ab igne ignem

      Кладбище всегда было пустым в это время, даже птицы, казалось, летали стороной, как будто чувствовали, что не стоит тревожить мёртвых. Центральная аллея, вымытая осенними дождями, была идеально чиста, будто выскоблена вручную.              Габриэлла шла медленно, не торопясь. Белые лилии покоились в её руках — большой букет, слишком тяжелый для хрупких запястий, но она не жаловалась. Она могла бы попросить помочь Гедеона, но ей хотелось побыть с ним наедине.              Слишком белые цветы для такой серой земли, для такого скорбного дня. Слишком правильные для него, и всё равно — только они подходили.              Гедеон остался курить у машины. Он редко ходил сюда вместе с Габи, только подвозил её до ворот и ждал там так долго, сколько ей было нужно, не торопя и не говоря ничего. Можно было бы предположить, что он вообще не появляется на кладбище, если бы однажды Габриэлла не застала его, наводящим на могиле порядок. То, что как она предполагала, делали смотрители кладбища, делал её — их — старший брат, стоя перед надгробием на коленях, занимаясь этим, как чем-то обыденным для него, словно бы стараясь позаботиться о нем так, как не смог этого сделать при жизни.              Могила располагалась на краю главной аллеи. Имя на плите — выбито твёрдо, официально:              СКЭРИЭЛ ХИТКЛИФ (ЛОУ)       свободный духом       друг и брат              Последнее добавили позже, после долгих писем, после личного визита Гедеона к императору, когда всё было уже неважно.              Теперь — брат, но уже не живой человек. Теперь — часть хроник, удобная строчка для страниц учебников, чтобы объяснить происходившее семь лет назад безумие.              Семь лет назад она была ребёнком, теперь — нет, и с тех пор будто жила в отложенной весне, в застывшем апреле, когда что-то важное должно было расцвести, но увяло, исчезло, развеялось призрачным дымом, да так, что не поймать.              Он умер быстро. Говорили, почти сразу, не мучаясь и даже толком не осознав, что пришел конец. Тело отдали Гедеону, потом, через полгода, допустили перезахоронение здесь, в Центральном районе. Уступка, запоздалая, как и всё в этой системе.              Габи подошла ближе и опустилась на колени, не заботясь ни о плаще, мазнувшем подолом по сырой земле, ни о боли в сбитых коленях. Она шлепнулась на них пару дней назад, пока бежала по проулкам Запретных земель, и нисколько себя не жалела. Он вырос там, жил на этих улицах, пока не смог заработать на дом ценой своего здоровья и своей души, так имела ли право она жаловаться на такие мелочи?              Букет лёг на надгробие, как прощение и извинения одновременно, которые уже никто не услышит. А сама она просто осталась так, на коленях, слабо улыбаясь ему в пустоту. Только тишина и запах лилий — терпкий, сухой, будто цветы уже начали умирать.              С ветром донесся привычный кладбищенский запах — трава, немного пепла, сырая земля.              Габриэлла улыбнулась коротко, словно услышала в глубине сознания, как он смеётся над этими лилиями.              «Белые цветы, Биби? Серьёзно?»              Теперь он так её не назовёт. Никто уже не назовёт, Биби умерла в одиннадцать, осталась только Габриэлла. Габи. Элла, как звали её в Запретных землях. Но Биби ушла в тот момент, когда она с разбегу врезалась в холле их дома в Гедеона, прижалась к нему, а он опустился к ней, обнял в ответ, и плечи его как-то странно дрогнули, пока он крепко прижимал её к себе, ничего ещё не знающую, но уже понявшую, что случилось что-то непоправимое.              — Знаешь, если бы ты выжил, тебе бы сейчас не дали говорить. Ты бы стал неудобным, и тебя убили бы всё равно, только позже, — говорит она негромко, ровно, а после добавляет. — Они не стоили тебя. Никто не стоил.              Мрамор не ответил. Всё уже было сказано.              Она сунула руку в карман и достала дурацкое пластмассовое колечко в виде божьей коровки. Нашла его в своей старой детской, когда разбирала вещи для переезда. Она хотела подарить его Скэриэлу, когда тот придёт на чаепитие, но вместо чаепития Габи получила вторую самую большую в жизни травму после смерти мамы.              Хотелось уберечь этот маленький дар от порывов ветра, и Габи поддела влажную землю рядом с мраморной плитой пальцами, наплевав на то, что грязь забилась под ногти. Она опустила колечко в маленькую ямку и засыпала его землей, пригладила сверху, словно закапывала в саду «секретик». Она была уверена, что ему понравится.              Набожной Габи никогда не была, не верила в Рай или адское пекло, не верила в жизнь после смерти и в то, что кто-то стал бы наблюдать за живыми после — она верила лишь в пустоту и забвение — но если допустить хоть крошечный шанс, что Скэриэл мог узнать, почувствовать, что по нему ужасно скучают и очень его любят, она хотела бы ему это дать.              Шаги за спиной не удивили. Здесь редко кто бывал, особенно в такое время. Особенно на этой могиле. Только он мог прийти в этот день так бесцеремонно, будто имел на это право.              Габи выпрямилась, не оборачиваясь. Порыв ветра поднял ее волосы, бросил их ей в лицо, и она раздраженно заправила их за ухо.              Голос узнаваемый. Тон, как на официальных приёмах. Он даже скорбел, как полагается императору — тихо, без лишних эмоций.              — Габи…              Она повернулась, глядя равнодушно на ещё одного, третьего, ещё-в-глубине-души-её-брата. Император стоял чуть поодаль, как будто знал, что ближе — нельзя. В нём было что-то чужое, даже манера молчать изменилась.              — Габриэлла, Ваше Императорское Величество, — голос её был ровный, но в нём чувствовалась сталь. — Габи я только для семьи и друзей.              Он вздрогнул едва заметно, но она уловила. Уловила — и отвернулась.              Ей казалось, что он скажет что-то важное. Объяснит. Извинится. Но он молчал. Она улыбнулась пустоте.              Небо висело низко, казалось оно упадёт на них бетонной плитой раньше, чем пойдёт дождь.              Ей ужасно хотелось курить, и она с огорчением вспомнила, как Гедеон вытащил из её пальто пачку и сжал до хруста. Сказал, что не хочет хоронить ее рядом со Скэриэлом и отцом, рассердился, когда она начала спорить, а после замер вдруг и уже тише, миролюбиво выдохнул: «Пожалуйста, Габи. Я куплю тебе никотиновый пластырь, если нужно, только не кури больше.»              Он заботился о ней, словно она была ему не просто сестрой, а самым драгоценным ребенком, и заботился о Готье — этом придурке, которого Габи у себя в мыслях просто не могла называть Киллианом — тоже, хоть и не делал это явно, в основном доставал Люмьера просьбами.              Она снова опустила взгляд на надгробие. Дата смерти теперь особенно глубоко ее ранила. Он был едва старше, чем она теперь, полный стремлений и надежд. Такой юный, такой… Таким он и останется, ему не суждено стать старше, и Габи однажды вырастет и расскажет детям: «Ваш дядя погиб, когда был так молод.» Она обязательно им расскажет, не позволит им вырасти, думая, что он лишь человек с пыльных страниц, который хотел зла.              — Он умер зря, — произнесла она в тишину, не для императора, а для себя. — Все думали, что после революции что-то изменится. Но вы просто сменили фасад. Те же цепи, только позолоченные.              Император стоял поодаль, как чужак. Он смотрел на могилу, будто искал в камне оправдание, но оправданий не было.              — Я знаю, что ты думаешь… — начал он, но она перебила.              — Думаю, вы стали тем, кого он ненавидел. Просто марионетка. Совет крутит вами, как хочет. Вы предали всё, что он считал важным. Думаю, что его жизнь стоила большего, чем эти прилизанные реформы под чужую диктовку.              Ветер снова растрепал её волосы, но она уже не стала их поправлять. Император промолчал, опустил взгляд.              — Я пытался, — сказал он тихо. — Не всё можно сделать сразу. Всё слишком…              Он снова замолк.              — Слишком сложно? — она усмехнулась. — Он умер, чтобы вы попробовали? Чтобы вы выжили и стали декоративным символом у нового Совета?              Он поднял глаза, в них томилось что-то похожее на усталость. На вину.              — Я хотел, чтобы ты была в безопасности, — вздохнул он.              Она склонилась к надгробию, поправляя один цветок, выбившийся из букета, и, не глядя на императора, сказала, меняя интонацию на менее уважительную:              — Я больше не верю в перемены сверху. Я верю только в людей, которых встречаю там, где ты не появишься никогда, потому что боишься. И правильно боишься. Запретные земли ненавидят тебя.              Между ними было шагов шесть, но между ними было и расстояние, которое невозможно пройти.              Она выпрямилась, смахнула таки прядь с лица, позволяя ему увидеть тени под глазами, которые не скрыть ничем. Курить хотелось до дрожи.              Он остался стоять у могилы, а она пошла прочь, тонкая и прямая, как лезвие рапиры, исчезла за поворотом аллеи, оставив ему лишь аромат лилий и ощущение, будто что-то отняли навсегда.

      𓅪

             В Запретных землях всё казалось выцветшим — дома, вывески, лица. Даже дети тут были другими: тише, осторожнее, с глазами, в которых к годам семи таяли последние крохи наивности.              Габриэлла пересекала границу почти по инерции. Она знала, как идти, куда поворачивать, кто стоит на углах и кто за ней наблюдает.              В Доме было по-привычному уютно: запах выстиранного белья, тёплый свет, шум приборов из комнаты, служившей им столовой — она пришла как раз к концу ужина.              Джером теперь держал Дом сам, с парой добровольцев, которые помогали готовить еду и следили за детьми, когда Джером уходил добывать деньги. Когда-то он был приговорён, потом помилован. Император, говорили, хотел «символического жеста».              Габриэллу встречали радостно. Дети бежали, тянули руки, хохотали, как будто эта встреча была самой приятной частью их дня.              — Элла! Элла пришла! — закричала девочка в рваной майке, держа в руках потрепанную Барби.              — Ты обещала сказку! И игру, помнишь? Про дракона! — подбежал к ней мальчик, у которого всё лицо было в пятнах от краски.              Она засмеялась, впервые за последние дни по-настоящему. Села на пол, позволила себе быть лёгкой, простой. Дети заплетали ей волосы, теребили подол, кто-то уселся к ней на колени.              — Ты теперь волшебная, — шептала крошечная девочка с косичками, вставив в пряди Габриэллы бумажный самодельный цветочек. — Мама рассказывала, что бывают такие… добрые феи. Ты фея цветов!              Габи читала им вслух старую, потёртую книжку с пожелтевшей от времени бумагой. Сказка была о великане, который построил дом, где было место для всех — даже для самых странных и забытых.              Читала ровно, голос не дрожал, но на последней странице она замолчала. Горло предательски сжалось. Сказку про великана впервые прочитал ей Скэриэл. Он читал её ей много раз, потому что она просила снова и снова, и выучил её наизусть быстро, стал дополнять разными деталями, и добрый великан в новой истории обзавелся интересными друзьями, делал множество добрых дел, хоть иногда ему было очень одиноко и грустно.              Тогда Габи не понимала, что рассказывал он ей про себя, и ужасно огорчалась, что Скэриэл не рассказывает ей эту сказку при Готье, а сразу переключается на Аладдина или надоевшую Золушку.              Одна из девочек, устав от игры, уснула прямо у неё на коленях. Габи дотянулась до дивана, стянула с него плед и накрыла её худые плечи. И вдруг вспомнила, как Скэриэл однажды нёс её на руках в постель, после того, как она почти уснула в гостиной.              Отца тогда не было, и она упросила Скэриэла поиграть с ним в прятки по всему дому, а после показывала ему балетное выступление, пока не выбилась из сил.              Она просила:              — Отнеси меня, ты сильный!              А он отвечал с привычной мягкой усмешкой:              — Конечно я самый сильный. И всегда буду рядом, чтобы тебя защитить!              И это было почти правдой. Иногда ей казалось, что он всё ещё идёт впереди, просто ушел так далеко, такой невероятный и непостижимый, что она просто не в силах за ним угнаться, но где-то там, в конце пути, он обязательно будет ждать её, помашет ей рукой: «Эй, малышка Биби, беги ко мне!», и она побежит.              Слёзы пришли не сразу. Только когда дети разошлись, а она осталась на кухне, в полутьме, прислонившись лбом к старому буфету.              — Слишком сладкое, — тихо произнёс голос за спиной. Джером поставил перед ней чашку какао со сливками, тягучего, как сироп. Его улыбка была усталой, но мягкой.              — У тебя вкус, как у пятилетнего, — попыталась она пошутить.              — Я из тех, кто выжил. Нам всё позволено, — он пожал плечами, не теряя улыбки.              Они сидели на кухне, как двое, которые остались после всех. Он не расспрашивал. Она не объясняла. Он просто обнял ее, и она позволила. Джером был тёплым, надёжным, он был очень добрым и давно уже не смотрел на неё с опаской или недоверием.              Только потом она заметила на его запястье тонкие кожаные фенечки. Потёртые. Знакомые.              — Он тебе их подарил? — спросила она.              — Повязал их мне в… — он запнулся, — В нашу последнюю встречу. Я подумал: такая глупость…              Она кивнула ободряюще.              — Он всё ещё со мной, знаешь? — добавил Джером очень тихо. — Я иногда слышу где-то в себе, как он бы ответил на мой вопрос. Или когда бы засмеялся.              Габриэлла прижалась лбом к его плечу. Это было не горе, не истерика — просто отсыревшая память, которую ничем уже не исправить.              — Как дела у Оливера? — спросила она, чтобы сменить тему.              Джером оживился. Оливера едва оправдали вместе с ним — Хантер Брум оббил все пороги, едва ли не в ногах валялся у Императора, пытаясь убедить его, что его сын не был участником бунтов, что он был введен в заблуждение, но Оливер на суде лишь холодно посмотрел на отца и к его ужасу изложил суду все свои политические убеждения, обозвал Императора «предателем» и выразил пожелание себе равного приговора со всеми приговорёнными низшими и полукровками. Отец, от которого Оливер так ждал внимания всю жизнь, оказался для него не важнее убеждений — это делало Оливера в глазах Габи невозможно крутым.              Сцену это в красках пересказал Габи Джером, когда она уже подросла. Оливер не любил вспоминать тот суд, особенно учитывая то, что после ожидаемого оправдательного приговора, он показательно отказался возвращаться к семье, сбежал в Запретные земли. Габи так не смогла — и, пожалуй, не хотела бы жить всегда в этом мрачном месте — но Оливера очень уважала.              — Он сменил три работы за два месяца. Нигде не может ужиться со сменщиками, — хмыкнул Джером, явно забавляясь, — Я уже подумываю о том, чтобы нанять его и платить ему за то, чтобы он играл с детьми. Никогда не думал, что окажусь близко к тому, чтобы содержать чистокровного…              Габи улыбнулась. Они с Гедеоном не раз предлагали Оливеру помощь, но тот решительно отвергал любые деньги, лишь смеялся и говорил навещать его почаще. После побега ему, как и любому низшему ранее, было запрещено пересекать границы Запретных земель. Обиделся ли Император на бывшего друга или защищал его — Габи не знала, но каждый раз стремилась застать в приюте не только Джерома, но и Оливера тоже.              Снаружи вечерело. Габи вышла во двор подышать. Небо было тёмным, беззвёздным. Запретные земли засыпали медленно, как город без времени.              Она села на старую ступеньку, прижала телефон к уху.              — Да? — голос Гедеона был ровный, но в нём уже слышалась тревога. Он всегда считал минуты, когда она пропадала из видимости.              — Я у Джерома. Можно останусь тут до утра? Всё спокойно, — сказала она, глядя на фонарь, мигающий в углу улицы.              — Кто-то еще с вами?              — Нет. Только дети. — она выдержала паузу. — Гедеон, можешь… отдохнуть? Хотя бы сегодня. Обещаю — никаких неприятностей.              Он замолчал. Она слышала, как он выдохнул — тихо, как будто в сторону.              — Хорошо, — ответил он наконец. — Я заберу тебя утром.              — Спасибо, — сказала она почти шепотом. — Доброй ночи, брат.              — Спокойной ночи, Габи.              Она улыбнулась, потом выключила телефон и ещё немного посидела в тишине.              Никто не ждал от неё решений. Никто не проверял расписание. Здесь её косы могли быть неровными, голос — усталым, а сердце — живым.              И всё это стоило того, чтобы возвращаться сюда раз за разом.              Ей вдруг ужасно захотелось позвонить, но он все еще была не готова слушать — и слышать — его.              Разблокировав телефон, она нашла в контактах тот самый номер, который — она знала точно — еще актуален спустя семь лет. Она бережно сохранила его, даже сменив несколько телефонов и номеров сама.              21:47 кому: [Готье]              я знаю, ты хотел, чтобы всё получилось. если однажды все дети октавии смогут расти в мире, где им не нужно будет просить разрешения просто быть — возможно, я снова смогу быть для тебя габи. пока что я остаюсь там, где не приходится делать вид, что всё уже хорошо.              Она не ждала ответа, даже не была уверена, что он прочтёт сразу, но когда сообщение ушло, на душе стало немного тише, как будто напряжение в плечах наконец отпустило.              Как будто кто-то очень знакомый молча погладил её по спине.              Если Готье — Киллиан, император, этот глупый-глупый брат — однажды найдёт в себе силу пойти против Совета и встать рядом с ними, не выше, не над, а рядом — он заслуживает шанс. Почему-то она была уверена, что Скэриэлу это бы понравилось.