Восходящее солнце

Он ненавидит себя. Каждой клеточкой кожи, каждым нервом и каждой мыслью — о том, что Тэхён не может быть с феодалом. Он сжимает кулаки, царапает костяшки в кровь и тяжело дышит, проходясь по толстой коре дерева.  На удивление, бабушка не мучила омегу своими вопросами, молча ставила чашку с супом из бобов, может, только ворчала себе под нос, да и делами по дому занималась. Под Новый год снега стало много, он пушистый, большим падал, и из-за чего города шумели с самого утра, убирая сугробы с дорожек.  Тэхен мнется в дверях и спрашивает: — Я смотрю, у тебя не очень хорошее настроение?  Хосок, заканчивая наматывать бинт на кровавые кулаки, поднимает на него взгляд и отвечает: — Никто не хочет под фестиваль заниматься скотиной. Мне же ее возить по городам, мясо продавать и живность рубить. — он вымученно улыбается и спрашивает: — Ты где будешь праздновать? С госпожой Руной или…?  Тэхен перебивает, радостно улыбается: — С Чонгуком! Он обещал сводит меня на фейерверки. — Тэхен подходит к мужчине, который мгновенно мрачнеет, услышав имя человека, которого не хочет не только слышать, но и видеть. Он наблюдает, как омега убирает со стола бинты и мази, садится на пол рядом и тянет руку, чтобы посмотреть, как плохо и неаккуратно намотано на руках. Тэхен цыкает и медленно разматывает: — Ты когда-нибудь был на Киотских фестивалях? Чонгук мне все уши прожужжал… Говорит, там самые лучшие, самые красивые и большие фейерверки. — Тэхён смеется, наматывая бинт обратно, продолжая, совсем не замечая, как слушать это, на самом деле, не хотят. Хосок хватает его запястье, стягивает кожу и хмуро смотрит. В итоге спрашивает, не думая, лезет, в общем-то, не в свое дело: — Насколько все далеко?  Тэхён сглатывает и вопросительно поднимает глаза: — Не понимаю… Хосок выдыхает и уже грубо, с едкой раздражимостью, говорит напрямую: — Ты любишь его?  Тэхён сжимает губы, отводит взгляд и тянет руку на себя, которую отпускают. Он размышлял о своих чувствах к этому человеку, но не мог признаться в этом даже себе. Тэхён впервые сталкивается с таким большим чувством. Любит? Не знает. Но точно знает, что ему нравится, когда его касаются, крепко обнимают, шепчут что-то на ухо, а затем целуют… — Да.  Это определено влюбленность.  Альфа смотрит на него с болью и отводит взгляд, когда замечает встречный. Он мнет руки, рассматривая бинты и раны, сам задумывается о многом, скорее о своих чувствах, которые он испытывает к Тэхену. Вдруг он путает это с заботой? Ненормальной, такой, нездоровой, больной, где эта «дружеская забота» перерастает в ревность. Когда хочется влезть, перевернуть судьбу наперекор, сделать неправильный выбор, как вчера, когда он не смог и даже не понял, как схватил Тэхёна в попытках оставить метку. Оставить свой запах. Сделать своим того, кто им и не является.  — А он? — снова поворачивается и уже не боится посмотреть в голубые глаза, которые улыбаются ему. На этот вопрос омега пожимает плечами и отвечает невнятно: — Наверное.  Хосок хмурится: — Тэ, я всегда буду рядом. — он тянется, чтобы обнять омегу, который кивает головой и в ответ обнимает друга. — Я всегда поддержу тебя. — Слова на самом деле даются нелегко, но он поглаживает его плечи, говорит о поддержке, потому что он для Тэхена лучший друг и должен быть им, даже если хочется стать намного ближе и романтичнее… — А свадьбу? Будешь с ним играть?  Тэхён приподнимает брови, щеки у нее розовеют, и он смущенно отвечает: — Я хочу, но Чонгук говорит обратное. Может, завтра, когда будем в Киото, я спрошу у него об этом…  — Ты прям сильно хочешь? Тэхен пожимает плечами: — Сильно. — он улыбается смущено и Хосок все понимает. Тэхен всегда хотел, чтобы его любили, одаривали вниманием и заботой. Глядя на счастливых гейш, которые никогда не скрывали своей радости, он мечтал о том же. Хотел свадьбу. Хотел Чонгука. Хотел с ним.  Хосок хмыкнул: — Я тоже. — Он улыбается и замечает, как Тэхён удивленно приподнимает брови. Смеется: — Что? Не тебе одному мечтать о семейной жизни. Я тоже хочу, чтобы меня встречал омега, помогал по хозяйству и не знал бренности жизни. Тэхен смеется и касается его руки: — У нас в Окия много еще омег, которые хотят выйти замуж… Может, и тебе найдем? Хосок теряет улыбку, расслабляется и оглядывает юношу, который перечисляет разных знакомых ему омег по пальцам. — А они смогут родить мне пять детей? Брови у омеги смешно взлетают, взгляд, как монеты золотые, и язык заикается: — Куда тебе столько… Хосок пожимает плечами: — Как это? У меня ферма большая… — Тебе только и о ферме думать! — цокает он. — О баранах! Альфа звонко смеется и отворачивается от юноши, который ожидает его ответа: — Я же всю жизнь рос с баранами. Куда уже… Это традиция. — он томно выдыхает, погода и правда влияет на головную боль: — Это еще дедушка начал, потом отец… и уже я. Поэтому и детей нужно больше, чтобы быть уверенным в том, что наша ферма Чон… Доживет. Тэхён приближается и сталкивается плечом, кладет свою голову. Хосок недавно говорил, что стены в овчарне гниют… Крыша под слоем снега прогнулась, начала течь, а Наэ перестал выплачивать хорошую сумму, потому что подписал контракт с Чонгуком. Он тяжело выдыхает и кладет широкую ладонь на белую макушку, поглаживает волосы мягкие и чувствует, как сердце трепещет от запаха и тепла в комнате. Хосок не задаёт вопросов о Наэ, потому что понимает — Тэхен больше не его ниндзя. Он вымученно вздыхает, а пальцы сжимаются в кулак от собственных раздумий. На его плече тихо сопит омега, который дорог его сердцу. Дыхание ровное, ресницы слегка подрагивают, нос морщится от теплоты масляной лампы. Хосок рассматривает его чистое лицо, такое, какое он привык видеть — без макияжа, лишних заколок, в простой одежде, даже в его деревенской, вышитой самой Анраей, которая подарила пижаму Тэхену. Он видит его рядом, не других омег Окия, а именно его, своего лучшего друга. Своим мужем… Ведь он единственный альфа, кто знает его настоящего, кто ценит, оберегает, любит… Черт, он и вправду не сможет пережить свадьбу Тэхена, если сам не будет для него мужем. Хосок идет по тонкому льду. Он слегка поворачивает голову и целует его в макушку… Долго прижимается губами, вздыхает запах цветка… Неделю назад, Акио приказал ему следить за ним, ведь знает, насколько эти двое близки.

***

На морозе он выдыхает, наблюдая за выдохом, и мнет замёрзшие пальцы. Тянется на носочки, шмыгает носом и наконец-то видит, как появляется в саду знакомая фигура. Улыбка тут же трогает. Чонгук приподнимает бровь и меняет маршрут, доходит до омеги и касается его замерзших щек.  Спрашивает: — Почему мерзнешь? — Тебя жду.  Чонгук смеется нежно, касаясь ушка и рассматривая юношу румяного: — Не на улице же. — Он медленно спускается рукой по плечу и берет ладонь, скрещивая пальцы, с нежностью смотрит, шепчет только для них и только в губы, грея своим теплом: — Жемчужина, ты со мной поедешь или останемся здесь?  — Мне все равно где. Лишь бы только ты рядом.  Чонгук качает головой: — Тогда останемся. В пустом, теплом и убранном помещении пахло свечами и паром от кипяченного чайника. Эта комната была единственной, где не спали и шептали друг другу. Тэхён был одет точно так же, как и Чонгук — оба в пижамно-широкие, теплые и полосатые штаны, поверх слой рубашки и хаори. Омега ловит щекою теплую ладонь и наслаждается лаской, его поглаживают большим пальцем и сонно смотрят своим поплывшим и усталым взглядом. Чонгук терпит и дарит свое внимание соскучившемуся по нему мальчику, который прикрывает веки и коленками приближается ближе, касаясь чужих. Альфа выпускает нежный смешок и целует его в висок, поглаживая макушку. Чонгук шепотом: — Жемчужинка, так хочу тебя целовать и обнимать, но так чувствую себя устало…  Тэхен открывает глаза и сжимает губы, в ответ шепчет: — Хочешь помну?  Он улыбается: — Не откажусь.  Тэхён кивает головой и касается хаори серого цвета, берет пальцами и тянет вниз, постепенно раздевая альфу, который для удобства облокотился на руки и наблюдал, как последний слой ткани аккуратно сложили рядом. Голубые глаза рассматривали каждую мышцу и загорелую кожу, вставшие темные соски от прохладной температуры комнаты и кудрявые волосы. Тэхён улыбнулся, ловко перемещаясь назад и садясь напротив его спины, он включил шарм гейши, окольцевал его живот руками и положил подбородок на плечо, чтобы прошептать:  — Вы такой каменный, мой господин. Мне так нравятся Ваши мышцы. — Он игриво оглаживает его напряженный пресс, пальцами пробегает до груди и жмет ее, урча над ухом: — Так нравится…  — Моя гейша лапает меня? — слегка поворачивая голову он спрашивает с довольной улыбкой.  Омега тут же отстраняется и сжимает ладони на плечах, массажирует, наслаждается теплом кожи и тихо спрашивает: — Вы сильно устали? Я чувствую, как напряжены Ваши плечи. Расслабьтесь, мой господин. Закройте глаза и слушайте мой голос.  Чонгук выдыхает, ощущая, как пальцы начинают массировать его шею. Он слушает голос Тэхена, который говорит ниже, интимнее, почти мурлычет и делает так хорошо, что он и не замечает, как закрывает глаза, погружаясь только в любимый голос и в любимые руки, делающие ему приятно.  Чонгук мычит, ощущая теплоту на своей спине: — Моя гейша... очень умелая.  Тэхен улыбается и отвечает таким же ласковым шепотом: — Почему мой господин такой усталый? Кто его замучил?  Чонгук довольно выдыхает: — Токугава и его любовь ездить по всему городу, чтобы быть уверенным в том, что порт не пострадает во время отплытия. — он мычит. — И меня он любит потаскать с собой.  Тэхён оглаживает его плечи и губами прислоняется к тыльной стороне шеи, оставляя нежный поцелуй и мурашки у альфы, который открывает глаза, а затем медленно расплывается в улыбке.  — Главное, что я завершил все дела сегодня, а не оставил их на завтра, как это люблю делать. — Тэхён кивает и понимает, что руки у него устали мять мужчину, поэтому его движения стали медленнее и ленивее. Чонгук это ощущает, поэтому вздыхает и шепчет: — Иди сюда.  Тэхён смотрит на протянутую руку и кладет свою. Его притягивают к себе, и омега, усевшись на колени, лицом к нему, ощущает, насколько альфа теплый... Широкие ладони медленно поглаживают выгибающуюся спину, а взглядом скользят по довольному лицу, где губы растягиваются в улыбке и говорят слишком интимно, проводят пальцем по плечам, щекочут кожу и слух: — Мне полагается «вознаграждение»?  Чонгук с улыбкой выдыхает, а ладони, что ласково поглаживали юношескую спинку, медленно соскользнули к ягодицам, сжав их и притягивая к себе ближе, уже ощущая не только запах, но и тепло, исходящее от тела Тэхена. Он ахает и приподнимает брови, а когда ему в ответ, также интимно отвечают, омега плывет взглядом: — И что же хочет моя гейша? Поцелуй?  Тэхен машет головой и губами приближается к ушку, слегка касаясь: — Да… Но член я хочу больше. — в руках вздрагивает, когда его бьют по заднице, смотрит он удивленно на мужчину, который хмурится и качает головой. — Тэхен. — альфа кладет свой подбородок ему на плечо и сжимает в ладонях талию, вздыхая их общий запах, Чонгук говорит в ткань на плечах: — Ты лисица. — пальцы на разогретых плечах сжимаются и Тэхен вопросительно приподнимает бровь, но тут же опускает, когда ему говорят: — Я тоже очень сильно хочу тебя.  — Я чувствую. — он бедрами движет и касается его тепла. — Но нам нельзя.  — Нельзя…  Свечи в помещении потухают, а пальцы рук между собой скрещиваются, образуя замок. Их губы соприкасаются в полной темноте, наощупь ищут друг друга и целуются, погружаясь языками, лаская друг друга и стягивая кожу на плечах. 

***

Зимний лотос.

В послезвучье колокола

я думаю лишь о тебе.

Тэхён с улыбкой пробегается по иероглифам, читая хайку, подаренную ранним утром, в знак извинения, что Чонгуку пришлось уйти раньше и не застать пробудившегося, милого и очень сонного омегу. Не дуя губы, он открывает шкатулку, где хранит все написанные для него стихи, кладет ее сверху и закрывает, пряча в шкафу. Позже его найдет Чонгук, не сможет сдержаться, поцелует в саду, где расхаживают гейши и увезет дальше заснеженных гор, где шумит большой город. Вокруг собирается праздник, идут театральные люди в масках, веселят детей на руках у омег, которые лучезарно и громко смеются, принимая сладкую конфету в крошечную руку. Звенят колокола, ходят гейши в толстых, красочных кимоно и высоких гэта, которые хрустят снегом. Они машут веером, и снег с деревьев осыпается, попадая на чей-то красочный зонт. В окнах высоких домов ребенок на руках у мамы пытается дотянуться до воробья, который в снегу ищет оранжевые ягоды.  Тэхён в руках смеется и тянет холодную ладонь, чтобы отвернуть от себя губы, которые щекочут, между прочим, его окрашенное лицо. Чонгук сжимает талию гейши и, сопротивляясь, чмокает его в шею.  — Пойдем. — Он берет его ладонь и тянет на себя к воротам большого, шумного города Киото, где правит император, где правит безумие и древнейшие боги веселья. Но Тэхен останавливается, трогая свою прическу и заставляя мужчину обернуться. — Думаю…  — Брось. — он тянет его на себя. — Если кто-то посмотрит на тебя не так, если кто-то попробует тебя тронуть или заговорить с тобой — я тут же обезглавлю его. Тэхен сглатывает: — А если на тебя обозлятся?  Чонгук усмехается: — Они такого позволить себе не могут.  Омега чувствует, как его берут за руку и ведут через высокие, красные ворота. Раскрывая свои белоснежные ресницы, он видит красоту большого города, а тело его вздрагивает вовсе не от холода, а от восторга. Насколько, оказывается, много людей бывает в одном месте, в этом ранним утром, где снег оседает на изогнутых крышах храмов и дворцов. Перед домами, усыпанных вдоль, стоят украшения из сосны и бамбука, призывающие новогоднее божество, а над входами натянуты соломенные верёвки, охраняющие жилища от скверны. Заставляет чувствовать, насколько трепетно люди ждут божество нового года. Тэхен оборачивается, когда слышит шаги паломников, направляющихся к храмам и святилищам. У их ворот пхнут благовония, а монахи бьют в колокол, и низкий звук разносится над городом. Люди в тёплых кимоно, с приглушёнными голосами, кланяются и хлопают в ладони, просят здоровья, урожая и спокойствия. На него не смотрят, все заняты своими делами, играми и работой, только детишки изредка поглядывают на гейшу в руках у феодала, который ведет его гордо, показывая, насколько Тэхён красив, но влюбленный свой взгляд он скрыть от простолюдин не в силах. Даже детишки хихикают и, совсем не опасаясь мужчину, подходят к нему, предлагая написать самому себе письмо на следующий год. Чонгук оборачивается на мальчика, который дергается его за хаори, и просит пойти за ним.  — Что-то случилось? — Тэхён опускает взгляд на альфочку, который, увидев, что на него смотрит гейша, смущается и розовеет щеками, кланяясь ему, и тоже зовет с собой.  — Ерунда, пойдем.  — Пожалуйста! Взгляните одним глазком. Тэхен отпускает теплую руку, слегка наклоняя голову, спрашивает у мальчика: — Что ты хочешь показать?  — Самодельные игрушки! Мой папочка сам их делает, а еще Вы можете написать друг другу письмо на следующий год и получить игрушку совершенно без единой монеты! Тэхён поворачивается к альфе и кивает головой, когда тянет свою ладонь мальчишке, который аккуратно берет ее и ведет за собой. Чонгук вскидывает брови, наблюдая за спинами уходящими и то, как нежно выглядит омега с ребенком. Он идет за ними.  Разные самодельные фигурки-талисманы и неваляшки из глины и папье-маше, символизирующие стойкость и удачу. Омега, продававший свое рукоделие, слегка напуганно смотрит на сзади стоящего феодала, которого привел его сын. Тэхён, рассматривая фигурки животных, не смог сдержать улыбки, когда увидел сову. Он повернулся к мужчине, который с безразличием изучал игрушки, но когда его жемчужинка попросил купить одну из фигурок и написать друг другу письма, в глазах у Чонгука промелькнуло тепло.  Омега, настороженно наблюдавший, отдает фигурку в руки, упаковывая в цветной мешочек, а когда гейша протягивает ему деньги, он отказывается, боясь принимать. Тэхен расстраивается и отступает назад, думая, что его деньги не хотят принимать лишь потому, что руки слишком белые и глаза, как у демона, а волосы покрыты инеем.  Чонгук накрывает его ладонь и раскрывает пальцы, где лежала золотая монета, которая падает на стол с фигурками, оставляя блестеть где-то между зайцем и медведем. Он приобнимает омегу и ведет к столу с бумагой и кистями. Без слов садит его на скамью, а сам садится напротив, где их руки и письма скрывает бумажная стенка с рисунком дворца в снегу. Они оба пишут письмо, а когда заканчивают, то складывают в конверт, оставляя их маленький секрет в кармашке теплого хаори.  Тэхён неосторожно идет рядом и держит в руках сову, улыбается и касается холодных пальцев своими, пытаясь обратить на себя внимание, а внимание-то только и на нем, но оно незаметное: — Теперь у меня есть маленькая Совуша. — он смущенно улыбается и сжимает пальцы альфы своей рукой, а мешающую и выскользнувшую прядку из прически убирает за ушко. Говорит тихо, но так, чтобы это было слышно самураю: — Мне можно тебя поцеловать?  Чонгук, который ранее был хмурым и держал свое лицо, вдруг посмеялся: — Только если расскажешь, что в письме написал.  Тэхен закатывает глаза:  — Узнаешь, когда наступит новый год.  — Тогда и поцелуешь, только в новом году.  — Ты сам себе хуже делаешь.  Чонгук касается его воротника и тянет на себя, когда другой сопротивляется, а затем слышит крики людей и заинтересованно поворачивает голову. Видит он там круг большой, где по всем сторонам столпились японцы, в основном альфы, которые, возможно, пьяно выкрикивают «отрубай» и смеются, когда у одного молодого самурая летит голова. Чонгук знает, что это публичный поединок, но остановить любопытство омеги он не в силах, поэтому идет за ним, где люди, увидев статус мужчины, пропускают его в первые ряды. Тэхён останавливается и чувствует дыхание на своей щеке. Чонгук говорит ему, что на это смотреть не стоит, не для нежных глаз, но когда мужчине отрубают голову, а кровь брызжет, альфа был готов к визгу Тэхёна, готов был прижать к себе, как в романе, но… Омега подбрасывает брови и выдыхает, хлопая в ладоши.  — Интересно! — Он поворачивается к Чонгуку, который прибывает в небольшом шоке, но затем вспоминает, что тот был воспитан кланом Наэ, поэтому о нежности и испуге и речи идти не может.  Юноша замечает его задуманный взгляд и, сжимая губы, просит уйти, выражая страх, которого с самого начала и вовсе не было. Чонгук кивает и выводит из толпы гейшу, который идет рядом тихо, даже не спрашивая, куда они направляются. Его не предупреждали, что они снова будут ночевать в императорском дворце и что ему вновь нужно быть гейшей, лишенной касаний, поцелуев, ласковых шепотов, и это, естественно, не нравится Тэхену, и на вопрос, который он не может издать, ему не ответят. Почему он не может сказать, что Тэхён не просто гейша для него?  Император был совсем другим человеком. Он смеялся, общаясь с Чонгуком, и улыбался, глядя на гейшу, который сегодня должен будет их обслуживать. Тэхён настораживается, когда ему дают в руки сакэ, но Чонгук во время беседы пьет мало. Изредка играется глазами с робостью гейши, подающего ему алкоголь, и слегка касается его пальцев, на что Тэхён поджимает губы и хмурится.  В павильоне с раздвижными сёдзи горит мягкий свет ламп. Император сидит неподвижно, в простом, но красивом одеянии.  — Год подходит к концу, — произносит император негромко. — Снег был ранним. Это добрый знак для рисовых полей. Чонгук, румяный от алкоголя, кланяется чуть глубже, чем требуется. — Если боги благосклонны к полям, — отвечает он, — значит, народ переживёт зиму без тревог. За ширмой слышен далёкий удар колокола репетиции новогоднего обряда. Рю смеется: — Это точно. — он сверкает глазами. — Может, в этом новом году, ты все же сыграешь свадьбу с моей дочерью?  Чонгук сглатывает и поднимает взгляд на Тэхена, который, сжимая к груди сакэ, хмурит брови, ожидая ответ самурая.  Он выбирает слова осторожно, словно ступает по тонкому льду: — В новом году и узнаем.  За окном поднимается ветер, и сухой бамбук тихо постукивает друг о друга. Император поднимается. Беседа окончена. Тэхён шумно выдыхает и, собирая чашки в одну кучку, чувствует, как его бедра касаются. Чонгук выглядит виноватым и, не терзая своего сердца, объясняется:  — Он просто не понимает, что я не хочу жениться. Зачем мне эта жена… — он смотрит в морские глаза, которые от света переливаются, а то и темнеют.  — Ясно. — отворачивается и надеется, что его явного, громкого и быстро бьющегося сердца не слышно феодалу.  Его руку накрывают, заставляют посмотреть в свои глаза и усталую улыбку: — Жемчужинка. — он тянет руку к губам, целует запястье. — Пойдешь фейерверки смотреть?  — Уже?  Чонгук вслушивается в шум дворцовый, губами ходит по коже и отвечает шепотом: — Через пару часов, думаю, уже готовятся к празднику. — омега улыбается и складывает чашки, но мужчина мешает, забирает их с рук и ломает башенку. Говорит, когда на него недовольно смотрят: — Оставь и пойдем.  — Ругаться будут.  — Кто? Императору плевать, а если ему плевать, то плевать и остальным.  Тэхёна поднимают с колен и сжимают его ладонь, раскрывают дверцы и ведут по коридору. Чонгук сообщает ему в последний момент, что им нельзя попасться на глаза, если про них пустят слух в Киото, будут большие проблемы, о которых умалчивает самурай, резко толкая юношу в одну из комнат с посудой. Омегу в руках сжимают и теснят между шкафами. Тэхен от неожиданности начинает смеяться, но альфа его затыкает пальцем, говорит быть тише…  — От кого прячемся? — он пытается взглянуть в щелку, но Чонгук не дает пробраться, за макушку держит, прическу портит…  — Тише. — он наблюдает, как мимо проходит императорская дочка с придворным, пытается разобрать ее голос и вникнуть в слова. — Пойдем. — он снова хватает гейшу за руку и тянет за собой, а Тэхену это уже надоедает, поэтому он пятками останавливается и шепотом возмущается.  — От кого прячемся? Если не хочешь, чтобы я был рядом, могу уйти… Мне же комнату выделили, она в другой стороне.  Чонгук оглядывает коридор и зажимает омегу между стеной, кладет свой лоб ему на плечо и обнимает, наконец, успокаивается:  — В том то и дело, что я хочу. — он прижимает его торс к себе и слышит сверху несдержанный выдох. — Хочу, чтобы ты был со мной, в моей комнате, но слуги ведь… — Тогда давай я уйду и встретимся мы только на улице. — он пытается отцепить от себя руки и закатывает глаза, когда те сопротивляются, только сильнее сжимают его спину. Макушка резко поднимается и выявляет свои щенячьи глаза, которые просят остаться и пойти с ним, даже если придется немного побегать. Ох… Чонгук ведет себя как ребенок. Тэхен сдается и, проминая ладонями его щеки, целует того в нос. — Ладно…Пойдем.  Чужие глаза все же наблюдали. Глаза эти завистливые, ревнивые, злые, так и ногтями скребут бумажную дверь, ощущая внутри себя агрессию. 

***

black friday - tom odell Они оба сбегают с императорского дворца, в окнах слышат звонкий смех и то, как один другому говорит быть тише, не привлекать к себе внимание, а то стража может заподозрить неладное. Чонгук пролезает через забор, а на другой стороне, ловко приземляясь на ноги, просит Тэхена не трусить и довериться. Но тот и не боится падать, не боится лезть на каменный, длинный и покрытый снегом забор, потому что он и не такое перелазил, не с такой высоты падал и ломал себе кости. Чонгук протягивает руки вверх, когда видит белую макушку, румяные щеки и улыбку, он поддерживает, ладошки сгибает, когда юноша сверху садится и вздыхает холодный воздух полных легких. Он отталкивается руками и приземляется в руки мужчины, ойкает и ощущает, как у него сильно бьется сердце. Чонгук улыбается и опускает омегу на землю, поглаживает по щеке и ушку, говорит, что он умница.  Люди стоят плотнее друг к другу, дыхание поднимается белыми облаками. Все ждут начало нового года. Яркие фейерверки. Чонгук повел его не в самый центр скопления, а на заснеженный холм с храмом, где вид на небо звездное открывает. Он тянет юношу за талию и обнимает, смотря ему в глаза, которые блестят и удивленно смотрят в ответ. Сердце Тэхёна трепещет от теплых, ощутимых касаний и горячего шепота. Они здесь только вдвоем, и оба слышат, как бешено бьются только друг для друга сердца. Чонгук оглаживает его щеку, наблюдает, как немного закрывают глаза, а ладошки, что покойно лежали на его груди, начали шевелиться и скользить вверх, к шее.  — Я люблю тебя.  Первый выстрел звучит особенно глухо — мороз делает звук коротким и резким. Искра поднимается в небо медленно, отчётливо видимая на чёрной зимней пустоты. Сердце от выстрела пугается, Тэхён резко поворачивается и видит, как разными цветами осыпаются звезды… Искры падают медленнее, чем кажется, и отражаются в снегу. Он снова дергается, когда взрывается цветок, а Чонгук и вовсе не смотрит на фейерверк, налюбовался, сейчас он любимо увлечен омегой в своих руках, который так забавно дергается при звуке.  Когда всё заканчивается, темнота возвращается сразу, без послесвета. Тэхён поворачивается к альфе, прижимающему его в своих объятиях, и наблюдает, как масляная лампа на храме освещает его спокойную улыбку. Он слышал. А когда разум, очарованный фейерверком, трезвеет, осознает сказанное альфой, он широко улыбается, дарит настолько искреннюю, настолько теплую и радостную, что Чон всё понимает, его услышали и его поняли, поэтому он тянется, чтобы поцеловать любимого человека, но тот касается ладонью его губ, останавливает. Мужчина приподнимает брови, наблюдая с осторожностью, как юноша ныряет в карман, раскрывает бумажку квадратную и показывает мужчине, где в письме был написан всего один иероглиф:

Я люблю тебя. 

Чонгук смеется ярче и жмет к себе омегу так сильно, что чувствует его сердце своим, они стучат одинаково. Румяные щеки покрывают быстрыми поцелуями, в ответ влюбленно смеются и просят не слюнявить, но просьбы мимо, ведь так сильно ощущается эта радость. Тэхен его радость, он… Он его жизнь, ведь как теперь быть без него? Как же ему отвыкнуть от этой радости в его руках? Его губы целуют, обнимают за шею, закрывают глаза, слушают, как ветер медленно покачивает колокола. Губы сминают, языки касаются, медленно, романтично, а щеки холодные прикасаются друг к другу, когда решаются поцеловать чуть в уголок.