Восходящее солнце

Глашатай стоял у ворот квартала. Голос у него был ровный, почти скучающий, как у человека, который не несёт ответственности за каждое произнесённое слово. «…Люди с признаками чужеземного происхождения, необычной внешности, не соответствующие облику подданных Великой страны, подлежат немедленному выявлению…» Он сделал небольшую паузу. «…Укрывательство карается так же, как и сокрытие собственной природы…» Только сёгун был доволен ситуацией в стране в отличие от других феодалов. Он знал, что некоторые из них могут пойти против него. Но вот против закона. Смогут ли? — Где феодал Чон? — спрашивает он напрямую у того, кто нервно перебирает ткань, услышав приговор, вынесенный на его глазах. Джин выдыхает: — Понятия не имею. Но Токугава отвечает: — Ты всегда был прямолинейным с моим отцом. Со мной так не выйдет, феодал Ким, — хмыкает он, рассматривая мужчину, которого сам же и ломает. Сжигайте церкви. Ищите особенных. Убивайте верующих. Казните непохожих. Раздаётся хохот — морально убивающий. Этот смех издаёт человек, которого Джин знал почти всю свою жизнь… Акио отвратительно улыбается, смотрит в злые, почти отчаянные глаза и удовлетворяет своё эго. Когда-то — лучший друг, почти брат, сейчас же тот, кто готов сломать ему жизнь. Чонгук не посещает сёгуна с тех пор, как Хидэта стал им. Трусливый? Определённо. Нашёл себе защиту в лице императора и прячется под омежьей юбкой принцессы. Позорище для феодала! И чего он добивается? — Передай феодалу Чону, что я разделяю его счастье с особенной женой. Джин вскидывает бровь: — Неужели Вы уже осведомлены о помолвке с императорской дочерью? Как быстро распространяются слухи. — Я про мальчика, — он улыбается шире, когда Джин напрягается и сжимает руки в кулаки. — Экзотические у вас вкусы. Неужели ваш клан так падок? — Не могу разделить ваше одиночество. Позвольте уйти. Хидэта машет рукой. Джин покидает дворец и уезжает.

***

Солнце светило в глаза и мешало досыпать. Глаза опухшие, красные, но счастливые; когда в постели, под овечьим одеялом, его крепко прижимали к себе и целовали плечи. Губы блуждали по коже, касались шрамов, слегка подрагивали и тихо выдыхали, думая о своём. Затем шершавая рука скользнула по спине, подушечками пальцев ощущая неровности. — Кто так обидел… — хрипло шепчет Чонгук и лбом прижимается к лопаткам. — Узнаю… убью… Тэхен мычит во сне и поворачивается к нему лицом, слегка приоткрывая ресницы. Увидев мужчину, сразу же улыбается, желает доброго утра и тянется, сладко зевая. — Будешь моим… — он поднимается на локтях, чёлка падает на глаза, а голос всё ещё хриплый, несёт всякую чушь… — Буду... Чонгук улыбается и гладит его по щеке. Смотрит в усталые, ещё не проснувшиеся глаза и на слегка подрагивающий нос. Тихо смеётся, ловя недовольство омеги: румяные щёки на белой коже, волосы, слегка вьющиеся у висков, надутые розовые губы, которые он накрывает своими и целует нежно, ласково, с любовью. Чонгук любит его таким необычным, особенным, и будет любить, даже если эту красоту можно потерять. Он тянет его нижнюю губу, облизывает языком и лениво ласкает. Ладони нежно обнимают поясницу, притягивая к себе ощущая утреннее возбуждение. Затем слышится тихий стон, который исчезает в поцелуе. Он любил его эмоции, которые выдавали его с головой. Счастье, нежность, смущение. Любил его цвет волос, который в стихах он сравнивал не только со снегом, но и с лунным светом. Сильнее — цвет глаз, похожий на глубину японского моря, его тело, хоть и небезупречное, но все же любимо. Но всё теряет для него смысл, когда тэхеновы почти незаметные белые брови сходились на переносице, нижняя губа округлялась, а на пушистых ресницах блестели слёзы. Тогда и себе хотелось вырвать глотку, потому что Тэхен плакал только из-за него. Утро было тёплым, сладким. Поцелуи — медленнее, касания — горячее, а шёпот обжигал сердце. Te amo, Тэхен — он щипает его за щеку, слуги приносят завтрак, прям в постель. И думается: так будет всегда, омега в его объятиях, с его фамилией, счастливее некуда. Но как только наступает день, Чонгук попадает в свой кошмар. Впервые он боится не за власть, а за то, что Тэхена могут у него отобрать…

12:00 10 января 1635 года.

Раздаётся глухой стук по дереву. Чашки слегка подпрыгивают, а с губ срывается отчаянное ругательство. — Сука, — стонет Чонгук, когда на него поднимают взгляд, полный переживания. — Господин Чон. Я наслышана о том, что мой бывший муж теперь имеет власть в стране, — она замечает, как пальцы Чонгука сжимаются в кулаки. — Новый сёгун терпеть не может католиков. Поговаривают, что церкви будут сожжены, а тех, кто не похож на японцев, казнят. — Я понимаю. — Он просит вернуть его и навсегда запретить общение с вами. Тогда он напишет документы от лица сёгуна, что в этой стране Тэхена не тронут. — Я не отдам его. — Я не прошу отдавать. Я прошу защищать. — Я… что-нибудь придумаю… Она качает головой: — Даймё, вы обещали. — Руна, я понимаю! Женщина растерянно смотрит, поджимает губы и объявляет об окончании беседы, прося покинуть комнату, оставляя горький осадок. Чонгук впервые чувствует себя уязвимым, безвластным, слабым… С каждым днём он всё больше задумывается о своём положении в стране и о том, чего действительно заслуживает. Чон с детства мечтал быть воином, самураем, и в конечном феодалом… но почему сейчас он готов от всего отказаться, лишь бы не делать больно Тэхену? Чонгук не слепой, видит, как тот закусывает губы, прячет огорчённый взгляд за улыбкой и не признаётся, как устал от бесконечного ожидания. Он выдыхает на морозе, сжимает пальцы до посинения. Смотрит в ясное небо, голубое… и сердце от тепла в груди начинает биться сильнее. Отчего оно так сильно любит? Избалованная, довольно жестокая, грубая, бессердечная мышца в груди, которая, оказывается, умеет чувствовать нежность. Он бы никогда не подумал, что способен по-настоящему полюбить. Женитьба, дети, омега, ради которого он бросил бы положение в Японии, ещё восемь лет назад казались Чонгуку полным бредом. Он был исключительно для себя. Но… Даже глаза его радуются, когда Тэхен держит ребёнка и улыбается своей очаровательной улыбкой, которую Чонгук так любит. Боже мой. Он способен по-настоящему любить. Где-то в маленькой квадратной комнате плачет ребёнок, капризничает, не хочет быть укутанным, размахивает руками и ногами. Дома не так тепло, как хотелось бы, поэтому Мэй кутает её снова и снова. Капризы начались ещё со вчерашнего дня, когда Тэхен ушёл с господином, и как же мамочке не хватает его рук. Она тихо поёт, не замечая, как дверь открывается, не слышит шагов, и вздрагивает, когда рядом оказывается счастливый мальчик. — Напугал! — вскрикивает она, но тут же зажимает себе рот ладонью: ребёнок только-только успокоился. Но плача не последовало — только звонкий смех, когда Тэхен взглянул на недовольное личико и поигрался пальцами. — Как твоё самочувствие? — спрашивает он на японском, но его не хотят понимать: обнимают и валят на пол, прижимая всем весом. — Я так переживала! — Тэхен смеётся. — Тот господин… он с тобой ничего не сделал? Она приподнимается, отпускает омегу, садится напротив и пытается объясниться на японском. Тэхен понимает с трудом, но ответить не успевает, как двери снова раздвигаются, и на пороге появляется Чонгук, только что объяснявшийся с хозяйкой дома. — Сделал, — говорит он на китайском. — Моей женой. Тэхен неловко улыбается, пока Чонгук быстро и громко перекидывается словами с Мэй. Он не понимает, но надеется, что позже ему всё объяснят. Феодал говорит о защите, о том, что с мамочкой и ребёнком всё будет хорошо, ведь они под его властью. Но умалчивает о многом. Даже Тэхену не признаётся — его положение на грани. Потеряет всё — потеряет самое важное. Семью. Лампа рокочет, слегка шатается. По полу быстро перебирают лапки, пищат и шуршат. Он неохотно открывает глаза и видит улыбку. Тэхен подбирается ближе, касается коленями его коленей. Интимно шепчет: — Будь у нас ребёнок… На кого бы похож был? На меня или на тебя?.. Если бы на меня… ты бы любил? Чонгук слегка хмурится. Что за дурацкие вопросы? Он касается его ладони, сжимает её слегка и опускает, отвечая с лёгкой раздражённостью: — Мне было бы без разницы родись он мной или тобой. — Правда? Чонгук кивает. Тэхен лишь шире улыбается и говорит: — Может, задумаемся? — Не сейчас. Он расстраивается, и Чонгук это понимает по тому, как Тэхён сжимает губы, слегка хмурится и отворачивается. Прямо говорить самурай не умеет, вот так выпалить душу не может, поэтому Тэхён думает, что дело в нём. Но это не так. Дело в стране, в которой они живут. — Жемчужина… Его перебивают: — Не сейчас, так не сейчас. Никогда — значит никогда. Зачем нам торопиться? Я сглупил, понимаю. — Это не так, — всё же приходится сказать. — Тэхен, это из-за меня. Я не могу взять тебя в жёны и мы не можем создать семью, потому что во всём виновен я. Под угрозой жизнь Тэхена и его власть. Несказанные слова, тяжёлые взгляды и отчаянные касания. Просторная, казалось бы, комната начинает сужаться, давить на обоих. Чонгук берёт себя в руки, тихо сообщает о принятом решении с хозяйкой дома, говорит о новом законе и ожидает увидеть в лице отказ. Но Тэхен тихо соглашается. В комнату ставят глубокую деревянную миску с чёрной краской, а спрятанные в шёлковом платке очки протягивают в белоснежные ладони. — Из Китая. Можешь считать подарком… Тэхен грустно улыбается, кивает и тихо отвечает: — Спасибо. Запах краски режет нос. Он слишком резкий для комнаты, где обычно пахнет рисовой пудрой и благовониями. Не Тэхену больно, когда его волосы обрезают до короткой длины, чтобы краски хватило. Больно Чонгуку, когда он стоит, скрестив руки, и смотрит, как белые пряди исчезают под чужим цветом. Чонгук морщит нос от запаха, поднимает глаза и смотрит на него, не понимая: почему он так спокоен? У него отбирают… особенность. Он стискивает руки в кулаки, принимая собственное поражение, когда от белых волос не остаётся ничего. — Не смотри. Чонгук отворачивается и не смотрит, пока краска стекает и смывается в тёплой воде… Он помнит, как неделю назад сжимал в ладони настоящий, большой, круглый — жемчуг, привлёкший его внимание на берегу порта, и думал он о Тэхене. Камень слегка отдавал розовым, и тогда ему казалось, что эта красота будет сочетаться с голубыми глазами. Он сказал Джину твёрдо, решительно, сжимая жемчуг в ладонях, что берёт Тэхена замуж. Жемчуг был отправлен мастеру, а уже на следующий день в его руках оказалась заколка, которая могла бы сочетаться с белоснежными волосами. Могла бы. Он хотел сделать ему официальное предложение руки и сердца и подарить в небольшой, украшенной коробочке гребешок из жемчуга. Внешность Тэхена стала непривычной. Он стоял совершенно спокойный; короткая стрижка, даже, была ему к лицу, но цвет… совершенно не его. Омега поднял на него взгляд, ещё пока светлый, и сухо улыбнулся, когда Чонгук подошёл ближе, касаясь костяшками его влажных щёк. — Красивый. — Правда? Чонгук кивает и наблюдает, как пальцы трогают оправу с тёмными линзами, пока Тэхен ещё не решается надеть очки. Он делает шаг назад и разглядывает омегу: короткие, вьющиеся тёмные волосы, глаза его слегка щурятся, пытаясь привыкнуть к очкам, а цвета не видно, будто перед самураем не его жемчужина. Да и вообще… бывает ли чёрный жемчуг? — Сними очки, — глухо говорит он. — Нельзя. Он стискивает зубы. В детстве ему тоже говорили «нельзя», когда он спрашивал, почему мать больше не выходит во двор. Чонгук резко подходит, сам сдёргивает очки и кидает их на пол, сжимая щёки омеги, который от неожиданности вскидывает брови. — Прости меня, — звучит очень тихо. — Почему ты извиняешься? Губы Чонгука сжимаются в полоску. Ладони разжимаются, опускаются, и он отходит, пряча дрожь в пальцах. Но свою беспомощность скрыть не может. Тэхен видит его напряжение, сегодняшнюю нервозность и пытается понять что происходит. Но всё тщетно.   Он выдыхает: — Я уйду на время. — он поднимет очки, уверенно подходит и надевает их на лицо юноши, а затем просит прощения: — Не снимай. Ни при ком.  Тэхен кивает, и только тогда, когда феодал отходит на шаг, он добавляет, почти шёпотом:  — Пожалуйста.  — Хорошо. Ты вернешься?  Чонгук ломается, отвечает хрипло: — Я возвращаюсь всегда. — и улыбается, прежде чем покинуть комнату. 

***

Феодал кланяется ровно настолько, насколько требует этикет. Не ниже. Сёгун это замечает и ухмыляясь, подмечает:  — Вы всегда кланялись моему отцу глубже. Чонгук поднимает взгляд, слова слетают с языка:  — Ваш отец заслуживал. Тишина тянется. Лампа пошатывается, стол пустует, а за дверью стоят придворные, вслушиваясь в звуки.  Хидета расплывается в улыбке тонко, почти с любопытством: — Вы долго были в Китае. Слишком долго. Чонгук молчит. — Говорят, вы вернулись не один. — Я вернулся с теми, кто выжил. Сёгун приподнимает бровь: — А выжили не все, кто должен был. — хохочет в кулак, сверкает взглядом, почти испепеляет альфу, которого видит, как открытую книгу. Но Чонгук ухмыляется в ответ, чем сильно раздражает.  Голова тяжелая, забитая мыслями, и язык подвешен, говорит, не думая: — Тело старого сёгуна ещё не остыло, а сын уже сидит на возвышении.  Хидета хмурится, почти игнорирует шепот и продолжает:  — Вы помогли бежать наложнице. С ребёнком. Это измена. Чонгук не отрицает. — Это был приказ вашего отца. Ложь. Сёгун коротко смеётся: — Мой отец мёртв. Его приказы —тоже. А теперь и Вы будете служить мне. Чонгук смотрит прямо и не моргает: — Я служу Японии. Сёгун склоняет голову набок. Как будто рассматривает оружие. — Я и есть Япония.  Чонгук сглатывает, когда затянувшуюся тишину прервала гейша, поставив чайник и чашки на стол. Ее кожа была чистой, гладкой, движения изящные, чуть выше изысканное кимоно, очаровательная улыбка. Чонгук округлил глаза, когда встретился с голубыми.  — Я слышал, что Вы берете дочку императора в жены. Неплохая защита, Чон.  Но тот не слышит, увлеченный плавными движениями гейши, звуком кипятка, налитого в чашку, и расплывчатых губ, где в полумраке сверкают лишь глаза.  — Что из этого правда? То, что говорит мой товарищ Акио, или то, что говорит император? Кому мне верить? Самому ли убедиться?  — Что?  Хидета тяжело выдыхает, закатывает глаза и говорит: — Тэхен. Слишком светлый. Слишком необычный. — он достает из-под стола револьвер, замечает потемневший взгляд, следящий за оружием. Дуло направляется на гейшу. Глухой выстрел. Ее тело падает рядом с Чонгуком, ее глаза темнеют, а на лбу расцветает красное пятно. — В новые времена таких принято… исправлять.  Стол от резкого движения шатается, чашка падает и разливает кипяток, когда Чонгук кладёт руку на катану. Не вытаскивает. Режет своим взглядом, стискивает рукоять сильнее и чувствует, как в тишине сердце бьётся жгуче.  Слова такие же стальные, как и лезвие:  — Коснётесь его, и я забуду, кто вы. Токугава смеется:  — Не хочу лишаться столь хорошего феодала. — он смотрит сначала на руку, а уж затем в глаза, добавляя: — Вы берете Наноко Рю в жены, становитесь императором, пишете от меня приказы и указы. До этого Вы помогаете мне с поджогом церквей, казнью верующих и других таких же похожих выродков. — он засматривается на лежащий труп гейши. — Я гарантирую, это защитит Вас… и Ваше сокровище.  Чонгук дышит глубоко, пальцы на рукояти разжимаются. Он проиграл.  — Или же Вы откажетесь. — он крутит револьвер в руках. — и я проверю, насколько Вы быстры.  Хидета знает, на что нужно надавить. Машет рукой, прощается с Чонгуком и напоследок просит как можно скорее подумать, пока он полезен.  За дверью Чонгук ломается окончательно, спина ровная, взгляд пустой, но пальцы сжаты до боли.  В мыслях так и крутится:  Ты нужен, пока полезен — ни поглаживания по голове, ни ладони на детском плече, лишь строгий голос и легкая ухмылка, когда маму закапывают под землю.  Хуже — когда отец начинал говорить, ломая изнутри:  Она мне полезна, когда была беременна тобой. Сейчас нет. Эта участь каждого слабого человека.  Он маму не помнит. Забыл ее голос, черты лица. Не помнит из-за чего убил отца и что за месть. Но легче стало, а это главное.  Его щеки согревают ладони, а когда он открывает веки, то видит теплую улыбку, светлые глаза и губы, которые нежно прикасаются к его лицу. Он ловит ладонь, прижимается к ней щекой, поглаживает кожу и тихо говорит: — Te amo, Тэхен.  Он улыбается в ответ: — Я тоже.  Чонгук сжимает ладонь сильнее: — No puedo vivir sin ti.  — Скажи.  Я жить без тебя не смогу.  Он прижимает его к себе, держа за затылок, чувствует сердцебиение, зарывается пальцами в темные волосы, вздыхает запах. Родной цветок перебивает кислый резкий запах краски, все еще оставшийся на волосах.  Тэхен повторяет:  — Скажи. Не то, что сказано хриплым голосом на испанском, а то, что в душе. Терзания, муки, проигрыш…  Скажи. — Я теряю… Двери в комнату резко раздвигаются, не дают договорить, как в поророге появляется девушка. Входит она спокойно: одетая в дорогой шелк, прическа у нее не броская, без лишних страз, а осанка ровная. Она окидывает комнату внимательным и слегка холодным взглядом, задерживается на гейши. На глазах. На волосах.  Чонгук рефлекторно закрывает омегу рукою, смотрит сурово, хмурит брови и говорит: — Какой приказ? Наноко чуть улыбается: — Я думала, слухи чуть преувеличены. — проходит она ближе, глазами улыбается Тэхену, по которому видно, как тот от ее вида всё прекрасно понимает. Она садится напротив и слегка склоняет голову. — Неужели все настолько плохо, даймё?  — Каков приказ, принцесса?  — Нет никакого приказа. Я приехала сама.  — Вы приехали без стражи? — холодно спросил Чонгук, ощущая на себе пальцы рук. — Это неразумно.  — О разумности собираемся поговорить? Или о будущем Японии? — она медленно начинает раздражаться и переключает свой взгляд на растерянную голубизну, моментально смягчаясь. — Господин Чонгук, я приехала не из-за Вас, я приехала из-за него.  Тэхен не понимает, он осторожно смотрит на нее в ответ, слегка сжимая губы.  — Хидета ведь отдал тебе приказ? Давай его выполним.  — Я должен Вам доверять?  Она закатывает глаза:  — Я не прошу любви. Я прошу честности. Я ваш союзник, но не как жена. Мы подпишем фальшивые бумаги, а когда все это кончится, просто сожгите, или оставьте в покое, они все равно не действительны.  — Мне объяснят?  Наноко снова нежно касается его взглядом, вновь рассматривает и слегка выпячивает губу, жалея о том, что его волосы поменяли цвет и длину. Родные шли ему гораздо больше, от них ее сердце стучало сильнее.  — Хидета — новый сёгун, который перекрыл твоему мужу дыхательные пути. Он принял на днях закон о казни таких, как ты. — она тычет пальцем в Чонгука. — Ему дали выбор, либо он женится на мне, и тогда тебя не тронут, либо тебя казнят.  Тэхен резко поворачивается к нему: — Почему молчал?  — Я пытался сказать.  — Господин Чон замкнутый в себе человек, Тэхен. — она протягивает документы, кладет кисть, двери снова раскрываются, гейши приносят чайник и чернила. Когда на полу уже всё разложено, Тэхен начинает нервничать и ёжится. Но все это фальшиво. Не по-настоящему. — Мой знак уже стоит. Осталось дело за Вашим.  Она подмигивает омеге, который ощущает себя необычно, непонятно. Ее взгляд и ее слова — вот что странно. Не так он ее представлял. Совершенно не так.  Чонгук нерешительно берет в руки кисть, макает в чернила, ведет свой знак по бумаге, после слышит тихую усмешку. Затем документы сгребают в руки, а сама Нанока встает, кланяется и говорит:  — Завтра утром объявят наш официальный союз. — она разгибается. — До встречи.  Принцесса Рю закрывает за собой двери и покидает Окию.