Это пройдёт.

Очередная пьянка и целая гора непотребства на любой вкус. Хотя по вкусу Егору здесь только порошок и дешёвый алкоголь, больше напоминающий разбавленный одеколон, которым, кажется, можно было бы отмывать кровь с пола. Он уже и не помнил, как сюда попал. Может быть, сразу после школы, может, ещё с утра. День недели давно потерял значение, здесь всегда одинаково мерзко и одинаково пусто. «Как же меня угораздило старчаться в пятнадцать», — уже в сотый раз проносится в голове. Похоже, у кого-то сегодня день рождения. Забавно, что парень даже не знает имени именинника. Может, Паша? Может, Саша? — безразлично думает он, уже несколько минут пытаясь выровнять дорожку на облупленном столе. «Да хоть Паша, хоть Саша…» Иногда казалось, что торчков в России на одном и том же заводе делают. Лица у всех одинаковые: опухшие, серые, с тёмными мешками под глазами. И все лет на десять старше его, хотя на деле, может, им двадцать с небольшим. Только выглядят так, будто уже по два раза жизнь проебали. Вдыхает порошок, морщится, трет нос. Уже не берёт так, как раньше. Вместо лёгкого кайфа — противная тупая боль в черепе и неприятная горечь в горле. А потом резкий укол страха — не перед ментами, не перед родителями, не перед смертью. Страх, что и этого в какой-то момент перестанет хватать. Что наступит день, когда он вдохнёт и даже боли не будет. Только пустота. Музыка орёт так, будто пытается выдолбить его изнутри. Басами отзывается в груди, ломает мысли на куски. Возникает ощущение, будто сейчас его просто вырубит. Не желая больше оставаться в этой прокуренной коробке, он с трудом поднимается на ноги. Спотыкается, потупившись куда-то в угол, и решает уйти. Накидывает куртку. На удивление, дверь поддаётся и он выходит в холодный подъезд. Зелёные, когда-то советские стены, пропитанные сигаретным смрадом, оборванные объявления, запах спирта и человеческого бесстыдства растекающегося жёлтым пятном. Всё здесь пропитано мерзкой сыростью и затхлостью чужих жизней. Зимний мороз щиплет пальцы. Ужасно хочется курить. Порывшись в карманах уже в пятый раз за день, снова приходит к выводу: сигарет нет. Опускается по лестнице, подходит к мутному окну. Ночь сегодня красивая, почти нереальная. Звёзды будто ярче, чем обычно. А луна — как огромный прожектор, пробивается сквозь рваную оспу облаков, с далека напоминающих снежные горы. Звёзды кружатся, переливаются, как драгоценности, каждая со своим ритмом и сиянием. Егор с детства любил космос. Он никак не мог поверить, что всё это действительно существует, и не уставал разглядывать звёзды. Постоянно гулял допоздна, когда был ещё совсем маленьким. Обычные родители не пустили бы ребёнка в такой час, но у Егора были необычные родители. Они стукали рюмками, проливая горькое содержимое на стол, и им было, в общем-то, всё равно. Так что он уходил во двор, раскачивался на скрипучих качелях и смотрел на небо, мечтая, что однажды эти звёзды просто заберут его к себе. А если его всё-таки замечали и запирали дома — довольствовался видом с балкона. Там тоже можно было мечтать. Кто бы мог подумать, что пройдёт всего несколько лет, и у мальчишки, мечтавшего о звёздах и тайнах чёрных дыр, глаза станут чёрными, как бездонные дыры, а странные прыщи на лице будут напоминать Млечный Путь. Высокий, болезненно худой, с ярко очерченными скулами, прямым носом и чёрными, как смоль, глазами. Длинные, тёмные волнистые волосы под каре всё время лезли в лицо. Бледная кожа, покрытая светлыми веснушками, которые его брат когда-то в шутку называл «трупными пятнами», только усиливали болезненный внешний вид Смотреть на себя в отражение окна было неприятно — в последнее время он сам себя пугал, хотя и не мог понять, чем именно. Синяки от недавних побоев раздражали до невозможности. «Почему нельзя просто нормально относиться ко всем?»— думает он в сотый раз. Но нет. Тут либо ты бьёшь, либо тебя бьют. А если не бьют — значит ты уже в земле. Отбросив эти мысли, парень выходит на улицу. Холодный ветер впивается в кожу ледяными нитями. Ноги в сырых, разваливающихся кроссовках уже не просто покалывают — болят так, что кажется, пальцы можно просто отломить. Глубокая ночь. Улицы пусты. Можно не спешить, погрузиться в мысли. Всё равно никто не ждёт. Родного отца он не знал и знать не хотел. Скорее всего, один из тех, кто «воспользовался» его матерью - а таких Егор за людей не считал. Его мать… глубоко травмированная своим кошмарным детством, слишком ранимая, гиперопекающая, все время со своим «я всё ради вас» и «ты же у меня хороший, не станешь таким, как я». Всё детство твердившая о вреде наркотиков и алкоголя, в слёзы переживавшая, что сын вырастет таким же, как она. Говорила, что каждый день молится за его будущее, хотя в церковь её и не пускают. И страшнее всего для парня было то, что она может узнать о его употреблении. Что найдёт таблетки. Тогда её и без того больное сердце этого точно не вынесет. Знакомая, исцарапанная, исписанная гадостями от соседских детей дверь, как назло оказалась запертой. А это начит: либо звонить и слушать очередную лекцию отчима с мантрами про «пидоров», «долбоёбов» и «шалав», либо спать под дверью. Второй вариант был куда приятнее, но мороз и отмороженные ноги заставляют сделать выбор. Он жмёт на звонок За дверью раздаётся знакомый прокуренный голос, обильно сдобренный матами. Скрип двери — и всё как по сценарию. — Ты совсем ахуел, — бросая окурок в щель, бурчит мужик. — Где шлялся? Часы, видимо, для тебя не существуют. Сын-ублюдок, шляется где попало. Волосы отрастил, вон, ухо проколол, — дёргает Егора за серьгу, голос становится всё злее. — Тёлок, наверное, ещё трахаешь, да? Взрослым стал! — отчим уставился на него, словно пытаясь понять, человек перед ним или нет. — Как педик, блядь… Его жужжание впивается в голову. Болит всё. Хочется умереть. Или хотя бы вырубиться. Егор молча проходит в комнату, хлопает дверью, стараясь не слушать бред отчима. Машка спит мертвецким сном — этой её суперспособности он всегда завидовал. Сам же просыпался от любого шороха. Заснуть будет сложно. Гудит череп, ломит пальцы, зубы стучат от холода. Радует только одно — завтра приезжает Влад. Когда-то он заменил Егору отца. Бросил институт, жил то с другом, то с какой-то девчонкой из меда в соседнем городе. А теперь, раз уж учёба больше его не держит, возвращается. Первое время перекантоваться у родителей, а потом — искать квартиру. А дальше… дальше, наверное, опять ничего.