ни разу не поссорились

Очередное утро началось со лжи. Джисон потянулся к сигарете, зажатой между пальцев, и сделал глубокую затяжку, чувствуя, как едкий дым обжигает лёгкие. За его спиной скрипнула дверь балкона — Сынмин ненавидел этот запах, но сегодня даже не скривился. — Опять куришь? — голос Сынмина хриплый, ото сна и усталости, не прошедшей за ночь. — А что, мне уже запрещено даже это в собственном доме? — Джисон делает затяжку, намеренно громко и показушно. — Задыхаюсь от этого. — Тогда открой окна. Или просто не заходи на балкон. Ким молча развернулся, оставив возлюбленного без ответа, лишь посмотрев так, будто Джисон был всего лишь тенью, случайным пятном на фоне хмурого рассвета в их квартире. Хан думает о том, что они ни разу не поссорились. Ну, если не считать того, что вчера он швырнул тарелку об стену. А позавчера Сынмин весь день не отвечал на сообщения, и Джисон обзвонил все его контакты. А ещё был тот раз, когда Ким исчез на всю ночь, а потом Джисон нашёл его в баре с каким-то типом, и его рука лежала у того на колене. Но они же ни разу не поссорились, правда? На кухне звякнула посуда. Сынмин наливал себе кофе в треснувшую кружку — ту, которую Джисон тоже швырнул в стену неделю назад. Тогда он сказал, мол «просто не удержал», но они оба знали правду: это был выстрел в спину без предупреждения, первый камень в стеклянный дом, который они называли любовью. Джисон докурил, раздавил окурок о подоконник (Он знал, как сильно это бесит Сынмина. Тот всегда ворчал, что от этого остаются следы.) и вошёл внутрь. Он знал, они не ссорились. Нет, конечно нет. Они просто существовали — два острова, два вулкана, два яда в одной пробирке. Раньше они умели делать свою любовь красивой, невзначай думает Сынмин, когда Джисон заходит на кухню, принося за собой запах красного чапмана, не успевшего выветриться. Ему хочется открыть окно, но он знает, что это бессмысленно, это не поможет ему дышать свободнее. Они оба здесь — в одном городе, квартире, комнате, но ощущение, будто сейчас находятся в разных вселенных. Они не смотрят друг на друга, научившись читать один другого по тихому дыханию и биению сердца, слышимому сквозь грудную клетку. Джисон помнил, как Сынмин смеялся, запрокинув голову, когда они впервые поехали на море — просто так, без планов, бросив все дела. Тогда ветер запутывался в его волосах, а солнце оставляло веснушки на переносице, и Джисон ловил себя на мысли, что готов смотреть на это вечно. Они ночевали в дешёвых мотелях, где пахло плесенью и морем, пили вино из пластиковых стаканов и целовались, пока губы не становились липкими от сладкого. Сынмин будил его в пять утра, чтобы встретить рассвет, хотя Джисон ворчал, что ненавидит ранние подъёмы. Но стоило ему увидеть, как первые лучи золотят ресницы Сынмина, как он тут же забывал обо всём. — Ты такой красивый, — шептал Джисон, а Сынмин в ответ смотрел глазами, сродни космосу. Он бы хотел иметь прожектор, чтобы включать космос, подобный этому, и никогданикогданикогда не забывать его. Теперь эти моменты казались чужими, как кадры из старого фильма. Красота словно выцвела, оставив после себя только осколки — сигаретный пепел на подоконнике, треснувшую кружку и привычку цепляться друг за друга, да так, чтобы было больнее. Первый раз они поссорились из-за пустяка. Сынмин забыл купить молоко — просто не заметил смс Джисона, задержавшись на работе. Вернувшись домой, он сразу понял, что что-то не так: воздух в квартире был тяжелым, как перед грозой, а Джисон сидел на кухне, уставившись в стену с таким выражением лица, будто его предали. — Ты специально? — спросил он тихо, и Сынмин сначала даже не понял, о чём речь. — О чём ты? — рассмеялся он, снимая куртку, и этот смех стал спичкой, брошенной в бензин. Джисон вскочил, опрокинув стул: «Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя?». Это было нелепо. Глупо. Они кричали о молоке так, будто речь шла о жизни и смерти, а потом Сынмин швырнул в стену попавшийся под руку очередной стакан, и тот разлетелся вдребезги. Наступила тишина. Они стояли, тяжело дыша, оба в шоке от собственной ярости. Потом Джисон резко развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Сынмин тогда думал, что это конец. Но через три часа Джисон вернулся с двумя пакетами молока — на всякий случай. Они помирились, занимаясь сексом прямо на кухне, страстно, горячо и по-дикому, как и тысячу раз после этого. С появлением Джисона воздух на кухне стал гуще — сладковатый запах кофе смешался с горьким дымом, всё ещё витавшим на его одежде. Сынмин не обернулся, но его плечи напряглись, когда шаги Джисона приблизились. Между ними оставалось всего ничего — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Рука Джисона непроизвольно потянулась к Киму, но вместо этого он схватился за край стола, царапая его ногтями. — Ты забыл сахар, — пробормотал Хан, глядя, как Сынмин помешивает чёрный кофе. — Я не забыл, — тот наконец повернулся, и в его глазах читалось что-то усталое и знакомое. — Просто передумал. Нет настроения для сладкого. Джисон знал этот взгляд. Он видел его сотню раз — в перепалках, в постели, в те редкие моменты, когда Сынмин позволял себе быть уязвимым. И сейчас, несмотря на всё, ему захотелось прижать его к себе так сильно, чтобы даже дыхание стало общим. Вместо этого он взял его кружку и отхлебнул, не отрывая глаз. Кофе был горьким. Как и всё в них с каких-то неизвестных пор. Сынмин медленно выдохнул и потянулся к его руке — нежно, почти нерешительно, будто проверяя, можно ли ещё так.

~

Прошло три дня. Три дня тяжёлого молчания, когда они разговаривали только через подтекст — через хлопанье дверей, через чашку кофе, поставленную на стол чуть резче, чем нужно. Через приготовленный завтрак, поглаженную одежду и записку с дурацким улыбающимся смайликом на холодильнике. А потом пришло это. Сынмин опять задерживался на работе, как и все последние недели. Джисон знал, что это нормально — проект, дедлайны, собрания и конференции. Но он также знал, что и в проекте, и на собраниях, выступлениях на конференции, его напарником был секретарь Кан. Тот самый Кан, который как-то раз обнял Сынмина на корпоративе и не спешил отпускать, даже когда Джисон приехал за ним. Тот самый Кан, чьи сообщения в телефоне Сынмина всплывали слишком часто. Джисон не проверял. Нет. Он бы никогда не посмел. Он случайно увидел множество всплывающих уведомлений какаотока, когда Сынмин показывал ему забавный тикток. Джисон увидел, но виду не подал. Когда Сынмин наконец возвращается, за полночь, с чужим смехом в голосе и едва уловимым запахом не своего парфюма, Джисон стоит в коридоре, оперевшись на косяк, и сжимает телефон в руке. — Где ты был? — голос прозвучал ровно, но пальцы сами собой сжали телефон крепче. Еще чуть-чуть и гляди тот треснет. — Работал. — устало и раздраженно отвечает Ким. — Ты же это прекрасно знаешь. — Один? Пауза. Слишком долгая. — Нет, — Сынмин снял куртку, слишком медленно, будто давая Джисону время взорваться. — С командой. С Каном в том числе. — И что, вам было так весело, что ты не мог даже написать мне? — Джисон почувствовал, как что-то горячее и колючее подкатывает к горлу. — Я не ребенок, чтобы перед тобой отчитываться. — Нет, ты просто мой партнер, любимый человек. И раньше тебя это не смущало. Сынмин наконец поднял на него глаза — усталые, вызывающие. — Джисон, ты ведешь себя как собственник. Джисон шагнул вперёд. «Ты знаешь, что это не просто работа», — вертится в голове Джисона, вместе с гневом, пульсирующим в висках. «Ты видишь, как он на тебя смотрит. Ты слышишь, как он говорит с тобой. Ты позволяешь этому продолжаться, потому что тебе нравится, когда я ревную. Нравится, когда я сжимаю тебе запястья слишком сильно, оставляя следы. Но если ты хочешь доказательств, что ты мой — я покажу.» Сынмин не отступил. «Опять это», — пронеслось у него в голове, и где-то под рёбрами кольнуло знакомое раздражение. «Ты видишь измену в каждом взгляде, в каждой задержке. Ты превращаешь меня в тюремщика, а потом обвиняешь в том, что дышать нечем. Но самое смешное? Ты прав. Кан смотрит. И иногда мне нравится, что кто-то ещё считает меня желанным. Потому что ты давно забыл, как говорить об этом — ты только кричишь.» — Ты хочешь, чтобы я извинился? — Сынмин выдавил усмешку. — Хорошо. Прости, что я общаюсь с коллегами и делаю свою работу. — Не прикидывайся идиотом, — Джисон схватил его за руку, пальцы впились в белоснежную кожу. «Сожми сильнее», — кричит Сынмин, но его губы молчат. «Пусть будет синяк. Пусть завтра мне придётся прятать его под рубашкой. Зато я буду знать, что ты ещё способен что-то чувствовать ко мне. Что ты хочешь меня.» «Сопротивляйся», — почти молил Джисон не произнося ни звука. «Ударь меня. Оттолкни. Или скажи, что я тебе нужен. Потому что если нет — я не знаю, как ещё удержать тебя здесь.» Но Сынмин лишь резко дёрнулся, и в этот момент что-то внутри Джисона треснуло. Удар пришёлся неожиданно — даже для самого Хана. Он не планировал этого, не хотел. Просто тело взорвалось раньше, чем мозг успел осознать, что происходит. Кулак, мелькнувший в воздухе, скользнул по скуле Сынмина, несильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся, ударившись спиной о стену. В глазах вспыхнуло что-то дикое — не страх, не боль, а сумасшедшее и больное наконец-то. — Давай ещё, — прошипел Сынмин, вытирая ладонью губу. На пальцах осталась алая полоска. — Раз уж начал, добивай. Джисон дышал так, словно бежал марафон. В ушах стучало:

Остановись.

Остановись.

Остановись.

Но вместо этого он снова рванулся вперёд, хватая Сынмина за плечи, сжимая, тряся — будто пытался вытряхнуть из него того человека, который смел принимать чужие улыбки и комплименты. — Ты доволен? — Джисон втолкнул его в стену. — Тебе нравится, когда я веду себя так? Сынмин не отвечал. Он просто вцепился в его рубашку и резко дёрнул на себя. Их лбы столкнулись с глухим стуком, боль пронзила виски, но ни один не отстранился. — Ненавижу тебя, — прохрипел Джисон. — Ври больше, — Сынмин впился зубами ему в плечо. Боль от укуса пронзила Джисона, как электрический разряд. Он резко вскрикнул, но не оттолкнул Сынмина — напротив, вцепился в его волосы, держа так близко, что в глазах двоилось. — Ты — сука, Сынмо, — прохрипел он, но в голосе не было злости, только хриплый восторг. Сынмин ответил ударом. Не в лицо — он врезал кулаком в живот, чтобы вышибить воздух, чтобы Джисон согнулся пополам, чтобы наконец заткнулся. Но когда тот сдавленно ахнул и рухнул на него, Сынмин не дал ему упасть. Поймал. Прижал. Их губы столкнулись так же яростно, как и они сами. Это не было нежностью. Это было громким «я тебя ненавижу». Отчаянным «я не могу без тебя дышать». Джисон кусал его губы, Сынмин царапал шею, их руки рвали ткань, прижимая друг друга ближе, ещё ближе, пока не осталось ни сантиметра между телами. Когда они рухнули на пол, Джисон оказался сверху, пригвождая Сынмина к полу локтем. — Ты мой, — прошипел он. Сынмин выгнулся, чтобы шепнуть: — Я знаю. И тогда тьма накрыла их с головой — Джисон выключил свет, резко дёрнув за шнур лампы, будто стыдился своей ярости, будто хотел спрятать их обоих от мира. Теперь остались только прерывистое дыхание, холод паркета под спиной и тёплые пальцы, осторожно исследующие свежие царапины. Кровь на губах была липкой и солёной, но ни один не торопился её стирать. — Больно? — Джисон провёл подушечкой большого пальца по разбитой губе Сынмина. Тот дёрнулся, но не отстранился. — Не особо. Ложь. Джисон знал, что Сынмин терпеть не может боль — всегда морщился даже от царапины. Но сейчас он молчал, позволяя прикасаться, будто эти грубые поглаживания были единственным языком, на котором они ещё могли объясниться. Джисон наклонился и прижался губами к синяку на его ключице — не для поцелуя, просто чтобы почувствовать тепло кожи, убедиться, что он здесь. Сынмин вздохнул и запустил пальцы в его волосы, коротко дернув за корни. — Идиот, — прошептал он беззлобно. Джисон не ответил. Просто обхватил его за талию и притянул ближе, пока их тела не сплелись так, что уже нельзя было понять, где заканчивается одно и начинается другое. За окном шёл дождь, а курить больше не хотелось.

~

Через неделю на кухне появился букет. Не розы, не тюльпаны — гортензии, синие, как море в тот день, когда они впервые поехали вместе на побережье. Сынмин стоял перед вазой, касаясь лепестков кончиками пальцев, будто проверяя, настоящие ли они. — Это ты? — спросил он, не оборачиваясь. За его спиной Джисон пожал плечами, делая вид, что не заметил, как Сынмин подносит руку к лицу, чтобы скрыть улыбку. — Просто увидел и вспомнил. Вспомнил, как Сынмин когда-то сказал, что гортензии похожи на шары, которые вот-вот лопнут от напряжения. Как они, оба упрямые, оба колючие, всё ещё умудряются держаться вместе, несмотря на трещины. Сынмин повернулся и протянул ему чашку — на этот раз с сахаром. — Завтракать будешь? Джисон улыбнулся и кивнул, понимая, что их вселенные снова вместе. Они больше не зайдут за край.