Восходящее солнце

Тэхён дергается и испуганно бегает глазами по комнате, которая в туманном сознании кажется ему незнакомой. Он резко поворачивается на шум, где проминают татами и несут мази, под пристальный взгляд женщины, которая командует сделать из трав и кипятка в чайнике — чай, который поможет опустить температуру. Высокая женщина подходит к омеге, который хмурит брови, пытаясь прийти в чувство. Она тянет руку и накрывает его лоб, как шипит и изгибает губы. — Руку ослабь. Не причиню я тебе зла. Целители на такое не способны. — Тэхён узнает ее голос и опускает покрасневшее запястье, а сам отворачивает голову, когда его неспешно раздевают юные омеги, помогая госпоже рассмотреть тело. Она ахает и качает головой, записывая на бумаге симптомы, количество багряных, больших синяков и глубокие раны. — Как и был дурным, так и остался. Совсем Руну не бережешь, была бы моя воля, так треснула!  Тэхен жмурит нос:  — Госпожа Нана… Как… — Как оказался? Сам дополз. Простыл, колени отморозил, нос отвалился, а задница примерзла! — цыкала она и ругалась, намазывая на синяки мазь холодную.  — А хозяюшка…?  Нана молчит, рассматривая состояние омеги. Жалко. С появлением этого мальчика в доме Окия она наблюдала за его поведением, знала его здоровье, физическое и моральное состояние и продолжительность течки… Такие детальные вещи, о которых знать она вообще не должна! Никакая гейша не заслуживала столь сильного внимания со стороны Руны. Никакая. Тэхён был особенным, и Нана это понимала, потому как сердце ее старшей сестры каждый раз сжималось, наблюдая за глупыми поступками юноши. Тэхен важен. Поэтому и отказать целительница не может, хоть и недолюбливает этого мальчика. Не понимает он, что о нем беспокоятся. Эгоистичный.  — Хозяюшка от инфаркта перевернулась. Нечего было доводить. — Она шлепком лепит на него мокрую тряпку, заставляя издать мычание. — Вечно где-то бегаешь. Что же тебе не живется рядом с ублюдком Наэ? Чего терзаешь сердце моей сестренки? Отвечай!  — Нана, прекрати. — Недовольство целительницы успокаивает внезапное появление Руны, которая закрывает за собой дверцу и прогоняет ненужные уши. Она гладит ногу юноши, который жмурится и стыдится. — Как твое самочувствие?  Но вместо Тэхена отвечает Нана: — Нормальное. Синяки поболят день, два, и сойдут. Только течка скоро.  Руна кивает:  — Помочь тебе с течкой? Тэхен качает головой: — Я уже не… Сам справлюсь.  — Я могу позвать гейш, которые составят тебе компанию. Они позаботятся о твоём комфорте, если не хочешь, чтобы это сделала я. — Тэхен мычит и качает головой. — Альфу? Хосок, к примеру… Ты же понимаешь, что долго без альфы сидеть нельзя. Нана?  Нана кивает: — Нельзя.  — Можете оставить меня в покое. Ненужно альфу. Нет течки.  Руна сжимает пальцы и выдыхает, наблюдая, как омега прячется в одеяле, отворачиваясь от нее. Не слушает. Не разговаривает. Снова что-то скрывает, а что? Не говорит. Только носом шмыгает, когда двое женщин покидают его комнату. По щекам снова предательски текут слезы, а костяшки рук до сих пор горят. Он бил так больно, так отчаянно, пытаясь показать свою обиду. Чонгук бил еще сильнее, оставляя столько уродливых пятен на белой коже. Тэхену противно касаться себя, противно думать о нем; о его взгляде, наполненным ненавистью, о его движениях, которые были резкие, как острие катаны на поясе, о его руках… теплых, нежных, ласковых, как губы, которые не позволяли шептать себе похоть и грязь. Самурай извинялся перед ним и звучал так искренне, а сейчас, оказывается, показал, что всё это было — такой глупой ложью, в которую омега, несомненно, попал.  Нана цепляется за предплечье и тянет ткань, шепчет: — Что с ним снова?  Руна качает головой: — Влюбился, думаю.  Женщина приподнимает брови и хмыкает: — Тэхен-то? Нелюдимый твой? Не верю. — Я тоже... Не верю. Но он идёт по тому же пути, что и я двадцать лет назад...  — Твою же мать! — цыкнула громко она. — Не родной же, судьбу твою принять не может, так что нечего по пустякам переживать. Нана закатила глаза на тихое согласие.  Двадцать лет назад Япония стояла на ушах, обсуждая ниндзя, который убивал: шустро, тихо и безболезненно. Не знали тогда феодалы, что им делать и как спасти свои сморщенные жопы, и гадали, кому случайно не перейти дорогу и не попасться в лапы хищника, схожего на падальщика, когда тот перед кончиной жертв выкалывал глаза и заставлял глотать собственную кровь.  Страшно было. Слухи разные шли, а о личности они так и не узнали, даже тогда, когда падальщик внезапно исчез. Говорили о нем недолго, а пьяные уста давали себе волю насмехаться над ним, не зная, что выпивка, которую им подавала вежливая гейша, — и есть тот самый секрет, спрятанный от чужих глаз господином, который ненавидел всех присутствующих феодалов, но больше всего он ненавидел его. Смеялся громко, обворожительно, ум был гениальный, потрясающий, не раз его слова выручали Сегуна, а законы были приняты с его писем. Ким Сокджин. Старый, давний приятель и его своеобразная христианская шлюха... Однако в тот день выжил только он. Все остальные пали от рук падальщика. После этого события ниндзя бесследно исчез. Время шло, сменились с постов многие, но Джин оставался все таким же ненавистным. Давно уже позабыли о ниндзя, несущем кошмар, уста перестали говорить, а слухи распространяться. Только пьяны легенды, и то в малом кругу. Недолго они помнили падальщика, как спустя восемь лет тишины они обнаружили точно такие же движения, удары, приемы. Они были гораздо лучше, опаснее, страшнее. Его прозвали тогда — стервятником.  В клане Наэ молодые альфы обсуждали Тэхена. И всегда шептались за его спиной, когда тот проходил мимо, так тихо, что пугал даже тех, кто был опытнее и старше. Никто не знал, кто его обучал, ведь техники его совершенно не похожи на Наэ. А увидев Тэхена в «деле», они понимали, кто постарше, кто знающий, что это руки — падальщика.  Вина целиком и полностью лежит на Руне. Именно она приложила все усилия, чтобы Тэхен был похож на неё. Это она повела его по той же самой дорожке, охваченной гордостью, желанием и эгоизмом. Тэхен — точная копия падальщика. Он — стервятник.  Омега громко ставит теплую воду на пол. Вытирает пот со лба и медленно раздевается, снимая с себя домашнюю одежду, которая провоняла дорогими мазями Наны. Он садится обнаженным и ополаскивает тело. Скрипит зубами. А затем погружается в горячую воду, которая обжигает раны.  Тэхен идёт по тёмному коридору и ощущает запах трав, исходящий из его комнаты, а также тепло, которое наполняет пространство. Руна сделала всё, чтобы ее мальчик чувствовал себя комфортно, но он отказался кого-либо принимать в свою постель. Сказал, что справится, что в терпении нет ничего страшного. Он чувствует, как тело расслабляется и покрывается мурашками, а лотос густеет и вбивается в ноздри. Пальцы поджимаются, откладывая оружие в сундук, прикрывая его тканью. Тэхен случайно находит шкатулку с письмами. Концы пальцев дрожат. От них пахнет цитрусом, и он поддевает бумагу, вздыхая запах. Голову кружит. А свободная рука плавно опускается на шею, ведет ниже к ключицам, ласкает грудь. Тэхён откладывает письмо и отворачивается от шкатулки, прячет ее куда подальше. Губы поджимает, почти кусает и понимает, что тело его желает. Никакие собственные прикосновения к себе не дают ему насладиться тем теплом, которое давал ему он. От этого хочется хныкать. Тэхен вздрагивает, когда дверь резко открывается.  В Окию заходит мужчина, его внешний вид оставляет желать лучшего: неопрятная одежда, небрежная манера речи и недобрый взгляд. Он схватил испуганную гейшу за волосы и, плюясь ей в лицо, приказал позвать госпожу Руну.  Но не долго ожидая он услышал торопливые и тяжёлые шаги. Отпуская омегу его взгляд, прищурившись, останавливается на безмятежном лице женщины, которая приподнимает одну бровь. — Мы закрыты. — она оглядывает его и замечает знакомую одежду, знакомую вышивку. — Тэхен не в состоянии разговаривать. Приходи позже.  Она собиралась уйти, как мужчина, своей невоспитанностью, развернул ее:  — Мне плевать. — Взгляд хозяйки тяжелеет с каждым произнесенным словом. — Трахается ли он с кем, срет или дрочит — приказ был доставить эту омегу немедленно, и он будет выполнен. Альфа хмыкает и толкает Руну, которая молча сверлит его спину взглядом, проходящую по коридору в комнату Тэхена. Она стискивает пальцы и чувствует ядовитое раздражение… Наэ никогда не был с ней тактичным, всё время делал так, как ему вздумается, оттого и раздражал, оттого и был ненавистен.  Нана воскликнула: — Что делать?!  Руна протянула руку, затыкая сестру и безнадежно вздыхает, потирая пальцы о брови. Она не знает. Не знает, что ей делать. У нее есть чертова договоренность с ним — Тэхен их общая собственность, так выражается Наэ в контракте. Руна же думает иначе.  В Окию снова заходят, пугая омег, которые от вида мужчины начинают шептаться и раздражать хозяйку, которая рявкает своим громким голосом, повторяя, что они, твою же мать, закрыты. Но, поднимая взгляд на мужчину, она ахает и качает головой. Не вовремя. Все так не вовремя! В дверях стоит Чонгук и сверлит взглядом гейш. Выглядит он сурово, напряжено, и госпожа понимает, что стоящий напротив нее мужчина не тот улыбчивый даймё, который прожигает своим влюбленным взглядом Тэхена, а феодал и воин.  — Не рады? — и голос у него грубее, а пахнет он ядерно. — Мне к Тэхену.  Руна останавливает его, перекрывая путь собою. Что же альфы такие невоспитанные?  — У Тэхена гость. Сейчас не может. Чонгук хмурится: — Мне плевать. У нас есть договор, что я оплачиваю долю и неприкосновенность других кланов, а взамен мне полагается всего одна гейша, которую трогать никто не должен. — Он буравит ее взглядом, давит на женщину, которая давно привыкла к подавлению, что не прогибается и смотрит прямо, оставаясь на своем. — Но я выполняю свою часть. А вы — нарушаете.  Руна хватает его за плечо: — У него течка. Мы не можем обслуживать гостя в это время. Приходите позже.  Нана, стоя рядом, прикрывает лоб рукой и прислушивается к дрожащему голосу своей старшей сестры. Руна не сразу понимает, что наделала, запутав самурая и сказав ему совершенно не то, что могла бы. Чонгук темнеет и достает катану, проходя мимо женщины, у которой сердце замирает. Она просит всех разбежаться по комнатам и сидеть тихо, до того, пока она не выйдет и скажет, что Окия пуста. Руна седеет, распределяя омег и закрывая дверцы, а сама выходит в зал, ожидая очередного убийства. Лишь бы омега был в порядке.  Тэхена взяли за горло и потянули, вглядываясь в его голубые и молящие глаза. Мужчина хмыкнул и жадно вдохнул течный запах. Сладость. Чистый и нетронутый запах. Так дуреет.  — Что же ты не слушаешь своего господина? Он так зол, что ты своевольничаешь. — Губы у омеги дрожат, а пальцы отчаянно держатся за чужие, которые душат. — Наэ ведь тебя не трогает… Помочь? Нет… Запах мой на тебе останется. Или думаешь, что тому плевать будет, кто тебя выебет?  Его шею освобождают, оставляя следы от пальцев. Не дают ему вдохнуть, прокашляться, как в воздухе раздаётся звонкий шлепок по щеке. Его бьют и чему-то учат. За волосы таскают и зачем-то ругают. Издеваются. Наказывают, а за что?  — Почему не убил тогда? Всем попало! А ты, трусливая дырка, сбежал! — его пинают и наступают на грудь, давят. Тэхён не может защитить себя, его тело такое слабое… Ужасно усталое, а в сердце ком, слезы хотят вырваться, но их насильно держат, не показывая, что ужасно больно, когда попадают по синякам.  Когда Тэхен видит, что дверь снова открывается, его зрачки сужаются, а тело начинает дрожать. Он не обращает внимания на то, как его обзывают, как хотят изнасиловать и как говорят ужасные и грязные вещи… На него поднимают руку и грозятся удушить, почти хватают... На лице у самурая желваки, брови хмурее туч, а взгляд… Как острие на лезвие. Увидев, как Чонгук замахнулся катаной, чтобы отрубить голову мужчине, омега, не раздумывая, пополз вперёд, стараясь остановить его. Тэхен пытается что-то сказать, но его резко ударяют ногой. Он шлепается задницей и раскрывает ресницы, наблюдая, как летит вниз голова, как тело шумно падает, а татами впитывает кровь.  Чонгук выглядит пугающе. Он звонко щелкает катаной, пряча ее в чехол, а затем поворачивается к омеге, который сидит, измученный и дрожащий, как мокрый котенок… Он ступает по татаме и останавливается, когда видит, как от него прячутся, сжимаются и боятся. Шепчут и просят — не прикасаться. Он вздыхает и не слушает, опускается рядом, костяшками касается щеки влажной и вытирает слезы.  — Пойдем. — в ответ отрицательно качают головой, рекой плачут и не замечают, как его на руки поднимают, крепко обнимают и греют руками, прекращая эту дрожь.  Чонгук просит Руну накрыть тёплым одеялом парня в его руках, чтобы он не замерз, пока они идут до города. Он видел, как ее глаза бегали, как она спешно искала и накрывала Тэхена, поглаживая его по голове и доверяя феодалу, правда, не до конца, потому что перед выходом прошептала, держа себя за неугомонное сердце: — Даймё, он не вещь. Не делайте ему больно. Чонгук кивнул.  Он чувствовал его теплое тело, как грудь поднималась и опускалась, а дыхание восстанавливалось. Тэхён не истерил, не плакал больше, а молчал. Ничего не говорил, пока его несли до города, чтобы там купить рикшу и увести… Куда только? Он даже не думал об этом, ужасно клонило в сон, так замучился своими же мыслями, что не заметил, как резко стало тепло и как нежно его поглаживали по голове. 

***

В небольшой комнате, закрытой ширмами бёбу, на толстом, слоёном и мягком футоне лежал Тэхён и следил за тем, как мужчина завязывал ему лодыжку. Он неправильно оступился, когда его пнули и подвернул ногу, которая сильно опухла и посинела… Омега смотрит на себя и поджимает губы, понимая, как жалко он выглядит. Почему-то феодал не приказал слугам ухаживать за ним, а ухаживал сам… и делал больно, каждыми своим прикосновением. Тэхену было безразлично, о чём его спрашивали, когда Чонгук спрашивает у него разрешения, чтобы тронуть, раздеть и осмотреть раны, но юноша молча отворачивается, и мужчине ничего не остается, как неторопливо раздеть его. Он не смотрит на Чонгука, боится увидеть отвращение на его багряные пятна. Тот же смотрит тяжело, дотрагиваясь пальцами к синякам на груди, и не ясно, о чем думает, скорее, о том, как хочет убить того, кто так поступил с омегой. Но «тот», кто оставил эти следы, трепетно вытирает тело и мажет мазью, которую ему передала Руна с просьбой.  Тэхену невыносимо тяжело от его прикосновений, и он шепчет, прося: — Позовите слуг. Не мучайте себя. — и меня… не выходит из губ.  Чонгук молчит и заправляет хаори, прикрывая тонкую кожу. Он собирается уйти, чтобы принести миску риса, но слышит, как шелк сминается и как босые ноги ступают на холодный пол, собираясь уйти. Он поворачивается и видит, как омега наступает на больную ногу и шипит сквозь зубы, опираясь на рядом стоящий большой горшок с цветком. Альфа ступает к нему, чтобы словить и посадить на кровать обратно, но Тэхён бьет его по ладони и поднимает свои глаза. Холодные.  — Не нужна мне Ваша жалость. — сквозь зубы говорит он и пытается выпрямиться. — У меня есть только одна просьба: купите мне рикшу, до нее я дойду сам.  — Тэхен. Прекращай. — Он нежно касается его дрожащих плеч, которые ведут, не позволяя трогать. Тэхен снова шипит, случайно наступая на ногу: — Вы прекратите.  Сердце у самурая гулко стучит от слез на щеках, которые в теплом свете краснеют и блестят. Он плачет не от боли, а плачет по нему. Ему не хочется видеть Чонгука, не хочется ощущать его тепло, вздыхать запах и слышать то, как мужчина хочет извиниться за себя. Но Тэхену не нужны его слова. Не нужны. Сейчас не нужны. Брови приподнимаются, дыхание останавливается, а сердце стучит и так сильно, когда Чонгук опускается сначала на одно колено, а затем на второе, преклоняясь перед ним. Это такой позор для феодала, стоять на коленях перед простолюдином… Но Чонгук так не считает, если душу истерзает перед тем, перед кем он кланяется, в его поджимающие пальцы на ногах.  Губы сами открываются: — Прости. Прости меня за слова. Прости за то, что пнул тогда… Сделал больно, долго молчал. Тэхен, прости меня, прошу.  Омега дышит часто, шмыгает носом. Его ноги окольцовывают, а щекой прижимаются к животу, держа его на ногах, чтобы те, дрожащие и еле держащие, не упали.  — Я ревную тебя. Не хочу никому отдавать. Не хочу, чтобы тебя касались, а когда это позволяют, то злюсь и дурею совсем, говорю не думая и обижаю. — он вздыхает и прижимается сильнее, сверху слыша, как плачут.  Чонгук с ума сходил, когда на утро понял, что сморозил. Император будто чувствовал и не давал ему встретиться с Тэхёном, чтобы объясниться. Надоедал со своей дочерью и отчего-то разрешил в следующий визит привести ту гейшу, который уехал без него. Вернувшись в Эдо, он пожаловал к Джину с просьбой снова выпить и поговорить. Разум нужно опьянить, чтобы отдохнуть и не думать об омеге так часто и так отчаянно.  — Что опять? — воскликнула Марина в шелковом платке. — Что с Тэхеном?  Чонгук оглянул ее усталым взглядом и тихо ответил: — Я его обидел. — Снова?! Исповедуйся у батюшки. Может, так поумнеешь. — цыкнула женщина и прошла мимо мужчин, воруя часть выпивки, чтобы сильно не пьянели, а затем собиралась уйти, как остановилась, услышав от Чонгука такие вещи, что глаза на лоб полезли. Разговор последовал на испанском.  — Quizás realmente irá a la iglesia? [Может, и правда сходить в церковь?]  Джин потер переносицу и покачал головой: — Bueno, convirtámonos en piratas también. Disparemos a los barcos de otros. [Ну давайте еще и пиратами станем. Будем расстреливать чужие корабли.]   Марина рассмеялась: —  Me imagino como pirata! Suena tan sexy! [Я представляю себя в роли пиратки! А что, звучит очень сексуально!] — Она подходит к мужу и цепляет его подбородок, ниже делая голос, шепчет в губы: — Un ojo cerrado, un sombrero con una pluma y un revólver cargado en el cinturón. [Один глаз закрытый, шляпа с пером, а на поясе револьвер заряженный.] — она накрывает его пояс и игриво смеется.  Джин улыбается и целует ее в губы, после шепчет, напоминая о Чонгуке: — Qué hacer con esto? [А с этим что делать?] Мари мычит: — Secuestremos a Taehyung y llevémoslo a España! [Украдем Тэхена и увезем в Испанию!] Джин и Марина — его семья. Они грели душу, заставляли забывать о проблемах, а алкоголь сменился на горячий чай, и разговоры были теплые, простые, семейные. Но когда он вернулся обратно в свой дворец, то встретил женщину. Снова она. Ехидно улыбалась и махала веером. Чонгук пропустил ее в свой дом. Сидя на подушке и от скуки играясь с пальцами, перебирая их, он снова думал о том, как ему катастрофически не хватает Тэхена и как желание его распирает с разговором. Так еще и эта женщина начинает одну и ту же песню: — Не передумали? Знаете, что он сказал по возвращению домой госпоже Руне?  — Что? — Что солгал ей.  — Его наказали?  Она кивнула: — Сильно. Запретили ему быть гейшей, учиться, напрягли работой за десятерых.  — За ложь? Разве так наказывают?  Самура улыбнулась:  — Не только ложь.  — Говори.  — Тогда Вы даете свое обещание, что я буду нужна Вам.  Чонгук молчит, прикрывает глаза и мнимо соглашается. Слышит: — Он сказал, что занимался сексом с гостем в стенах Окия. За это полагается — выгон. Но мы все знаем, что он для Руны «особенный».  Чонгук окинул ее тяжелым взглядом и спросил: — Что ты хочешь? Она показала палец: — Всего одну ночь с Вами.  Чонгук встал и кивнул ей, приказывая пойти за ним. Самура святилась, сидя рядом с мужчиной, который собирался трахнуть ее в постоялом дворе. Не замечала она, какая тяжелая аура была у феодала, который ехал рядом с ней и не отвечал на прикосновения, на шепот ласковый и отчаянные попытки поцеловать. В гостинице он всё по-прежнему думал о парне и его близости с кем-то. Кто он? Кто это может быть? И как назло, только одно блядское имя вертится на конце языка. Хосок. Точно он тронул его гейшу. Туманно разглядывая голую омегу под собой он злился сильнее и не мог тронуть ее тела, когда та текла и желала.  Чонгук отошел и кинул: — Приезжай в мой дворец. Там поговорим.  Он уходя слышал, как та бросалась недовольствами и просила не оставлять ее, но Чонгуку совершенно плевать, а его путь на рикше останавливается у ворот Сёгуна, который хоть и жалуется на столь поздний час, но впускает во дворец, накрывая на стол и ожидая дальнейших слов. Чонгук кладет бумаги с именем альфы и спрашивает: — Кто он?  Токугава приподнимает бровь и читает имя, ненадолго хмурясь: — Сын бывшего феодала. Он нравился мне, поэтому у нас был договор на то, что даже после его смерти; мужа, мать и сына никто не посмеет тронуть. Он умер от отравления, но контракт будет в силе до тех пор, пока Хосок не умрет своей смертью.  Чонгук цедит сквозь зубы: — Сука.  Он вышел злым, напыщенным и пугающим. А когда вернулся во дворец и увидел знакомую спину, которая душила его человека, в ту же секунду захотелось задушить и его самого. Он сорвался на ниндзя, и тот, похоже, тоже. Они оба ненавидели друг друга. Так сильно, что в ту холодную ночь, чуть не сдохли оба.  — Mi luna, estoy tan enamorado de ti.  — шептал он и прижимался сильнее, заставляя омегу опереться о свои плечи.  Дыхание у Тэхена остановилось, когда он снова услышал то, испанское, красивое, ласкающее слух слово: «Mi luna». Ноги не держат, болят и подгибаются, а его самого ловят и под попу несут обратно на мягкий шелковый футон. Кладут аккуратно, выдыхают запах, который заполнил всю комнату и все пространство в легких. Шуршат и несут новые тряпки, мази, чтобы слабую ногу намазать и вылечить. Чонгук садится рядом и поднимает больную, неторопливо разматывает и мажет слегка холодной мазью, которая проходится по синяку возле костяшки. Он тянет ногу на себя, ощущая, как у самого горят щеки, и поднимает взгляд на юношу, который притаил дыхание лишь от одних прикосновений. Недолго думая, Чонгук нежно прикасается губами к коже. Штаны медленно скользят вниз по ноге и раскрывают тонкую кожу, которую оглаживают. Он не замечает, как увлекается и зацеловывает ногу, всё ниже и ближе подбираясь к омеге, который в руках дрожит и сглатывает.  Тэхён ловит лицо и заставляет посмотреть на себя, а затем думает сердцем и шепчет: — Это последний раз, когда я Вас прощаю.  Не успевает Чонгук и слова сказать, как его затягивают в поцелуй. Омега неторопливо проминает губы, ощущая, как ему позволяют это делать самостоятельно. Альфа чувствует, как тело расслабляется, как неистовая нега пробегается по телу, а разум теряется от запаха течного парня под ним, который так отчаянно и ласково целует его, проминая кожу мягкую и пытаясь поцеловать глубже. Чонгук раздвигает его ноги и обнимает сверху, накрывая ладонями макушку, и страстно облизывает робкий язык. Слышит скулеж и желание, как ягодицы ерзают на простынях и пачкают ткань штанов.  Чонгук целует шею и спускается руками к бедрам, освобождая их от липкой ткани. Мнет кожу горячую и спускается губами ниже, всасывает плечи и медленно целует соски. Тэхён дрожит в руках от возбуждения и гибко прогибается в пояснице, прося притронуться к тому, что просит ласки. Чонгук втягивает сосок, чмокает губами и лижет бусинку, сверху радуясь тому, как омега мычит и закрывает своё горячее и покалывающее от смущения лицо.  Он тянет его за талию, после того как покрыл живот слюнями, и просит посмотреть на себя: — Жемчуг, доверься мне.  Тэхен кивает, размазанный по постели:  — Я доверяю. Давно доверяю.  Чонгук нагибается и целует его щеки, убирает с лица волосы и шепчет: — Обними меня.  Тэхён накрывает его плечи и чувствует, как пальцами мажут по влажной дырочки, собирая обильную смазку. Его покрывают поцелуями, отвлекая от пальцев, которые проталкивают внутрь медленно. Дыхание на теле горячее, глаза закрыты, ощущая движение руки. Он поскуливает, когда в нем раздвигают нежные стенки. Чонгук дышит ему в шею и неосознанно кусает там, где пахнет ярче. Тэхён машет головой, держит его за руку и просит не кусать, мужчина слушается и извиняется поцелуем.  Омега выгнулся, когда грубо толкнули пальцами, ладонями провели по волосам и ласково прошептали. Чонгук тихо смеется, но не останавливает движение пальцев, целует в висок, потирается щекой и не может прекратить тепло смеяться. Тэхён не понимает и стягивает ногтями его кожу, открывает глаза и спрашивает: — Что? Что такое…?  Чонгук качает головой: — Я просто радуюсь. — он вытаскивает пальцы и накрывает член, медленно проводя рукой. Следит за выгнутыми бровями, открытыми губами в немом стоне и ловит их, целуя и продолжая ласкать снизу.  Тэхён скользит ногами по шелку и ерзает бедрами, сжимает плечи и льнет к мужчине, который отпускает его член и стягивает свои штаны. Взгляд медленно скользит вниз, дыхание задерживается, когда он наблюдает толстый орган, который направляют, слегка лаская. Он чувствует, как теплая головка касается его снизу и слегка проталкивается. Тэхен сжимается.  — Ухватись ногами и расслабься… — Шепчет мужчина, накрывая своим телом омегу, который окольцовывает его талию ногами, а руками жмет ближе к себе.  У них у обоих сбито дыхание. Они касаются друг друга взглядом, и альфа входит наполовину, ощущая теплые стенки и то, как Тэхён течет по новой. Он раскрывает губы и мычит, не отводя, не закрывая свои голубые, плывущие глаза, смотря прямо в глубины черных вод… Чонгук двигает бедрами, лаская пальцем щеку, головкой касается простаты и видит, как Тэхён, закатывая глаза, закрывает их и стонет. Широкая ладонь накрывает макушку и толкается на всю длину, останавливаясь в нем, переводя дыхание.  Языки сплетаются, лбы касаются друг друга, а движения становятся плавными и неспешными. Тэхён чувствует его и чувствует то, как телу становится хорошо, как ленивый поцелуй превращается в страстный, утоляемый. Его бока гладят и толкаются глубже, заставляя выдыхать и скулить. Бедра руками поднимают и удобно подминают под себя, движут, входят, кусают подбородок, начинают ускоряться, когда ощущают, что к нему привыкли. Чонгук выпрямляется и стягивает талию, слегка хмурит брови, рассматривая, как его член хлюпает в смазке, как простынь становится мокрой, а его мальчик закрывает свое красное, стыдливое лицо руками и дышит часто, стонет от его движений.  Тэхен хочет стонать. Стонать его имя, но не может себе этого позволить, потому скулит что-то неясное, похожее на его имя, но вовремя затыкается. Чонгук понимает и снова накрывает его своим телом, целует в губы и туда же шепчет: — Кончай. Кончай с моим именем.  Толчок.  — Я не могу-у… Я не ваша жена, не родной человек… Не имею права звать по имени.  Чонгук хмурит брови, выходит и снова входит, слышит чужое сердцебиение, отлаживает грудь, спускается ниже к мокрой от предэакулята головки и сжимает в кулак. Тэхен стонет громче, ему безумно приятно, очень хорошо в руках самурая, который любит его в постели и кроет губами.  Сам уже на грани излиться, как шепчет: — Будь женой.  Он надавливает, гладит, ласкает член и двигает бедрами быстрее, ощущая, как стенки внутри его сжимают, понимая, что Тэхён вот-вот обильно потекёт и кончит только от чужого бархатистого голоса.  — Чонгук!  Он кончает, трясется и выгибается. Блаженно. Мурашки бегут по коже от произнесенного имени, и мужчина ложится на постель, стягивает омегу, дрожащего, в свои руки и обнимает спину, вытаскивая член. Он ловит его горячее дыхание, целует размашисто, гладит бедра, слегка оттягивая ягодицу, и снова входит. Разрушает омегу, издевается над его чувствительностью и заставляет в ушко тихо поскуливать от глубоких толчков. Чонгук знает, что он на грани кончить внутрь, и он это хочет, безумно, но вытаскивает вовремя, берет ладонь Тэхёна и накрывает ею орган, помогая почувствовать, насколько сильно он пульсирует и как хочет излиться ему на живот. Тэхён мажет носом о шею и прикусывает толстую кожу на плече, ощущая, как течет по его животу теплое семя.  Чонгук дышит с ним одним дыханием и улыбается, ощущая под собой горячее, желанное и нежное тело. Он гладит его щеки, приподнимается, чтобы взглянуть на румяное и удовлетворенное лицо. Ловит влажный взгляд и тихо смеется, наблюдая, как подрагивают носом и ластятся к ладони, чтобы его продолжали гладить. Чонгук таких ласковых кошек видел, гуляющих возле его дворца и просящих свежей, выловленной рыбки. К теплой большой ладони точно так же кружились и мяукали, просили еще заботы. Оттого и мужчина не может перестать улыбаться, разглядывая лицо.  Тэхен смущенно шепчет: — Я хочу еще…  Чонгук удивленно приподнимает брови, а затем ласково прислоняется к шейке и туда смеется, обнимая юношу: — Какой же ты голодный до ласки.  — Господин… — Ну нет, жемчужинка. — Он кусает его подбородок и поглаживает грудь, где на движение рук тело отвечает и ерзает. — Теперь исключительно по имени. Мне очень нравится слышать его из твоих уст.  Тэхен смущается и отводит взгляд, говорит: — Мне очень липко. Чонгук, сначала вымой меня, а потом еще…  Последнее «еще» затягивают в поцелуй. Тэхён даже не замечает, как его нежно взяли на руки, накрыли его голое тело шелком, а ногой раскрыли двери и унесли в банную… На чистых, свежих простынях, в той же комнате, где отчетливо пахнет юзой, горячий и разнеженный теплой водой, лежал Тэхён. Халат, что был надет на его голое тело, слегка задирался и показывал ноги, покрытые недавними поцелуями. Он чувствовал, как сердце колотилось из раза в раз, смотря на мужчину, который лежал на спине в таком же халате и смотрел в потолок. После секса они не проронили и слова о том дне, лишь наслаждались тишиной и полумраком в комнате.  Тэхён потянулся к его руке и накрыл ладонью, проходясь по мышцам и привлекая к себе внимание.  — Что за фразу ты сказал мне на испанском? — Тэхену было непривычно обращаться к нему без уважения, оттого и голос был тише, более неловким. — Ничего особого.  Омега хмыкает и отворачивается от мужчины, складывая руки под подушку. Чонгук смотрит на его спину, на волосы белые, что раскиданы по подушке, и слегка трогает их, но пальцы вздрагивают, когда его ложь раскрывают, и шепчут: — Моя луна. Разве так называют то, что не особенно?  Тэхён чувствует, как дыхание оседает на его затылке, а руки сильные накрывают его живот и тянут к себе. Чонгук целует шею, когда к нему оборачиваются, гладит кожу, слегка развязывая халат, и шепчет в ответ: — Пойман. — Он целует и целует надутые щеки юноши, который просит прекратить его облизывать. — Тогда еще не мог сказать, труслив был. А сейчас, когда ты такой нежный в моих руках, — Он дразнит омегу, нежит его, поцелуями засыпает и не говорит, терзает. Целует Тэхена в губы и чувствует, как его кусают и просят не молчать. Он поглаживает его румяные щеки и не может налюбоваться красотой. Смотрит влюбленно, улыбается, как дурак, и снова приближается, чтобы поцеловать, но не в губы, а в подрагивающий нос. Тэхён начинает злиться, отталкивать от себя мужчину, как тот говорит на японском, те слова, которые мурлыкал на испанском.