тебя массаж к обеду. в последнее время ты выглядишь так, будто совсем не спишь. Последние слова упали мягко, но метко. Они повисли в воздухе, и дверь спальни закрылась за альфой с едва слышным, приглушённым щелчком. Чонгук остался сидеть за столом. В кухне было тихо. Только холодильник тихо гудел в углу, да где-то на улице, за закрытыми окнами, проехала машина. Белые пионы на стойке чуть покачивались от движения воздуха, и несколько капель воды скатились по листу эвкалипта — медленно, неумолимо, как слёзы, которые Чонгук не мог себе позволить. Шарк подошёл бесшумно — только когти негромко цокнули по паркету — и положил тяжёлую лохматую голову на колено омеги. Его тёплый язык лизнул неподвижную ладонь. Шершавый, влажный. Чонгук вздрогнул от этого прикосновения, как от оклика, и накрыл голову щенка ладонью. «Ты не один», — говорил этот жест. Но Чонгук никогда ещё не чувствовал себя таким ошеломлённым. Оглушённым. Завёрнутым в подобие заботы, как в шёлковый саван. Золотая клетка, замòк которой защелкивался все сильнее, словно начинал разбивать все надежды омеги без единого громкого звука.***
Собирался омега медленно, без спешки, будто оттягивал момент, когда придётся выйти из квартиры и остаться наедине с собственными мыслями. В спальне Сынхо спал — или делал вид, что спит. Дыхание ровное, глубокое. Чонгук зашел в гардеробную, закрыв дверь за собой но даже так постарался не шуметь: открывал ящики комода осторожно, двумя пальцами, вытащил чистое бельё, лёгкие брюки, свободную льняную рубашку. Всё пастельное, мягкое, как любил Сынхо, — «омега должен выглядеть нежно». Раньше это не так раздражало. Шарк лежал на коврике у кровати, свернувшись в клубок, но стоило Чонгуку шагнуть к двери, как щенок тут же вскочил, засеменил следом, звеня ошейником. Когти зацокали по паркету. — Нет, акуленок, — Чонгук присел, взял пушистую морду в ладони. Шарк смотрел непонимающе, склонив голову набок. — Ты остаёшься. Щенок издал короткий, возмущённый взвизг, как будто хотел сказать: «Ты серьёзно?! С ним?!». — Ш-ш-ш, — омега почесал его за ухом, чувствуя, как пушистое тельце дрожит от желания бежать. — Я ненадолго. Охраняй дом. И не хулигань! Шарк чихнул. Демонстративно. Словно говоря: «Ничего не обещаю». Чонгук улыбнулся помимо воли — впервые за утро — и, быстро поцеловав щенка в макушку, вышел из спальни. Уже закрывая дверь, он услышал, как Шарк с грязными лапами запрыгнул на кровать. На сторону Сынхо. Омега тихо фыркнул и прикрыл за собой входную дверь. Спа-салон находился в пятнадцати минутах езды от их жилого комплекса — в тихом районе, где деревья росли почти вплотную к окнам, а фасады зданий были увиты плющом. Чонгук слышал о нём от папы Сынхо: тот рекомендовал его с энтузиазмом, свойственным омегам их кругов, — «чудесные руки», «полный релакс», «после сеанса ты будешь как новенький, дорогой». Тогда Чонгук вежливо улыбнулся и забыл. Теперь вот — догнало. Внутри пахло чем-то цветочным — не резко, а мягко, обволакивающе. Стойка администратора была пуста, но где-то в глубине играла тихая музыка: фортепиано, шум дождя, едва уловимый шёпот колокольчиков. Всё здесь было призвано успокаивать. Полумрак, приглушённый свет, аккуратные бамбуковые циновки. Идеально. Слишком идеально. — Добрый день! — раздался голос откуда-то сбоку, и Чонгук обернулся. Из-за угла вышел омега — невысокий, стройный, в мягкой серой униформе, которая сидела на нём так, будто была сшита на заказ. Пастельно розовые волосы уложенные чуть небрежно, но в этой небрежности читался стиль. Глаза — живые, цепкие, с искоркой, которую не смогла скрыть даже профессиональная улыбка. Он двигался легко, пружинисто, словно не ходил, а танцевал. — Вы Чон Чонгук, верно? — он мельком глянул в планшет, который держал в руке, но тут же отложил его на стойку, как ненужную формальность. — Меня зовут Чимин. Я ваш массажист. — омега резко перешел на шепот. — И, между нами, новенький. Так что если я вдруг ошибусь и вместо спины буду массировать вам совесть, дайте знать. Чонгук моргнул. Он ожидал кого угодно — чопорной дамы в медицинской маске, вежливого молчаливого специалиста, — но не этого живого, улыбающегося омегу с лёгким налётом самоиронии. — Это мой первый сеанс в этом салоне, — пробормотал Чонгук, чувствуя себя чуть неловко. — О, тогда у нас с вами кое-что общее! — Чимин просиял и сделал приглашающий жест в сторону коридора. — Никто из нас не знает, чего ожидать. Но обещаю — больно не будет. По крайней мере, со стороны массажа. За психотерапию я не ручаюсь. Он подмигнул — легко, по-дружески, — и Чонгук неожиданно для себя выдохнул. Плечи, которые он держал поднятыми всю дорогу, чуть опустились. Кабинет оказался небольшим, но уютным — приглушённый свет, массажный стол с чистым бельём, полка с маслами и ароматическими свечами. Где-то в углу работал увлажнитель воздуха, выпуская тонкую струйку пара, от которой в полумраке образовывалось лёгкое облачко. — Располагайтесь, — Чимин кивнул на стол и отвернулся к полке, перебирая баночки. Его пальцы порхали над склянками: лаванда, мята, что-то с имбирём, что-то с сандалом. — Есть предпочтения по маслу? Или доверитесь моему носу? Он у меня, кстати, профдеформирован — чувствую всё. Даже то, что вы не выспались. Чонгук замер на полпути к столу. — Это так заметно? — Ну, — Чимин обернулся через плечо и окинул его быстрым, но тёплым взглядом, — вы вошли с прямой спиной, а плечи при этом подняты к ушам. Это противоречит анатомии. И выглядит так, будто вы несёте на себе что-то тяжёлое. Я угадал? Чонгук не ответил. Просто отвёл взгляд, начал расстёгивать пуговицы на рубашке. — Так, — Чимин тут же сменил тон на более лёгкий, заметив его неловкость, — не буду лезть. Я вообще болтливый, вы привыкайте. Если вам неприятно — скажите, я замолчу. Или могу петь. Говорят, у меня неплохой вокал. Правда, соседи по общежитию утверждают обратное, но я уверен что они просто завидуют. Чонгук фыркнул — тихо, почти беззвучно, но уголки губ дрогнули. — Пойте, — сказал он, укладываясь на стол лицом вниз. — Всё лучше, чем тишина. — О, у нас тут любитель исскуства! — обрадовался Чимин. — Ладно, уговорили. Но предупреждаю: репертуар у меня странный. От колыбельных до любовных баллад. Он налил в ладони масло, с запахом апельсина, растёр, чтобы согреть, — и первые прикосновения были осторожными, почти невесомыми. Ладони легли на плечи Чонгука, и омега вздрогнул. — Холодно? — тут же спросил Чимин. — Нет, — выдохнул Чонгук. — просто запах масла… приятный. — Расслабьтесь, — голос массажиста стал чуть ниже, мягче, но не потерял своей лёгкости. — Я чувствую, у вас тут… — его пальцы нашли узел под левой лопаткой, — целый бронежилет из напряжения. Вы с ним давно ходите? Чонгук закрыл глаза. Под веками почему-то защипало. — Давно, — признался он шёпотом. Чимин ничего не сказал. Только начал работать — мягко, но уверенно, разминая забитые мышцы, находя точки напряжения, которые, казалось, прятались годами. И от этого молчаливого принятия в груди у Чонгука что-то начало отпускать — медленно, неохотно, как лёд, который наконец тронулся с места. — У вас очень отзывчивое тело, — заметил Чимин через пару минут, и в его голосе слышалась искренняя теплота. — Оно хочет расслабиться. Просто кое-кто запретил ему это делать. — захихикал омега, намекая на самого Чонгука. Чонгук сглотнул ком в горле. — Вы всегда так… читаете клиентов? — Только тех, кто интереснее, чем их медицинская карта, — Чимин хмыкнул, но тут же сменил интонацию на более мягкую. — Не бойтесь. Я не кусаюсь. И то, что говорю, остаётся в этом кабинете. Можете считать меня… ходячим дневником. С тёплыми руками. — С тёплыми руками, — эхом повторил Чонгук, и в его голосе впервые за этот сеанс послышалось что-то похожее на улыбку. — Это важно. — О, ещё как! — Чимин перешёл к шее, и его пальцы нашли ещё один узел — прямо у основания черепа. — Холодные руки — это профессиональный провал. Меня бы уволили в первый же день. А я, знаете ли, планирую тут задержаться. — Планы — это хорошо, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как тепло от массажа разливается по всему телу. — У меня тоже были планы. Чимин на секунду замер, но тут же продолжил движение, не давая паузе стать неловкой. — Планы имеют свойство меняться, — сказал он легко, но без фальшивой бодрости. — Иногда это к лучшему. Иногда — нет. Но знаете, что я заметил? — Что? — Самое трудное — это разрешить себе выбрать: принять ли эти изменения или пересечь. Чонгук молчал. Под веками всё ещё жгло, но теперь к этому добавилось что-то ещё — странное, непривычное чувство. Будто кто-то впервые за долгое время сказал: «ты имеешь право». Чимин, кажется, понял, что перешёл черту, и тут же отступил на шаг — в прямом и переносном смысле: — Ладно, хватит философии. Давайте я лучше расскажу вам про своего дедушку. Он считает, что я работаю «мальчиком по вызову» — массажистом то есть. — громкий смех омеги отразился эхом в воздухе. — И каждый раз, когда я приезжаю, спрашивает: «Ну что, Чимин-а, хорошие мальчики тебе попадаются?» Я пытался объяснить, что это спа-салон, а не эскорт, но он не верит. Говорит, у меня «слишком счастливое лицо для такой работы». Чонгук тихо рассмеялся — по-настоящему, впервые за день. — И что вы отвечаете? — Говорю: «Деда, ко мне попадают только хорошие мальчики.» Он крестится и идёт ставить чайник. Они оба рассмеялись — и в этом смехе растворилось что-то, что висело между ними с первой минуты. Напряжение. Настороженность. Чонгук вдруг понял, что лежит с закрытыми глазами, а плечи — те самые, что были подняты к ушам — теперь лежат на столе, тяжёлые и расслабленные. — Спасибо, — тихо сказал он. — За дедушку? — переспросил Чимин, хотя явно понял, что омега имеет в виду. — За всё. Массажист ничего не ответил. Только его руки на секунду задержались на плечах Чонгука — лёгкое, почти невесомое пожатие, которое говорило: «я услышал». Когда сеанс закончился, Чонгук одевался медленно, не торопясь возвращаться в мир, где его ждал Сынхо, ужин с его родителями и букет пионов на кухонном столе. Чимин ждал у двери, прислонившись к косяку и что-то набирая в телефоне. — Если захотите ещё раз — просто попросите меня на ресепшене, — сказал он, не поднимая глаз. — Я новенький, так что у меня пока мало клиентов. Буду рад. — Обязательно, — ответил Чонгук, и сам удивился тому, что это прозвучало искренне. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся. — Чимин? — М? — Ваш дедушка прав. У вас слишком счастливое лицо для просто работы. Массажист поднял глаза, и его улыбка стала чуть шире, чуть теплее, — уже не профессиональной, а настоящей. — Я знаю, — сказал он. — Берегите себя, Чонгук. И передайте привет тому, от кого вы так тщательно прячете свои улыбки. На обратной дороге Чонгук решил пройтись по парку. Внутри него царила тишина. Но это была другая тишина — не та, что душила утром. В ней было пространство. И в этом пространстве, как в только что расправленных плечах, было чуть больше воздуха. Где-то на задворках сознания мерцала мысль: «Разрешить себе выбрать». Он ещё не знал, что именно. Но впервые почувствовал, что имеет на это право.***
В клубе «Haze» было тихо — той особенной, плотной тишиной, какая бывает только в заведениях, живущих ночной жизнью. Днём они как обычно спят, как хищники перед охотой. Свет приглушён, барная стойка пуста, бокалы перевёрнуты вверх дном на чёрных полотенцах. Где-то на кухне гремели кастрюлями, а из подсобки доносился чей-то смех — персонал готовился к вечеру. Тэхён сидел в своём кабинете на втором этаже, откуда через панорамное окно просматривался весь танцпол. Вернее, должен был сидеть — работал над документами, проверял заявки, утверждал меню на следующую неделю. По факту же он полулежал в кресле, закинув ноги на край стола в тяжёлых ботинках, и вертел в пальцах ручку. Документы не трогались. Мысли тоже никуда не двигались. Они застряли в одном моменте, прокручивая его снова и снова: Чонгук спит, уткнувшись лицом в его плечо. Чонгук поправляет одежду на завтраке. Чонгук выходит из машины, коротко прижимаясь к нему у подъезда. — Ты всё ещё здесь? — раздался голос от двери. Юнги стоял, прислонившись плечом к косяку, со стаканом чего-то холодного в руке. Бровь изогнута в привычной ироничной манере, но глаза — цепкие, всё подмечающие. Альфа вошёл не спрашивая разрешения, плюхнулся на диванчик у стены и вытянул ноги. — А где мне ещё быть? — Тэхён не поднял глаз от компьютера. — Ну, мало ли. Может, ты уже переехал в тот жилой комплекс своего омеги, — Юнги хмыкнул. — Говорят, там неплохие квартиры. Просторные. Для двоих. — Для троих. Шарка забыл. — Ах да, прошу прощения, — Юнги склонил голову в шутливом поклоне. — Собака — это важно. Собака — это уже семья. Тэхён фыркнул, но уголки губ предательски дрогнули. Он отложил гитару и наконец сел ровно, потянувшись к стакану с водой. — Ты чего пришёл? — спросил он, не оборачиваясь. — Проверить, не наделал ли ты глупостей, — Юнги отпил из своего стакана, глядя на Тэхёна поверх края. — Ты утром был слишком счастливый. Меня это нервирует. — Я всегда счастливый. — Нет. Обычно ты просто самодовольный. А сегодня ты был… — Юнги прищурился, подбирая слово, — …сияющий. Как лампочка. Я даже испугался. Тэхён рассмеялся — коротко, хрипловато, но искренне. Он откинулся в кресле и на секунду прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Чонгука — его чуть смущённая улыбка, после того как они поцеловались. — Это было хорошее утро, — сказал он тихо. — Да ладно? — Юнги изобразил изумление. — Я думал, ты просто выспался. А тут, оказывается, целое «хорошее утро». С горячими подробностями? — Без. — Жаль. Я люблю подробности. Тэхён открыл глаза и посмотрел на друга. Тот сидел развалившись, но в его позе чувствовалось напряжение — Юнги всегда так делал, когда хотел что-то сказать, но не решался. — Выкладывай, — сказал Тэхён. — Что? — Ты пришёл не ради шуток. Я тебя тоже хорошо знаю. Юнги помолчал секунду, потом пожал плечами. — Просто хотел убедиться, что ты понимаешь, во что ввязываешься, — он поставил стакан на стол и подался вперёд, опираясь локтями о колени. — Он помолвлен. Его альфа — не просто какой-то парень с улицы, а Чо Сынхо. У него репутация, связи, деньги. И он не тот, кто легко отдаёт своё. — Я знаю, — спокойно ответил Тэхён. — И?.. — И ничего. — Тэхён поднялся с кресла, прошёлся к окну. Внизу, на тёмном танцполе, уборщик протирал пол. — Я не собираюсь с ним воевать. По крайней мере, не так, как ты думаешь. — А как? — Я просто… — он замялся, подбирая слово, — …буду рядом. Юнги молчал. Потом тихо хмыкнул и покачал головой: — Он тебе нравится. — Я знаю. — Нет, Тэхён. Ты влюблен. Это другое. Тэхён не ответил. Он смотрел в окно, но видел не пустой танцпол, а балкон на шестом этаже жилого комплекса, где стоял ночью, глядя на тёмные окна. Юнги поднялся с дивана, подошёл ближе и встал рядом. — Ладно. Я просто хотел сказать: будь осторожен. Не влезай в это с головой, если не готов к тому, что будет больно. — Я готов, — ответил Тэхён, не раздумывая. — Вот именно, это меня и пугает. Они постояли так ещё минуту, глядя в окно. Потом Тэхён встряхнулся, словно сбрасывая с себя чужие слова, и повернулся к другу: — Кстати, мне нужен контакт того дизайнера. Ну, который делал наш бар зимой. Юнги моргнул. — Зачем тебе дизайнер? Бар переделывать собрался? — Нет. Квартиру. — Квартиру? — Юнги нахмурился. — У тебя пентхаус в идеальном состоянии. Что там переделывать? — Всё, — коротко ответил Тэхён, и в его голосе прозвучало что-то, от чего Юнги прищурился ещё сильнее. Спустя час Тэхён уже стоял посреди собственной гостиной и хмуро разглядывал стены. Пентхаус действительно был шикарным — двухуровневый, с панорамными окнами во всю стену, бетонными поверхностями и дизайнерской мебелью. Тэхен его купил на первые честно заработанные деньги и был очень доволен собой. Но сейчас, глядя на свою квартиру, альфа видел не стиль, а… холод. Пустоту. Он вспомнил, как Чонгук сидел на этом диване — в его футболке, с припухшими от поцелуев губами, подобрав под себя ноги. Как он смотрел на лестницу, ведущую в спальню. Как сказал: «У тебя тут… просторно» — и в этом слове Тэхён тогда не расслышал ничего особенного. А теперь вдруг услышал. Слишком просторно. Слишком пусто. Слишком для одного. «Я, блять, гнездо вью», — пронеслось в голове, и он фыркнул от собственной глупости. Но эта мысль не ушла. Она сидела где-то под рёбрами, тёплая и колючая одновременно. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Юнги: контакт дизайнера и короткая приписка — « Пойдешь сегодня вечером в ресторан «Альт», я назначил тебе встречу с тем дизайнером.» Тэхён посмотрел на адрес. Ресторан «Альт» — дорогой, пафосный, с живой музыкой и панорамным видом. Не его стиль. «Ладно, — подумал он, убирая телефон в карман. — Съезжу. Переговорю. Быстро.» Он накинул лёгкий пиджак поверх белой футболки, поправил волосы перед зеркалом и, уже выходя, бросил взгляд на диван, где ещё сегодня утром спал Чонгук. Он не знал, что ждёт его в ресторане. Не знал, кто ещё будет там этим вечером. Но внутри что-то дрогнуло — предчувствие, от которого перехватило дыхание.***
После массажа и прогулки, Чонгук наконец пришел домой. В квартире пахло кофе и одеколоном Сынхо. Шторы в гостиной уже были раздвинуты, впуская серый дневной свет, а на спинке дивана, раскинув лапы в разные стороны, дрых Шарк. Рядом, на полу, валялся растерзанный галстук — на этот раз другой, не тот, что щенок стащил в прошлый раз. Этот был тёмно-синий, в мелкий рубчик. Судя по следам зубов и влажным пятнам, Шарк успел не только пожевать его, но и повалять по полу, и, кажется, попытаться зарыть в горшок с фикусом. — Шарк, — тихо позвал Чонгук, и щенок тут же вскинулся, заколотил хвостом по диванной подушке. Ни капли раскаяния. Только гордость охотника. — Твой пёс, — раздался голос Сынхо откуда-то из спальни, — сегодня особенно продуктивен. Чонгук замер на полпути. — Ты уже проснулся? — Час назад. — Альфа вышел в гостиную, уже наполовину одетый: брюки со стрелками, светлая рубашка, запонки в руке. Он был свеж, выбрит, гладко причёсан — как будто и не спал вовсе. — Я хотел его выгулять, но он решил, что мой галстук справится лучше. Шарк, услышав это, демонстративно зевнул и отвернулся, сморщив нос. — Он… извини, — Чонгук присел, подбирая с пола остатки галстука. — Я куплю новый. — Не надо. — Сынхо подошёл ближе, забирая испорченную вещь из его рук. Их пальцы соприкоснулись — у альфы они были сухие и прохладные. — Это всего лишь галстук. Он бросил его в мусорную корзину — точно, без сожаления. Чонгук проследил за этим движением взглядом, чувствуя странный укол. — Нам пора собираться, — сказал альфа, поворачиваясь к спальне. — Твоя одежда в гардеробной. Курьер привёз полчаса назад. Чонгук открыл рот, но ничего не сказал. Просто кивнул. В гардеробной пахло свежей тканью и чем-то едва уловимо цветочным — от букета, который Сынхо, видимо, уже успел поставить в вазу в спальне. На вешалке, заботливо расправленный, висел наряд: брюки из плотной ткани пудрового цвета и удлинённый пиджак без лацканов, с едва заметным атласным отливом на воротнике. Ткань переливалась в приглушённом свете гардеробной, как бутылочное стекло, найденное на берегу моря. Под пиджаком — простая, но безупречного кроя водолазка цвета топлёного молока. Никаких украшений, кроме броши — маленькой, в виде веточки с тремя оливковыми листочками из матового серебра. Она крепилась у ворота, на месте, где обычно носят булавку. Чонгук провёл пальцами по ткани. Он был прохладным, почти ледяным на ощупь. Вкус Сынхо был безупречен. В этом наряде Чонгук будет выглядеть как драгоценность в оправе — красиво, дорого, совершенно… и полностью безлико. Он одевался медленно, глядя на себя в высокое зеркало. Водолазка обняла горло мягко, но плотно, как будто напоминая: «не говори лишнего». Брюки сели точно по фигуре — конечно, Сынхо знал его размеры до миллиметра. Пиджак лёг на плечи, как вторая кожа, и Чонгук застегнул его на одну пуговицу — ту самую, что позволяла ткани свободно ниспадать, открывая линию бёдер. Брошь он прикрепил сам — долго, стараясь попасть точно в невидимую точку, которую рассчитал Сынхо. Из зеркала на него смотрел красивый омега. Ухоженный, безупречный, с уложенными волосами и макияжем. На запястье — тонкий серебряный браслет. В мочках ушей — крошечные жемчужины. Помолвочное кольцо на пальце. Всё идеально. И всё чужое. Шарк, лежавший на коврике у двери, поднял голову и тихо заскулил. Будто понял, что хозяин куда-то собирается. Омега присел перед ним, взял пушистую морду в ладони. Щенок лизнул его в нос — коротко, шершаво, отчаянно. — Обещай что будешь вести себя хорошо, — прошептал омега. — Я буду по-настоящему ругаться если ты устроишь бунт в ресторане. Шарк тихо фыркнул. — Шарк остаётся, — раздался голос Сынхо из прихожей. Не предложение. Утверждение. Чонгук выпрямился, одёрнул пиджак словно хотел возразить, но не оборачиваясь, вышел из спальни. В коридоре Сынхо уже ждал его — в идеально сидящем костюме цвета тёмного графита, с платиновыми запонками и тем самым выражением лица, которое Чонгук когда-то принимал за уверенность, а теперь — за что-то совсем другое. Альфа окинул его взглядом — от броши до кончиков туфель. — Этот цвет тебе к лицу, — сказал он. — Я знал. Чонгук опустил глаза. Сынхо подал ему руку. — Пойдём. Отец не любит опоздания.***
Ресторан располагался на крыше небоскрёба в центре города — того самого, где стекло и бетон сливались в холодную, величественную красоту. Панорамные окна выходили на вечерние огни, и город внизу казался россыпью золотых монет, рассыпанных по чёрному бархату. Внутри царил приглушённый свет — тёплый, но скорее статусный чем уютный. Белые скатерти, живые цветы в низких вазах, струнный квартет где-то на антресолях — музыка лилась тихо, почти незаметно, как аромат дорогого парфюма. За столиками сидели люди из тех, кто не смотрит на цены в меню — не потому что они высокие, а потому что это не имеет значения. Чонгук шёл чуть позади Сынхо, чувствуя, как мягкий ковёр под ногами гасит шаги. Пиджак сидел идеально, но ему казалось, что он затянут в корсет. Или в смирительную рубашку. Их столик находился в угловой части зала, у окна. Два человека уже сидели там. Отец Чо Джи Хун поднялся первым. Высокий, с военной выправкой, несмотря на штатский костюм. Его волосы были тронуты сединой на висках, а черты лица — резкие, словно высеченные из камня, — почти полностью повторялись в сыне. Та же линия челюсти. Тот же прищур. Только взгляд тяжелее. — Сынхо, — он коротко пожал руку сыну. Потом перевёл взгляд на Чонгука: — Чонгук, рад тебя видеть. Голос был ровный, без тепла, но и без холода. Просто констатация факта. Папа Чо Ши Вон остался сидеть, но поднял глаза на омегу с мягкой, отработанной улыбкой. Он был красив той самой красотой, которая не зависит от возраста — ухоженный, в блузке и с шёлковым платком на шее. Его волосы цвета мёда были уложены в элегантную волну, а кольцо на пальце — с камнем в тон платку — поблескивало в свете свечей. — Чонгук, дорогой, — произнёс он мелодичным голосом, протягивая руку для лёгкого пожатия. — Ты сегодня ослепительно выглядишь! — Спасибо, — тихо ответил Чонгук, присаживаясь на место, которое ему указал Сынхо. — Это Сынхо выбрал. — У Сынхо отменный вкус, — заметил отец, и в его устах это прозвучало не как комплимент сыну, а как констатация очевидного. — С этим он пошёл в меня, — папа улыбнулся чуть шире, но глаза остались внимательными, изучающими. — Присаживайтесь. Мы заказали аперитив. Шабли, кажется? Или ты предпочитаешь что-то другое, Чонгук? — Шабли подойдёт, — ответил омега, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сынхо сел рядом с ним, но не вплотную — на расстоянии, которое было идеально для пары, но недостаточно для близости. Его локоть почти касался локтя Чонгука, но именно «почти». Первые минуты прошли за лёгкими, ни к чему не обязывающими разговорами. Погода, пробки, новый проект Сынхо. Папа Сынхо расспрашивал омегу о спа-салоне, а Чонгук старался отвечать односложно, но вежливо, чувствуя себя актёром в пьесе, где ему забыли дать сценарий. Отец больше молчал, изучая омегу поверх бокала. Его взгляд был спокойным, но тяжёлым — как будто он взвешивал каждое слово, каждый жест, каждую паузу. Закуски принесли быстро — тартар из лосося, что-то с трюфельным муссом, крошечные брускетты, которые исчезали в два укуса. Чонгук ел механически, не чувствуя вкуса. Ему казалось, что даже рыба во рту превращается в картон. — Мы так редко видимся, — папа отложил прибор и промокнул губы салфеткой. — Обсуждение вашей предстоящей свадьбы хороший повод. Как идёт подготовка? — По плану, — ответил Сынхо, не дав Чонгуку открыть рот. — Банкетный зал у причала, мы его скоро утвердим. Пригласительные на следующей неделе отправят в печать. Цветы, музыка, меню — всё согласовано. — А медовый месяц? — папа Сынхо перевёл взгляд на Чонгука. — Куда вы хотите поехать? Чонгук замешкался с ответом. Он вообще не думал о медовом месяце. О свадьбе — да, но о том, что будет после… — Мы ещё решаем, — снова вмешался Сынхо. — Я предлагал Европу. Чонгук хочет что-то более уединённое. — Бали, — тихо сказал омега, вспомнив, как однажды листал журнал в галерее. — Там очень красиво. — Бали, — повторил Ши Вон с мягкой улыбкой. — Очень романтично. Там высокая влажность, правда. Но для молодожёнов это не помеха. Отец отпил из бокала и впервые за вечер обратился напрямую к Чонгуку: — Ты всё ещё работаешь в галерее? Вопрос прозвучал как будто невзначай, но в нём было что-то, от чего у омеги внутри всё сжалось. — Да, — ответил он, стараясь сохранять спокойствие. — Пока да. — «Пока»? — отец приподнял бровь, переведя взгляд на сына. — Мы обсуждали это, — ровно сказал Сынхо. — После свадьбы у Чонгука будет слишком много обязанностей. Галерея… отнимает много времени за несоразмерную плату. Это не серьёзно. — Я ещё не принял решение, — голос Чонгука прозвучал чуть громче, чем он хотел. Сынхо бросил на него короткий взгляд. Не злой. Предупреждающий. Папа мягко улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Понимаю. Перемены — это всегда непросто, — он наклонил голову чуть набок, разглядывая Чонгука. — Но иногда они необходимы, так ведь? Семья — это работа. И она требует… определённых жертв. — Жертв, — эхом повторил Чонгук, и это слово повисло в воздухе как что-то липкое. — Не жертв, — поправил Сынхо, беря его за руку — мягко, но крепко. — Приоритетов. Отец кивнул, удовлетворённый ответом сына. Папа снова улыбнулся и перевёл разговор на другую тему — кажется, на ремонт в их загородном доме. Чонгук смотрел на свою руку в руке Сынхо. На то, как аккуратно, собственнически лежали его пальцы поверх его. И чувствовал, как с каждым словом, с каждым «мы», с каждым «после свадьбы» в его груди сворачивается что-то тугое и горячее, что нельзя было выпустить наружу. Тэхён вошёл в ресторан без опозданий — просто потому, что опоздание было бы слишком в его духе, а сегодня он решил, что хватит быть предсказуемым. Дресс-код «Альт» был строг, но Тэхён обошёлся с ним как с досадным недоразумением. Чёрные брюки свободного кроя, базовая белая футболка, поверх пиджак, который сидел идеально, но каким-то чудом всё равно выглядел вызывающе. Кроссовки ступали по ковру почти бесшумно. Метрдотель проводил его к столику в другом конце зала, где уже ждал дизайнер — молодой альфа с взъерошенными светлыми волосами и планшетом в руках. Тэхён пожал ему руку, сел спиной к залу и заказал виски. — Тэхён, говорят, хочешь переделать свой пентхаус? — начал дизайнер, открывая портфолио. — Это серьёзный проект. Что именно тебя не устраивает? — Всё, — коротко ответил Тэхён. — Хочу больше света. Больше дерева. Может, камин. И лестницу на второй этаж поменять — она звучит гулко, как в музее. Дизайнер кивал, делая пометки, но Тэхён слушал его вполуха. Что-то тянуло его изнутри — странное, необъяснимое беспокойство. Как будто в зале был кто-то, кого он должен увидеть. Он обернулся. И замер. В противоположном конце зала, у панорамного окна, спиной к нему сидел человек. Тёмные уложенные волосы, пудровый пиджак обнимает плечи, тонкая рука лежит поверх белой скатерти. Даже со спины, даже на расстоянии, даже в этом свете Тэхён узнал его — по наклону головы, по линии шеи, по тому, как тот трогает невидимую складку на скатерти. Чонгук. В груди что-то ухнуло. Сердце ударилось о рёбра — раз, другой, третий, — и замерло где-то в горле. Тэхён смотрел, не в силах отвести взгляд: как омега чуть наклоняется к альфе, как тот держит его за руку, как напротив сидят двое — должно быть, родители. Явно не Чонгука. Сынхо. Его рука поверх руки омеги. Его уверенный профиль. Его отец с тяжёлым взглядом и папа с холодной улыбкой. «Они точно обсуждают свадьбу», — понял Тэхён, и эта мысль резанула так остро, что он на секунду стиснул зубы. Пальцы сжались вокруг стакана с виски, но он не выпил. Просто держал, чувствуя, как холод стекла обжигает ладонь. — Эй, ты в порядке? — спросил дизайнер, заметив его состояние. — Да, — хрипло ответил Тэхён, не оборачиваясь. — Продолжай. Но он не слышал ни слова из того, что тот говорил. Он видел только Чонгука — его напряжённую спину, то, как он почти не ест, как его плечи чуть опущены, как будто он пытается стать меньше, незаметнее, спрятаться в этом безупречном костюме и безупречном ресторане. И в этот момент Чонгук, словно почувствовав чужой взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. Чонгук замер. Бокал в его руке дрогнул, пролив каплю белого вина на скатерть. Сынхо что-то сказал ему, но омега не услышал. Он смотрел через весь зал на Тэхёна — на его взъерошенные волосы, на руку сжимающую стакан с виски, на горящие глаза, которые, казалось, видели его насквозь. Внутри всё оборвалось. Плечи сами опустились ещё ниже. Голова чуть склонилась, будто под невидимой тяжестью. Он не мог выдержать этот взгляд. Не здесь. Не перед ними. Омега отвернулся. Тэхён видел это и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. Боль, смешанная с бессилием. И с абсолютной, кристальной ясностью: «Я не могу сидеть и смотреть на это». Он отставил виски и поднялся из-за стола. — Извини, — бросил он дизайнеру. — Я сейчас вернусь. Альфа шёл через зал не спеша — не как хищник к добыче, а как человек, который привык, что пространство само расступается перед ним. В его походке не было угрозы, но была та самая ленивая уверенность, от которой у людей с безупречными манерами почему-то начинает дёргаться глаз. Чонгук заметил его движение боковым зрением — слишком поздно. Он смотрел в свою тарелку, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла, и не мог заставить себя поднять глаза. «Пожалуйста, не подходи», — стучало в висках. Но шаги приближались. — Чо Сынхо, — раздался голос над столиком. Глубокий, с лёгкой хрипотцой, абсолютно спокойный. — Мир так тесен. Сынхо поднял голову. Если он и удивился, то не показал этого — ни единым мускулом. Только пальцы, сжимавшие ножку бокала, на секунду напряглись сильнее, а взгляд упал на омегу. Но голос остался ровным: — Ким Тэхён. Не ожидал тебя здесь увидеть. — Я тоже, — Тэхён позволил себе лёгкую усмешку и перевёл взгляд на старших. — Прошу прощения, что прерываю. Просто увидел знакомое лицо и не мог не поздороваться. У нас с вашим сыном общий проект. Отец Чо Джи Хун окинул его взглядом — таким, каким обычно оценивают непредвиденную статью расходов: с холодным любопытством и лёгкой досадой. — Проект? — переспросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Ким Тэхён, владелец «Haze», — Сынхо отложил прибор и выпрямился. — Мы сдаём ему помещение под лаунж-зону в новом комплексе. Я не знал, что ты знаком с моей семьёй, — последняя фраза была адресована Тэхёну, и в ней сквозило что-то, похожее на предупреждение. — Я и не знаком, — Тэхён развёл руками с обезоруживающей улыбкой. — Но теперь, кажется, знакомлюсь. Папа Чо Ши Вон, до этого момента молча изучавший незнакомца с выражением вежливого интереса, чуть склонил голову набок: — О, так вы и есть тот самый Ким Тэхён? Я слышал о вашем клубе. Говорят, у вас очень… неординарное заведение. — Благодарю, — Тэхён слегка поклонился, и в этом поклоне было ровно столько иронии, чтобы позлить Сынхо, но недостаточно, чтобы оскорбить его папу. — Я предпочитаю слово «атмосферное». — Владелец ночного клуба, — произнёс отец, и это прозвучало как вердикт. Не одобрение. Не осуждение. Просто классификация. — Собственно, поэтому я и здесь, — Тэхён не дал паузе затянуться. — У меня встреча с дизайнером. Решил немного переделать свою обитель. Захотелось чего-то… более уютного. Он произнёс это слово — «уютного» — и на долю секунды его взгляд скользнул к Чонгуку. Тот всё ещё сидел, опустив голову, сжимая край скатерти пальцами, и в этом жесте было столько подавленного напряжения, что Тэхён физически ощутил его в груди. — Что ж, — Сынхо взял бокал в руку, — удачи с ремонтом. Это было не пожелание. Это была точка. — Спасибо, — Тэхён кивнул. Потом, словно вспомнив о чём-то, повернулся к Чонгуку — впервые за весь разговор посмотрев на него прямо. — Добрый вечер, Чонгук. Мы, встречались на презентации, помните? Чонгук наконец поднял глаза. В них плескалось всё сразу — страх, мольба, искра гнева на его безрассудство и что-то ещё, совсем глубоко, спрятанное, но не исчезнувшее. — Да, — тихо ответил он. — Встречались. — Приятно снова вас видеть, — Тэхён улыбнулся — легко, ничего не значаще, — но в этой улыбке для Чонгука было спрятано сообщение: «Я знаю». Альфа отступил на шаг. — Приятного вечера. И — простите ещё раз за вторжение. Развернулся и пошёл обратно к своему столику, чувствуя спиной взгляд, который жёг между лопаток, словно прикосновение. Чонгук смотрел ему вслед. Плечи омеги всё ещё были опущены, но теперь в этой позе появилось что-то новое — не только страх, а какое-то отчаянное, спрятанное глубоко облегчение. Словно он только что увидел проблеск света в туннеле, где даже не надеялся его найти. — Странный человек, — заметил папа, когда Тэхён отошёл достаточно далеко. — Но в нём что-то есть. Какая-то… харизма. — Он байкер, — сухо сказал Сынхо. — И владелец клуба с сомнительной репутацией. Харизма — это лишь часть его бизнеса, папа. — Бизнес есть бизнес, — отец отпил из бокала. — Ты с ним работаешь — значит, он полезен. Но дружить с такими как он я бы тебе не советовал. Чонгук опустил глаза в тарелку. Ему хотелось крикнуть: «Вы его совсем не знаете!» — но он просто сидел и молча давился куском рыбы, который не мог проглотить. Сынхо снова взял его за руку, и на этот раз его пальцы сжались чуть крепче, чем нужно. — Всё в порядке? — спросил он тихо, наклонившись к омеге. — Да, — солгал Чонгук. — Просто… душно. — Потерпи, — сказал Сынхо. — Скоро поедем домой. И от этого «домой» у омеги скрутило живот сильнее, чем от всего остального. Вскоре Чонгук отлучился под предлогом «освежиться». Он не спрашивал разрешения — просто тихо поднялся, положил салфетку на стол и вышел, чувствуя спиной взгляд Сынхо. Тот ничего не сказал. Возможно, не хотел устраивать сцену при родителях. Возможно, решил дать омеге пару минут передышки — из того самого холодного великодушия, которое душило похлеще прямых обвинений. В холле было тихо и пусто. Ковёр гасил шаги, свет бра был приглушён до тёплого янтарного свечения, а где-то за поворотом негромко переговаривались официанты. Чонгук остановился у высокой колонны, отделанной тёмным деревом, и прижался к ней лопатками. Закрыл глаза. Всего на секунду. — Я не думал что увижу тебя здесь. Голос раздался слева — низкий, знакомый до мурашек. Чонгук вздрогнул и распахнул глаза. Тэхён стоял в паре шагов, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах, поза расслабленная, но взгляд — нет. Взгляд был острый, цепкий, искал что-то на его лице. — Ты с ума сошёл, — выдохнул Чонгук, оглядываясь. — Если они увидят… — Они не увидят. Сынхо сейчас расплачивается по счёту и помогает своему отцу вызвать машину. У тебя минута. Может, две. — Тэхён чуть подался вперёд, коснувшись чужой щеки и его голос стал тише, интимнее: — Как ты? Чонгук открыл рот, чтобы солгать но из горла вырвалось совсем другое: — Мне хочется уехать. Три слова. Коротких, как выстрел. Тэхён сжал челюсти. На скулах заходили желваки. — Я вижу, — он выдохнул, почти беззвучно. — Ты выглядишь как загнанный олень. В этом костюме. С этой… — он мотнул головой в сторону зала, и жест был красноречивее любых ругательств. — Это ужин с семьёй, — сказал Чонгук, и сам услышал, как жалко это прозвучало. — Моей будущей семьёй. — Ты правда так думаешь? — поправил альфа, но без злости. Скорее, с болью. Чонгук опустил глаза. Его пальцы теребили край пиджака — нервно, бессознательно. Тэхён заметил это, и что-то в его лице дрогнуло. Он сделал полшага ближе — не касаясь, но достаточно, чтобы Чонгук почувствовал тепло его тела. — Послушай меня, звёздочка, — сказал он быстро, тихо, — мы не можем стоять тут долго. Но если тебе нужно уйти — я готов устроить нам побег. Чонгук поднял на него глаза. В них стояло что-то, от чего у альфы перехватило дыхание: отчаяние, надежда, страх — всё сразу, сплавленное в один горячий, невыносимый взгляд. — Я не могу, — прошептал омега. — Хорошо, — Тэхён кивнул, принимая. Он развернулся и пошёл обратно в зал — к своему дизайнеру, к недопитому виски, к роли случайного гостя, которой он больше не верил. Чонгук стоял у колонны ещё несколько секунд, чувствуя, как колотится сердце. Потом поправил брошь у ворота, расправил плечи — насколько это было возможно — и вернулся к столу.***
Они ехали домой в тишине. Сынхо вёл машину сам — без шофёра, без музыки, без единого лишнего звука, кроме мягкого гула двигателя и редкого шипения шин по мокрому асфальту. Дождь снова начался — мелкий, противный, он барабанил по крыше, как напоминание. Омега сидел, отвернувшись к окну. Его отражение в тёмном стекле было полупрозрачным, зыбким, как будто он сам становился всё менее реальным. За окном проплывали огни города — размытые, дрожащие в каплях воды. Сынхо молчал. И это молчание было хуже любых слов. Он не смотрел на омегу, но Чонгук чувствовал: альфа думает. Перебирает в голове события вечера. Появление Тэхёна. То, как тот смотрел на Чонгука. То, как он дерзко себя вел с ним. Рука Сынхо лежала на коробке передач — расслабленная, но Чонгуку казалось, что он видит, как побелели костяшки. — Твоим родителям, кажется, понравился ужин, — тихо сказал омега, просто чтобы разбить тишину. Просто чтобы не сойти с ума от этого молчания. — Да, — коротко ответил Сынхо. — Они рады наконец узнать дату свадьбы. Папа сказал что ты будешь ослепителен у алтаря. Чонгук не ответил. Комплимент прозвучал как констатация факта — не как тепло, а как инвентаризация. — Ким Тэхён, — вдруг произнёс Сынхо, и голос его стал на тон ниже, проверяя чужую реакцию. — Он довольно… настойчив в своём внимании, тебе не кажется? — Он просто увидел тебя и подошёл поздороваться, — сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы ведь работаете вместе. — Да. Работаем. — Сынхо сделал паузу, выруливая на светофоре. Красный свет залил салон тревожным алым. — Но мне показалось, он смотрел не на меня. Чонгук сжал руки на коленях. Ногти впились в ладони. — Наверное тебе показалось, — сказал он. Сынхо повернулся к нему — впервые за всю поездку. Его лицо было спокойным, но в глазах что-то мерцало — глубоко, опасно, как тлеющий уголёк под слоем пепла. Квартира встретила их запахом собаки, лёгкого сквозняка и… чего-то ещё. Чонгук, едва переступив порог, понял: что-то не так. В гостиной горел свет. Шарк спал на диване, свернувшись в клубок, и даже не пошевелился при их появлении — обиделся. Рядом с диваном, на полу, лежала подушка. Вернее, то, что от неё осталось. Белый пух был разбросан по всему паркету, как снег, и в этом снегу валялись клочья ткани, обрывки какой-то бумаги и — Чонгук прислонился плечом к косяку, часто задышал — одна кожаная перчатка Сынхо. — О боже, — выдохнул омега, прижимая ладонь ко рту. Сынхо остановился в дверях гостиной. Его взгляд медленно обвёл комнату: диван, пух, перчатка, спящий пёс с кусочком ткани, застрявшим в шерсти на морде. — Твой пёс, — произнёс он спокойно, почти задумчиво, — похоже, праздновал наше отсутствие. — Я уберу, — быстро сказал Чонгук, уже наклоняясь, чтобы собрать перья. — Оставь, — Сынхо подошёл и, взяв его за локоть, заставил выпрямиться. — Утром. Сейчас поздно. Его рука не отпустила локоть. Чонгук замер, чувствуя, как пальцы альфы сжимаются чуть крепче. — Ты сегодня был очень красивый, — сказал Сынхо тихо, и его большой палец медленно погладил ткань пиджака на сгибе локтя. — Я иногда думаю — ты слишком красивый, чтобы отпускать тебя куда-то одного. — Я не… — начал Чонгук, но альфа перебил его, неожиданно поцеловав возле запаховой железы. От которого у омеги раньше подгибались колени, а теперь — холодело в груди. Сынхо медленно развернул омегу к себе. Его руки легли на талию — собственнически и твёрдо. Чонгук почувствовал запах вина и альфьего феромона, который пробирался в лёгкие, как дым. Тяжёлый, настойчивый и требующий подчинения. — У нас так давно не было секса, — произнёс Сынхо. Его ладони сжались на бёдрах Чонгука, притягивая ближе. — Сначала ты болел. Потом я был занят. Но сегодня… Он склонил голову и провёл носом по линии челюсти омеги — медленно, как будто пробовал на вкус. Чонгук застыл. Каждая мышца в его теле напряглась, превратившись в камень. Он чувствовал, как пульс бьётся в горле — часто, испуганно. — Сегодня, — выдохнул Сынхо ему в шею, — я так хочу тебя в своей постели. Его губы коснулись кожи — чуть ниже уха. Руки с талии переместились на поясницу, сжали крепче. Ещё движение — и пиджак бы соскользнул с плеч. Чонгук почувствовал, как горит лицо. Только это был не жар возбуждения. Это был стыд пополам с отвращением. — Сынхо… — прошептал он, упираясь ладонями в грудь альфы. — Пожалуйста… — Что — «пожалуйста»? — Сынхо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Его зрачки были широкими, тёмными, но лицо оставалось спокойным. Почти ласковым. — Ты мой омега. Я твой альфа. Это же нормально. — Я очень устал, — голос Чонгука дрогнул, но он заставил себя не отвести взгляд. — Правда. У меня совсем нет сил. Давай не сегодня. Повисла пауза — тяжёлая, вязкая. Сынхо смотрел на него сверху вниз, всё ещё сжимая руками его бёдра. Его челюсть чуть сжалась, и Чонгук увидел, как на скулах заходили желваки. Но через секунду — через бесконечно долгую секунду — он выдохнул и отпустил. Руки упали с бёдер, и омега едва не пошатнулся. — Хорошо, — сказал Сынхо, отступая на шаг. Голос его был ровным, но в нём сквозило что-то, от чего у Чонгука перехватило дыхание. — Мы еще успеем наверстать упущенное. Он развернулся и пошёл в спальню, даже не взглянув на разгромленную гостиную. Чонгук остался стоять посреди перьев, пуха и обрывков чужой жизни. Его колени дрожали. Шарк, наконец проснувшись, поднял голову и тихо заскулил. Омега присел перед ним, зарываясь пальцами в тёплую шерсть. — Ты мой единственный союзник, — прошептал он, и щенок лизнул его в щёку. Потом, медленно, не зажигая свет, Чонгук прошёл в ванную и плотно закрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной. Его всё ещё трясло — от пережитого напряжения. Омега стянул с плеч пиджак и бросил его на пол, не заботясь, что он помнётся. Достал из кармана телефон. Одно новое сообщение. От Тэхёна. Даже не сообщение — строчка: «Я начинаю тебя ревновать к нему, но успокаиваюсь, когда вспоминаю что он не видит тебя также, как вижу я.» Чонгук прижал ладонь ко рту, чувствуя, как глаза наполняются горячей, отчаянной влагой. Он не ответил. Просто прочитал ещё раз. И ещё. И в эту ночь, лёжа на краю кровати — подальше от Сынхо, который, к счастью, уснул почти сразу, — омега всё ещё чувствовал на бёдрах след от его пальцев. А перед собой видел чужие глаза.
