Восходящее солнце

3 января 1635 год. Военный город Эдо.  В большом зале, освещённым несколькими тёплыми лампами, из которых шел рокочущий звук, на длинном столе сидели важные люди сёгуна. Чонгук и Джин — одни из тех самураев, сидящих поодаль от Токугавы и его сына, возраста тридцати лет, ровесник Чонгука, который внимательно изучал сидящего напротив англичанина. Иэясу выразился своим близким отношением с Адамсом — блондинистый купец, с такими яркими голубыми глазами, поистине интересная личность.  За два месяца пребывания этого альфы, как изъясняется сегун, откровенный, прямодушный союзник, стал ему столь нужным козырем в руках. Речь последовала о том, что за пределами японского моря испанцы и португальцы — хитрые и скрытные фанатики-иезуиты, ведущие войну «Непобедимой армады», а открыв для себя такого человека, как Эд Адамс, ему всё стало понятно, что его союзники и не являются таковыми. В глазах сёгуна, до появления ложного пирата, именно испанцы и португальцы представляли собой весь Запад, а единственной религией, по его мнению, был католицизм…  — Чонгук, вернувшись из столицы, ты передал императору то, что я просил?  — Да.  Иэясу кивает:  — Что ж, теперь, как только мы отправимся в Китай за подписанием контракта о торговле через восточный порт, я хочу сообщить еще одну важную деталь. С этого дня я отрекаюсь от власти, и сёгуном становится мой сын.  Хидэта дает себе волю улыбнуться. Чонгук воздерживается от слов, от эмоций, хотя чувствует, как теряет свою собственную власть. Старший сын Токугавы всегда соперничал с ним, ненавидел и ходил слух, что тесно знаком с бывшим феодалом Наэ. Из-за этого события он может потерять свою нынешнюю позицию даймё, но кажется, что «соперничество» зайдет слишком далеко.  7 января 1635 год. Прибытие на порт военного города из Китая. Сделка состоялась, но Токугава Иэясу умер.  Дыхание еле хватает, сердце вот-вот и вырвется из грудной клетки. Она оглядывается по сторонам, дрожит и выдыхает, ступая замершими ногами в сугроб, проваливаясь и мучительно выстанывая от холодного касания к ее коже. В руках держит, замотанный в шелковые ткани, комочек, откуда издается детский плачь. Ее ноги устали бегать, ее ребенок голодный, а у самой ни капли сил. Ей страшно. Она падает на колени, открывает личико заплаканное и убаюкивает младенца. — Госпожа Руна! — голос громкий, боязливый, гейша впервые сталкивается с такой ситуацией. — Госпожа Руна! — Окия стоит на ушах, вокруг большого зала, рядом с входом, шепот юных омег походил на базарный.  Женщина выходит и рукой останавливает гейшу, которая выглядит напуганной и потерянной, за Руной же выходит и Тэхён, который тоже ничего не понимает и следует вместе с хозяйкой за омегой. Она ведет их к кругу, поднявший шума в доме, собрав из себя даже уже сонных и видящих десятые сны омег. Руна отталкивает каждого, кто стоит на ее пути, и загораживает вид. Она приподнимает брови, а затем хмурится, когда взглядом встречается с женщиной в руках у которой плачет ребенок.  — Все по комнатам. Живо.  Как только, с неохотой, омеги разошлись по своим комнатам, оставив в помещении только саму госпожу и Тэхена, Руна, сложив руки у груди, спросила: — Что у тебя случилось?  Но она не понимала и качала головой.  — Ты не японка. — задумчиво, уже приходя в себя от увиденного, она оглядывает ее, рассматривая одежду. Длинное шелковое одеяние с широкими рукавами, красное, якоре с золотой вышивкой, узор — дракон.  Тэхён, соображая, отходит от Руны и просит молодую майку приготовить чайник и принести теплое покрывало со сменной одеждой, а сам возвращается, но слышит неясные ему слова.  — Ты из Китая? Я верно предполагаю?  Услышав знакомую речь, омега расцвела и ответила: — Пожалуйста, помогите мне! Я сделаю все что угодно, только спасите мою дочь.  Руна качает головой и замечает Тэхена, который садится на колени к женщине и протягивает руку, чтобы она отдала ребенка в мокром шелке, но та не доверяет, к себе прижимает девочку, на что хозяйка говорит: — Не глупи, отдай. Раз пришла сюда, то должна была принять все риски. Мы пеленаем ее в теплую ткань, мамочка, ты же не хочешь, чтобы она заболела? Она смотрит на омегу с прищуром и отводит нос, сопротивляясь: — Он похож на дракона.  Тэхён не понимает и неуверенно притягивает к себе руки, но Руна строже, она ставит беглянку на место: — И что же ты будешь делать, мамочка? Оставишь ребенка с тяжелой болезнью, где он мучено погибнет на руках? — Китайский ей дается тяжело, поэтому она останавливает речь и переводит дыхание, как продолжает: — Или будь благоразумной, не дашь ребенку заболеть, мамочка. В драконье руки. В другие не приму.  Китаянка сжимает губы и протягивает ребенка, Тэхён кивает ей, улыбается и берет ребеночка, слышит от Руны: — Это беглец. Китаянка. Будь начеку, как только отдашь ребенка, вернись ко мне.  Тэхён кивает головой и раскрывает личико, улыбается, говорит ей тихо: — Маленькая. Промокла. — Ему в ответ улыбаются, и он начинает думать о Чонгуке, по которому так соскучился. Они не виделись неделю, только помнит, как провожал, стоя на пороге, обнимая шею крепкую и чувствуя, слегка холодные от мороза губы на своих щеках, Чонгук говорил ему о любви. Тэхён еще ярче улыбается и веселит девочку в руках, которая начинает смеяться, и тут думается, какие у них будут дети…  Руна узнала ее имя — Мэй. Наложница переживала за свою дочь и сидела нервно, укутанная в теплое кимоно, и даже сверху натянула одеяло, но все равно подрагивала, как осиный лист. Чашкой, наполненной чаем, она грела руки и, приближая к губам, отпивала, обжигая горло. Руна качает головой уже при свете, разглядывая ее внешность. И как она сразу не поняла? Вылитая китаянка — волосы длинные, черные, заплетены снизу пучком, так делают только наложницы, брови тонкие, глаза маленькие, нос картошкой…  — Говори правду. Будешь со мной честной, и я пойду к тебе навстречу, а будешь врать, сама понимаешь, на помощь не надейся.  Мэй сжимает губы, отвечает: — Спасибо. Я сбежала от императора, попала к вам и очень сильно прошу помочь мне… Я могу быть кем угодно!  Руна хмурится: — Ты родила от него ребенка и сбежала. Почему? — Потому что не люблю его. Я должна была сбежать не одна.  Хозяйка хмыкнула: — Тебя подставил альфа и бросил в последний момент? Китаянка качает головой: — Нет! Совершенно нет! Я должна была сбежать с омегой.  Руна звонко поставила чашку: — С еще одной наложницей? Случилась трагедия?  Мэй неуверенно озвучивает:  — Она боится императора… Струсила и оставила меня одну.  — Какова вероятность того, что она не расскажет все императору?  — Она трусливая.  Руна выдыхает, слегка закрывая глаза, говорит: — Так ты наложница?  — Жена.  Тэхён заходит с ребенком, уснувшим в его руках, он поднимает взгляд на хозяйку, которая выглядит очень… злой. Что случилось?  — Ты жена! Зачем сбежала, если могла стать императрицей?  — Прошу, перестаньте…  Юноша подходит ближе и садится рядом с китаянкой, которая прикрывает губы ладонью и плачет. Он поднимает руку и кладет на подрагивающее плечо, прижимает к маме своего ребенка и сочувственно смотрит. Мэй успокаивает, вглядывается в дракона, шмыгает носом и, не веря самой себе, идет против страха, прячется за его спиной.  — О чем вы говорили?  Госпожа устало выдохнула, протерла виски и ответила: — Тэхён, у меня большая проблема в виде этой женщины. Она жена императора, не просто сбежавшая наложница, а почти императрица с наследницей. Если слухи дойдут и о нас узнают, то мне конец, а ведь жалко ее, не могу я выставить мамочку за дверь в такой холод.  — Давайте дождемся Чонгука. Он может решить эту проблему?  Госпожа кивает, смотрит на юношу, за которым прячется Мэй, боится прикоснуться к его белой коже, думает, что он дракон, такая глупая…  Руна встает, собирается уйти, лечь спать и оставить дела на завтра, поэтому говорит: — Распредели беглянку в пустую комнату. Оставлю ее на тебя.  Тэхён кивает, а когда они остаются вдвоем, Мэй смелеет и касается его плеча, они встречаются взглядом, один гипнотизирует своей голубизной, второй утопает…  — Дракон, ты необычен.  Юноша поджимает губы и не понимает ее, качает головой, а она в ответ пытается сказать жестом, обводит его внешность, руками имитирует волну дракона, а потом и вовсе бьет себя по лбу и вытаскивает амулет, скрытый под тканью, а там золотой дракон.  — Я дракон?  Она не понимает, о чём он говорит, поэтому просто кивает: — Да! Дракон!  — Почему?  Она мычит, пожимает плечами и рассматривает комнату, где видит стол и с ребенком в руках, поднимается, ступает по татами и зовет за собой парня, а когда тот подходит, берет в руки кисть и рисует на бумаге. У них в стране драконы — мифическое существо, очень властное, красивое, она объясняет, что, увидев его, впервые сталкивается с таким человеком, схожим на миф.  Тэхен смеется и рисует, что у него в стране таким не восхищаются, так не любят. Он ведет кистью и рисует демона, а затем показывает на себя и Мэй, качает головой, рисует на его листке грустный смайлик. 

***

Прошла ровно неделя, как иностранка находилась в Окия незаконно, больше всего стрессовала Руна и была крайне раздражительной, но терпеливо учила Мэй японскому, а обучение гейшей доверила другим опытным помощницам. Ребенок был одарен вниманием омег, особенно Тэхеном, который не мог оторваться и помогал мамочке кормить его, купать, менять тряпки и так далее. Мэй с ним легко разговаривала на японском, потому что именно его она не стеснялась, хотя слова ее были неясны слуху, но, играя в угадайку, Тэхён что-то да и понимал. В основном общение было на бумаге в качестве рисунков и своеобразных жестов.  Тэхён ведет пальцами по столу, глазами улыбается, щеками смущается, когда ребенок в руках у мамочки начинает смеяться. Он говорит нерешительно, отвечая на рисунок, и тихий шепот еле выговаривающих японских слов:  — У меня есть альфа. — Мей по взгляду всё понимает, хлопает в ладоши, когда омега закусывает губу. Так скучает. Обещанная неделя превратилась в две, и он сходит с ума, без тепла, внимания, любви, от нехватки которой готов лезть на стену, а ведь ни одного письма! — Мой альфа — феодал. — Он обводит жестами помещение, рисует восходящее солнце, небольшой город, объясняя, что он владеет им и что ее прибывание зависит только от него, но Тэхён уверяет, что он договорится с Чонгуком.  В помещении прозвучал звук пустого живота, омега взглянул на женщину, которая неловко прикрыла свой живот и отвела взгляд, он же посмеялся и позвал ее с собой. Девочку в руки передают гейшам, чтобы они позаботились о ней, пока мамочка будет набираться сил после бессонных ночей и голода. Тэхён ведет ее по длинному коридору к залу, чтобы выйти из дома Окия и перейти в другое помещение, где пахнет едой. Но шаги становятся медленнее, когда ближе к выходу он слышит голос госпожи и мужчины. Тэхён подрагивает, когда замечает в дверях Хосока, выглядевшего очень напряженным.   — Руна… — Он протягивает ей рукописную газету, где та, опуская взгляд, читает первый большой заголовок… Хосок же видит, как к ним подходит Тэхён и через плечо Руны пытается что-то разглядеть.  Он спрашивает, пугает женщину, которая не слышала его шагов:  — Что ты здесь делаешь?  Хосок в руках сжимает газету и поджимает губы, смотрит на хозяйку, затем на омегу, за спиной которого иностранка, но его это не волнует, волнует лишь то, что написано на бумаге и какая будет реакция у Тэхена. В любом случае он рядом, как и обещал, всегда будет на его стороне, всегда подставит плечо, ведь он — друг.  Тэхён подбрасывает брови, читает, что написано в газете, и чувствует, как колет в районе груди, а его слегка подрагивающие пальцы хватают бумагу, разворачивают, и глаза читают полностью:  Феодал Чон Чонгук забрал дочку императора в жены.  В жены.  Он сглатывает, не замечает слова Руны, ее руку, которую она положила на плечо, дабы притянуть к себе, погладить. Не слышит и монотонный голос Хосока, его глаза, смотрящие на него, переживающие, почти ловит омегу, но он ускользает от них, прикрывает губы, чтобы не заплакать, и только лишь Мэй увидела, как по белоснежной коже слеза оставляет свою соленую дорожку.  Дверь за спиной Хосока раскрывается, пропускает холод, и, оборачиваясь, они оба хмурят брови, встречаясь взглядом. Чонгук ступает в Окию, оглядывает госпожу, здоровается с ней поклоном, и его власть замечает Мэй, прикрывает губы, вспоминая того, кто спас ей жизнь. Думала, что Хосок и есть тот самый феодал, как только Тэхён остановился на полпути и замер, но нет, напряжение между ними было не то, а сердце ее кольнуло, когда Тэхён прошел мимо нее молча, даже не посмотрел ей в глаза, но когда Чонгук без доли эмоций зашел в помещение, она поняла, что это именно он, кто помог ей сбежать. Что же делать! Она до конца не понимает, почему Тэхен плачет, но очень сильно хочет сказать, что его альфа герой! Не побоялся последствий, спас ее, нуждающуюся, и разговаривал с ней терпимо. Сомнений нет, когда она вспоминает, где тот прятал ее в своей коюте с ребенком, грел свечами и делился своим одеялом, а сам не спал и не ел, всё ей отдавал и говорил об омеге, по которому так скучает, что уже невыносимо быть феодалом, где нет возможности быть постоянно рядом.  Чонгук срывает с рук альфы газету, пробегает взглядом и отпускает ее, помятую, на пол, а сам проходит внутрь, мимо иностранки, которую он даже не замечает.  Тэхён вытирает с щек слезы, пугает сову, находящуюся под столом, и внимательно смотрящую на своего хозяина, который не может совладать с ногами, путается и падает на колени. Ладошки бьются об татами, челка падает на глаза, а сам он всхлипывает, ощущая, как больно ему. Грудь сдавило, а легкие не поддаются, он лишь ртом хватает воздух и тянет ткань, пытаясь не чувствовать. Ему так дурно не было, когда острое оружие входило в кожу глубже, как оставляло глубокий шрам на всю жизнь… Он мычит и чувствует, как капли с щек падают на пол, пропитывают влагу. Тэхён шмыгает и ползет к столу, где мурлыкает Совуша, напуганная и слишком чувствительная к человеку. Через пелену слез он открывает шкафчик на столе и, выдвигая его, кидает спрятанное оружие, ищет шкатулку, где хранит всё то, что дарил ему Чонгук. Пальцы сталкиваются с бумагой, а каждый перечитанный стих о нем, где говорится о его красоте, о любви и прощенье, заставляет заплакать по новой, уже скулить от боли. Он хочет разорвать их… Сжать и сжечь, лишь бы не видеть и не чувствовать, как они пахнут.  Дверь глухо открывается, а руки быстро и моментально хватают нож, который летит в сторону Чонгука, вошедшего в комнату, пропахнущую таким вялым, совсем умирающим лотосом. Острый конец попадает между ног, где замертво врезается в деревянную часть почти закрывшейся двери, и альфа сглатывает сухой ком в горле, рассматривая и ощущая мурашки по коже. Омега согнут, а его плечи дрожат, на полу лежат орудия, и боги, кто знает, что он хотел с ними сделать.  Чонгук набирает воздух в легких, но слышит хриплый, заплаканный, до боли тяжелый голос: — Уходи, прошу.  — Жемчужина.  Тэхён от голоса начинает мычать и вытирать горячие слезы, которые все никак не могут остановиться. Омега держит в руках его первую хайку и оседает на стол, зарываясь в слегка мокрые волосы и щекой укладываясь на руку, где мажет слезами. Он хочет разорвать бумажку, но больно становится сильнее от этой мысли, потому он только сжимает ее в руках. Чонгук шагнул.  — Не подходи.  — Послушай меня.  Омега машет головой и шепчет, ибо по-другому уже не может, саднит горло:  — Мне больно, Чонгук. Почему ты со мной так поступаешь? — Плечи вздрагивают, а к коленкам, спрятанным под столом, подходит птица и греет его своей шейкой, проходясь перьями по коже. — Сначала ведешь себя как идиот, зачем-то с чувствами моими играешься, так к сердцу моему касаешься, что оно, не привыкшее к ласкам, поддается, глупеет… влюбляется. — Так больно сглатывать, так больно плакать и бояться посмотреть на мужчину, который молча его слушает. — Потом… ты почему-то бьешь так сильно. Знаешь, твои удары такие тяжелые, они всегда оставляли на моем теле синие, желтые, почти черные синяки…  Чонгук шагает.  — Сказал же… Не подходи ко мне. — Рука тянется к танто, лежавшему возле его ноги, и Чонгук опускает на движение взгляд, останавливается на полпути. — Убью… Но он не слушает, для него угроза пустая, поэтому Чонгук возобновляет шаги, а Тэхён сжимает в руках конец острого ножа и царапает свою кожу, шепчет: — Себя.  Чонгук снова останавливается, и теперь ему остаётся сделать всего один шаг до омеги, который сжимает лезвие всё крепче и пачкает пол своей кровью... — Хочешь сказать? Выйди из комнаты, закрой дверь и говори оттуда. Я видеть тебя не хочу.  Чонгук так и делает, его шаги слышно отчетливо, а скрипучая дверь, из которой вынули нож, закрывается, оставляя омегу одного. Тэхён опускает оружие, оглядывает комнату и видит лишь силуэт за сёдзи, где мужчина сидит в привычной позе и ждет его, но омега не спешит, он встает на ватные ноги, еле доходит до шкафа, где берет ткань, обмазанную лечебным маслом, и бинтует руку, и уже после этого садится напротив, ощущая только запах и его присутствие.  Окия опустела, снова все спрятались и ждали, когда эта морозная вьюга между ними кончится. Чонгук нервно постукивал пальцами о колено и, тяжело выдыхая, начал говорить: — Я правда старался увидеть тебя, как можно скорее. — Тэхен качает головой, не верит и мужчина это понимает. — После смерти Токугавы, Япония встала на уши, и мне пришлось провести неделю в столице, без выхода в Эдо, поэтому я никак не мог с тобой встретиться. — Чонгук вздыхает, следя за небольшими движениями, скрывающие дверью. — На пост встал его старший сын, и тут начались проблемы не только у меня, но и у Джина. — Он не смог сдержаться и положил ладонь на дверь, которая привлекла чужое внимание. — Тэхен, чтобы меня не лишили статуса и головы, мне пришлось пустить слух. Это не взаправду.  — Почему я должен тебе верить?  Чонгук ведет ладонь и шепчет, ощущая, как у самого страдает сердце: — Потому что я хочу, чтобы ты был моей женой. Не она. Ты.  Тэхён сжимает губы, шмыгает носом и хочет, чтобы эта боль прекратилась, а его самого крепко взяли в руки.  — Жемчужина, прошу, открой дверь. Я правда пытался успеть к тебе быстрее, чем слух дойдет до тебя. Но как видишь, не успел.  Пальцы мелко подрагивают, задевают кромку двери и выдвигают ее. Чонгук подбрасывает брови, взгляд смягчается при виде любимого мальчика, который выглядит уязвимым. Его щеки красные, нос блестит, губы закусаны, а глаза смотрят в ноги, не поднимают свою красоту небесную.  — Радость моя, посмотри на меня, не бойся. — Он вытягивает руку и накрывает мокрую щеку, заставляя поднять голову и посмотреть в обиженные, тоскливые, но любимые глаза. — Я так скучал.  Тэхён снова чувствует, как ему хочется зарыдать, поэтому он тянется к нему и падает в объятия любимого мужчины, который нежно накрывает его спину и макушку, вдыхая запах и целуя в плечо.  — Ты правда возьмешь меня в жены? — он мажет по плечу мокрым носом, чувствует и свое бьющееся сердце, и чужое, сжимает пальцами ткань на спине и ждет.  Чонгук кивает, стискивает его в своих руках и шепчет: — Да. Возьму тебя, как подобает гейши, роскошно, дорого и красиво. — он улыбается в волосы, опаляет дыханием ушко: — Теперь я официально твой данна. Будешь с головы до ног одарен подарками, вниманием, и я выкуплю тебя у Руны.  Краснеющие глаза, лучистые, смотрят на мужчину, который расслабляет свое тело и прикрывает веки, когда ладонь юноши ложится на его щеку. Он гладит, касается ушка, щекочет пальцами волосы и опускает взгляд на губы.  Чонгук говорит: — Целуй.  И Тэхён целует, нежно клюет губами, мнет и скользит языком. Те раскрываются, дают волю и испытывают, как кусают мягкую нижнюю часть, шипят: — До чего же жестоко целуешь меня.  У Тэхена подрагивает улыбка, и он снова быстро чмокает его в губы, прежде чем сказать:  — Ты меня обидел, и простой поцелуй не сможет загладить эту вину. — Он тянет слова, ныряет пальцами в волосы на затылке и, прилипнув к уху, шепчет тихо, вульгарно и только для них: — Ты увозишь меня в свой дворец и очень долго трахаешь, пока не кончатся силы.  Чонгук мычит, спускает руки и сжимает ягодицы, шепчет в ответ, заведенный: — Хочешь секса? — Хочу. — Его целуют, мажут языком и, утягивая, садят на себя. Тэхён стонет в губы и держит самурая за плечи, когда тот встает вместе с ним на ноги и подбрасывает его, чтобы было удобнее нести омегу. Он терпеливо удерживает его на руках, поддерживая под коленями и за спину, когда Тэхён, отрываясь от губ первым, выдыхает: — Возьми меня сегодня, мой муж.  Чонгук, улыбаясь, отвечает: — Возьму. Поцелуй становится глубоким, чувственным, а горькая обида отступает, пропуская дикую страсть и желание между ними. Они покидают Окию вдвоем, и вихрь успокаивает, но не между ними, не между их сердцами и чувствами, ведь он только усиливается, становится сильнее, когда Тэхена кладут на футон, размашисто облизывают язык, втягивают нижнюю губу и оглаживают лоб, убирая прилипшие от слез (и снега) волосы со лба, чтобы прилипнуть и выдохнуть.  — Te amo… люблю… — Целует в щеку, мажет ниже, слышит выдох и ощущает, как ноги внизу скользят по шелку, испытывают дискомфорт и влажность между ног. Чонгук спускается губами к шее, которую открывают, и широко лижет, смакует соленый вкус, втягивает кожу в рот и оставляет след. Спина выпрямляется, глаза, в которых не видно зрачков, наблюдают за тем, как на шее выцветает багренное пятно, разрушая столь чистую кожу.  Чонгук пальцами тянет ленту и развязывает кимоно, надетое на Тэхене, тот, приподнимаясь, дает снять с себя ненужную ткань. Его подушечки касаются сосков, которые от холода становятся чувствительными и начинают торчать. Их щипают, а поясница не слушается и выгибается под ощущениям, когда их начинают тереть, а что и похуже — альфа наклоняется, ключицу щекочет волосами и лижет розовую бусинку. Омега мычит, протягивает ладонь и накрывает макушку, тянет приятно и сам издает звуки, мычит и трется об шелк задницей, которая пачкает ткань. Его бедра хватают руками, пальцами стягивают кожу, а губы, наигравшись, спускаются мокрой дорожкой к пупку. Чонгук оглаживает кожу, поднимает взгляд и наблюдает, как шейка тянется, как губы раскрываются в немом стоне, если коснуться набухшей, розовой головки, из которой вытекает.  — Везде течешь.  — Просто ты издеваешься.  Чонгук хмыкает и берет его член в руку, спускает ладонь и улыбается, когда ему навстречу толкают бедрами. Он подбрасывает ноги и укладывается на футон, оказываясь головой между, и, раскрывая губы, он облизывает, удерживает резко вздернутые бедра. Губы смакуют вкус, уши наслаждаются сдержанным стоном, а тянущиеся пальцы сжимают волосы, которые выбираются из резинки и торчат. Чонгук сосет и помогает себе рукой, глотает член и чувствует, как он скользит по горлу.  Тэхён одной рукой стягивает его пряди, сам отворачивает голову в сторону и стонет протяжно, сжимает другой рукой ткань и выгибается, толкаясь во влажный рот. Альфа проникает внутрь двумя пальцами, разводит, толкает и выбивает из омеги громкие, кричащие стоны. Пиком становится то, что Чонгук начинает стонать с его членом во рту, который изливается толчками. А всю сперму, феодал, нарочно проглатывает и рукой вытирает губы, накрывая своим телом омегу, у которого подрагивает живот. Хрипло смеется.  Тэхён не в силах, он лежит удовлетворенный и не замечает, как его стягивают к себе и кладут на горячую, уже голую грудь, спиною обнимают и разводят его ноги широко, где между бедер, во внутренней части, так влажно от вытекающей прозрачной смазки, пачкающей его кожу. Чонгук целует его шею, гладит тело и приводит в чувства, где берет свой член в руку и насаживает юношу, который окидывает голову на его плечо и мычит от ощущения заполненности.  Он проникает полностью и выдыхает, качает бедрами, кладет ладонь на живот и надавливает, почти ощущая себя внутри. Тэхён с ума сходит от такой позы, где член проходит по простате, а губы так и остаются открытыми, постанывая в ухо мужу, который берет его сладко, снова касается его органа и медленно двигает рукой, так изводит, что омега в руках видит звезды…  Чонгук хмурится в удовольствие, целует плечо и неосознанно тянется рукой к шее, сжимая пальцы вокруг, но, когда слышит слегка задыхающий стон, то резко опускает шею и останавливается. Оба дышат бешено, хватают воздух жадно, а Тэхён недовольно мычит, когда его стягивают с члена и кладут на футон.  Омега смотрит влажно, тянет руку к анусу и трогает его, проникает внутрь и смотрит на пальцы, а затем поднимает бровь и спрашивает: — Почему остановился? Ты же не кончил.  Чонгук ничего не отвечает, тянется к омеге и целует его в губы, когда тот, мыча в поцелуй от чувствительности, тянет руку вниз, берет его член и вставляет в себя, сам двигает бедрами и ощущает на щеке тихий смех. Он помогает, сам двигается в нем, опирается на руки, смотрит, как Тэхён выдыхает его имя и легонько толкает в грудь, чтобы удержаться. Чувствует, как его запястье окольцовывают и тянут чонгукову руку, смотрят своими голубыми, блестящими, ласковыми глазами и просят прикоснуться к шее, сделать то, что было ранее. Чонгук выдыхает горячо и сжимает его шею, совсем легонько душит, хотя от этого юноша под ним, чувствительный, выгибается дугой, кончает и дергается в оргазме, где его нежно придерживают и ускоряют движение, шлепают бедрами, хлюпают смазкой, которая течет сильнее, а попадая по простате с силой, Тэхён кричит, из-за чего Чонгук кончает в него, долго, протяжно, как и его мычание.  Мужчина ложится рядом и стягивает омегу к себе, который от прикосновений подрагивает и обнимает в ответ, дико улыбается и шепчет: — Ты прощен. — он смеется и целует альфу в щеку, лежа на его руке. — Всегда бы так трахал, только бы не обижал и был бы идеальным мужем.  Чонгук ведет рукой и сжимает его попу, сам улыбается и тянется к губам, прощения просит: — Я правда никого не брал в жены.  — Я верю тебе. — между поцелуями вздыхает. — Прости, что сам вспылил… Так больно было, что я не сдержался… Чонгук выдыхает и сжимает щеки тэхеновы, гладит большим пальцем, замечает рядом лежащую руку, забинтованную, и качает головой, шепчет в ответ: — Плохой у тебя муж, заставляет плакать. — Он прислоняется лбом, но Тэхён в ответ отрицательно шепчет. — Оставайся жить со мной, я тебя у Руны заберу, будешь моим, будем вместе просыпаться к утру.  — Я дорого стою. — У меня достаточно, а если не хватит, продам сердце.  Тэхен смеется и толкает пальцами его щеки в сторону:  — Я, вроде, бесценно забрал твое сердце?  — Забрал.  Целует. Просит слуг приготовить им горячую бочку, где там, в пару, возьмет Тэхена еще раз…