XVII. 18+
28 марта 2026 г., 07:02
Самурай может отсечь себе руку, если прикажут. Но что отсечь, когда приказ касается сердца?
Тэхен пристально изучал лицо сегуна, который вертел в руках маленький ножик, принадлежавший омеге. От последующих слов, Ким скривил лицо: — Не переживай так. Он же сильный воин. — Вы что с ума сошли? Сегун пожал плечами и скучающе ответил: — Ты слезы пришел лить? Или работать? — взгляд его стал недовольным. — Хочешь — помоги. Тэхён натянул ткань и выдохнул, кланяясь господину, покидая дворец. Он выходит во двор, как слышит звонкий смех альфы. Скользит и останавливается возле беседки, совершенно не замечая, что в ней сидят пару слуг, пугаясь внезапного появления. Тэхён рассматривал улыбку на лице у феодала, который любезно беседовал со знатью. Глазу сразу привлекла омега из клана Роин: красивая, высокая, румяная. Чонгук протягивает ей руку, и она без зазрения совести кладет свою в его. Тэхён от такой наглости готов был сломать беседку, настолько сильно схватился за перегородку, что пугал треском дерева. Они вместе ушли в сторону больших ворот, где их ожидала рикша, ниндзя проследил за ними, наблюдая, как Чонгук садит ее и следом садится сам. Он ни черта не понимает, почему альфа решил уехать с другой омегой, если его приказ был иным? Выявить мятежников и отстранить их. В голове не укладывается, и еще это жгучее чувство ревности, что не покидало его во время езды. Путь не долгий и закрыты оба в маленьком пространстве. Мало ли что у женщины на уме? Соблазнит... Тэхена мучают собственные мысли. Они только вчера говорили об верности и доверии, как альфа кокетничает с другой омегой за его спиной? Тэхен не хочет в это верить. Рикша останавливается возле дворца клана Роин. Огромный, роскошный, в лесах, так, как любит господин, выходить на охоту и рубить кабаньи головы. Считает, что все люди — скот для его игр. Чонгук его до жути не любит, человек ни о чем, только и может нос задирать и хвастаться лживыми достижениями. Но вот его жена... О ней Чон ничего не знает. Тэхён тихо наблюдает, забравшись на крышу, как Чонгук помогает женщине выйти из рикше, ухаживает за ней, ведет по дорожке в саду, улыбается и даже наклоняется, чтобы прошептать ей о чем-то интимном. Когда они заходят во дворец, ниндзя тут же спускается с крыши, чтобы проскочить во дворец и спрятаться в тонких дверях, где точно будет слышно, о чем они говорят. Ее голос мелодичный, раздражает: — Господин Чон, не знала, что вы такой привлекательный человек. — Она закрывает лицо веером, исписанный в китайском стиле. Ее щеки порозовели. — Выпьем чаю, пока будем ожидать моего мужа? Чонгук кивает: — Разумеется, госпожа Роин. Тэхён недовольно вздыхает и наблюдает за тенями, как те скрываются в чайной комнате. Он выдвигает дверь и вслушивается в торопливые шаги слуг, что несут закуски и деликатесы. После ниндзя резко раскрывает дверцу и хватает одного напуганного и невнимательного мальчика, что был забинтован от жестокости хозяина. Тэхён посмотрел на него удивленно и закрыл ему рот, что готов был начать истерику. Обычно он убивал тех, кем должен был притвориться. Но это иной случай. В его руках тело мальчика дрожит и боится, но не вырывается. Тэхен невольно вздыхает запах омеги, которому от чужих прикосновений больно и страшно. Дым очага, рис, вода из колодца. Слуги пахнут работой, а не ветром, хотя, запах его немного сладковатый. — Не трогайте меня… — боится, что альфа им воспользуется. — Прошу, я никому не скажу, отпустите. Тэхен не отпускает, держит и говорит: — Мне нужна одежда. — Не раздевайте меня… Не трогайте, альфа, прошу, не трогайте, отпустите. Тэхён выдыхает и стягивает ткань на лице, показывая свое лицо. Свои нежные черты лица, спокойные светлые глаза, которые из-за огня лампы кажутся, что мерцают. И омега в его руках раскрывает губы, но не кричит, а тихо выдыхает, переставая дрожать. — Вы ангел, как в Библии? Ниндзя приподнимает одну бровь. Терять времени не желает, говорит сухо: — Да. Сними одежду, или это сделаю я. Омега сглатывает и отползает, хочет убежать, но дверь заслоняют, и ему приходится снять с себя одежду, оставаясь голым. Тэхён хмуреет, рассматривая его синяки. Мальчик из-за давящего взгляда смущается, пытается прикрыть признаки побоев. С ним обращаются слишком грубо. Тэхен впервые сочувствует и принимает для себя решение. Он подходит к нему, такому робкому и зажатому, нежно касается его плеч и шепчет. Из-за этого шепота у мальчишки появляется надежда. Он кивает головой на каждое слово, после начинает плакать... — Сиди здесь. Убежишь — найду. Омега соглашается, всхлипывает и закрывает себе рот, чтобы его не услышали. Тэхен же наблюдает, как прячутся в шкафу, плотно закрыв дверь. Ниндзя касается ладонями земли, смешивает влажную глину с золой и втирает смесь в свою кожу. Белизна не исчезает, но её яркость становится менее заметной. Тэхён замечает чайный настой, заранее приготовленный в маленьком сосуде, и осторожно наносит на шею и запястья. Брови и ресницы он затемняет крошкой угля, растёртой в капле масла. Пальцы действуют уверенно, торопливо, затем он замечает свое отражение в чашке с водой. Смотрит и понимает, что самое опасное — это глаза. Поэтому повязка в его руках не как у воина, а как у кухонного работника, чтобы пыль не попадала и не мешала работать. Простое кимоно слуги, пахнущее рисовой шелухой. Он снимает чёрное, складывает и надевает чужое, кидая взгляд на шкаф. Пояс затягивает чуть слабее, чем привык, чтобы движения стали медленнее. Ниндзя ходит иначе. Слуга не скользит. Он ступает слышно, но незначительно. Тэхён берёт поднос с чаем и выходит из комнаты, плотно закрыв дверь. По коридору проходят другие слуги, не обращая на него внимания. Да и он сам не вглядывается в их лица. Взгляд вниз, дыхание ровное. Если кто-то обращается он тихо кивает, не отвечает. Голос приглушённый тканью. «Да, господин». Никаких лишних слов. Слуги экономят их, как соль. У перегородки сёдзи светится тёплый прямоугольник. Там разговор. Голоса режут воздух мягко, но слова острее. Он проходит мимо, ставит поднос с чайником рядом с перегородкой, где слышит, как Чонгук откровенно флиртует. Чашка подпрыгивает специально чуть громче. Чтобы оправдать паузу. Чтобы задержаться. Свеча внутри колеблется. Свет падает на его профиль. На миг белизна почти проступает сквозь слой золы. Шаги. Кто-то приближается, и Тэхён их игнорирует, присев на корточки и касаясь ладонью мокрого татами, от разлитого им же чаем. — Кажется, будто господин Роин нам и не нужен. Вы бесподобны умны. Она смеётся: — Полно Вам даймё. Не думала, что в жизни Вы настолько красивы. Правда, я не лгу. О вас так много говорят в газетах и кому верить? Вашим словам либо же… в текстах? Чонгук тепло улыбнулся: — О текстах, госпожа Роин. Слышали о том, что я люблю писать хайку? Она удивляется: — Да что Вы! Нет, не слышала. Он поворачивается боком к фонарю. Тень съедает лицо, выявляя его эмоции и отвращение. Он так злится, что снова разливает чашку, тихо ругаясь. Слуга, вошедший в комнату, с поклоном просит унести чай к госпоже, ибо найти гейшу они так и не смогли. Тэхён кивает, расставляя чашки, и выходит на свет, где видит, как Чонгук, поглаживая ладонь женщины, шепчет ей стихи, а затем и вовсе целует пальцы. Тэхен роняет чашки на пол, пугая госопожу и привлекая к себе внимание. Она меняется лицом, злится на слугу и приказывает ему подойти. Хватает за руку: — Ты что творишь? Тэхён в ответ смотрит на нее свысока, благо, что глаз не видно. — Простите. Она шепчет ему: — Принеси новые. Как я тебе приказала. Снова влей яд, иначе яд выпьешь ты. — Тэхен кивнул, и после этого госпожа заговорила более настойчиво. — Живее. Не заставляй нас ждать. Ниндзя выходит из комнаты, где приносят новый горячий чай. В руки ему вкладывают яд, который он должен влить в напиток, но вместо этого он прячет его в кимано. Заходит также тихо, снова невзначай слушает их и подаёт чай правильно, как гейша, из-за чего Чонгук задерживает взгляд на слуге, но госпожа отвлекает улыбкой и приглашает разделить эту политическую чашку между их кланами. Альфа улыбается и выпивает, когда та задерживает губы и наблюдает. — Забыла Вам сообщить. — Чонгук поднимает на нее взгляд. — Мой муж не придет. Он слишком занят войском, которые идут в Эдо. Чонгук хмурится и цедит: — Тварь. Отравила ведь? — его сердце бешено забилось, и он резко поднялся на ноги, когда она достала из рукава кимано револьвер. — Да. Если яд на Вас не подействует, у меня есть так называемый «план Б». — она смеется, хитро щурит глаза и направляет дуло, наблюдая и ожидая, как Чонгук будет мучиться скорой смертью, но он, как назло, продолжает стоять на ногах. — О и да… Стихи мне очень понравились, у Вас и прав- — она приоткрывает губы, и в этот момент Чонгук замечает, как слуга, который стоял за ней, схватил её и выбил ружье из рук. Чонгук не вмешивался, лишь наблюдал, прищуриваясь. Тэхен же поднес к ее горлу нож и прошептал: — Какая же ты дура, пытавшаяся убить моего мужа. — он провёл лезвием по горлу и душил, ускоряя ее смерть. Она взглянула в его глаза, вблизи, увидела цвет и хрипло засмеялась. — Не забудь, кто убил тебя, смотри, смотри в мои глаза и запоминай. Я буду последним, кого ты увидишь. Шептал он ей в ухо и в конце отпустил тело, что перестало дышать. Поднял взгляд и растерялся, когда увидел, что Чонгук довольно лыбится. Говорит: — Приказ Сегуна? Но Тэхен молчит и проходит мимо, оставляя Чонгука одного с убитым телом. Альфу так злит его невоспитанность, но ничего поделать не может, только вздыхает и рассматривает истекающую женщину, которую также оставляет, хлопая седзи. Тэхен облегченно выдыхает. Входит в комнату, где тихо сидит побитый омега, и раскрывает дверцу шкафа, пугает его, зареванного, и, не обращая внимания, протягивает ему одежду, сверкая своими глазами, пугая еще сильнее, ведь он и правда думает, что омега — сошедший ангел. Натянув ткань, ниндзя протянул ему монеты: — Купи рикшу и направляйся в соседний город. Он недалеко, только сообщи, что нужен именно «Черный лотос», а не другие Окии. — он сам кладет в его протянутую руку монетки. — Как приедешь, сообщи госпоже, что ты от меня. — Но… Но… Как Вас зовут? — Тэхен. Омега кивнул, но прежде чем ниндзя ушёл, он протянул ему миску с водой, которую заранее набрал из бочки: — Умойтесь. Вам незачем скрывать такую красоту. Тэхен растерялся, но принял воду и правда умыл с себя грязь. Мальчик не смог скрыть того, как открыто любуется им, слегка приоткрывая губы. Ведь и правда его ангел хранитель... — Ступай уже. Не бойся, твою религию не будут осуждать. — он снова скрыл свое лицо и увидел, как мальчишка засиял, когда Тэхён, вспоминая Мари, сложил ладони и растерянно показал. Омега в ответ сложил ладошки: — Слава Богу! Тэхен с улыбкой покинул комнату и дворец, где царила суматоха, ведь уже стало ясно, что их госпожа мертва. Его ловят за руку и тянут к деревьям. Чонгук выглядит спокойным, не злым, а даже слегка радостным. — Ты так и не ответил. Но Тэхен повел плечом, скидывая с себя руку. — Все же приказ да? — он усмехнулся. — Ладно, будешь мне полезен. — он потянулся. — Я уже было думал, придется трахнуть ее, чтобы выявить секреты. А она такая гадюка. — довольно сказал Чон и наблюдал, как аура у наемника меняется, тяжелеет. Тэхен хрипит: — Разве у тебя нет жены? — и Чонгук впервые слышит голос синоби, даже радуется ему. — Есть. Поэтому и не хотел ее трахать. Тэхен раздраженно мычит и закатывает глаза. — Она сказала, что они собирают войско в Эдо. — говорит Чонгук уже серьезно. — Нам нужно перехватить их. Ниндзя кивнул и запрыгнул в рикшу. Следом за ним, с другой стороны, сел Чонгук, не сводя глаз с юноши. Он приблизился к шее, вздохнул запах, не понимая, отчего так сладко и знакомо. — Сколько тебе лет? Выглядишь таким юным… и запах, странно, — он отпрянул, когда шею закрыли ладонью. — Стесняешься? Пахнешь поомежье. — и насмехается, отвернувшись от Тэхена, который забегал глазами. — Кстати, о моей жене. Он прекрасная гейша. Чудеснее и не найдешь. — начал было Чонгук. У него и правда хорошее настроение, сидит вальяжно и улыбается, пока они на кочках подпрыгивают. — Такой чувствительный и стеснительный, правда, меня иногда боится. — Чонгук печально выдохнул, зашевелив руками, покоившими на коленях. — Я вижу это, но не хочу, чтобы он меня боялся. Наверное, все из-за того, что я и правда чудовище. Тэхен молчит, слегка касаясь его бедра своим. — Хотя, иногда мне кажется, будто он способен на тоже, что и я. — усмехается. — Он ведь рос в клане Наэ, хоть и был гейшей… — Чонгук замолчал и поднял взгляд на ниндзя, что тихо слушал его. — Ты ведь… знаешь его, да? Тэхен сглотнул и опустил голову. — Знаешь. — он пожал плечами. — Я переживал раньше, что ты сможешь им мною манипулировать, но лучше бы это был ты, чем сегун. Откровенности кончились, альфа молча отвернулся и достал украденные письма, читая их всю поездку, в которых было от любовных интимных текстов до плана на мятеж в Эдо. Кланы решили собраться на земле Чонгука недалеко от Эдо, и это очень глупое решение — полагать, что хозяин будет мертв.***
Граница Эдо. 1635 год шестнадцатое февраля. Снег лежал на полях, как саван, и алел там, где уже пролилась кровь. Ветер с залива швырял в лицо пепел от подожжённых хижин, и казалось, будто сама земля задыхается. Все пошло не по плану. Ни в том, что написан в письмах, ни в том, что был в голове. Чонгук приказал Тэхену держаться на крышах складов и снимать лучников. Сам он стоял во главе сегунского войска, катана в руке казалась тяжелой. Письма, которые он передал, стали искрой. Хидета побледнел, затем налился яростью, словно сосуд, доверху наполненный ядом. — Уроды! Всех убить! Всех предателей, поганцев, и не щадить крестьян, что попадутся под обстрел! Плевать! Чонгук сохранял спокойствие и ходил по дворцу, приставив к сегуну пару самураев, чтобы тот был в защите. Сам он ждал, скорее, морды Роина, которая должна была появиться в этих тонких бумажных стенах. Крики, сталь звенящая и убийства. Дворец дышал тонкими стенами, лёгкими, натянутыми на кости из кедра. Бумажные сёдзи вздрагивали от каждого удара стали снаружи. Снег за воротами стал тяжёлым, липким, красным. Крестьяне спрятались в домах, затаили дыхание, прижимая детей поближе и закрывая им уши. Чонгук выдохнул, когда в скрипучем коридоре показалось лицо Каена. Высокий, широкий, в доспехах, блестел глазами и остановился, когда понял, что дальше пройти нельзя. — Не путайся под ногами. — подоспели и самураи, обнажая катаны. — Или встань на нашу сторону, разве тебе охотно защищать сегуна? Разве тебе хочется его власти? Мужчина чеканил каждое слово и приближался на шаг, замечая, как с чонгуковой стороны подоспевают воины. — Не удивлен, что я стою живым? Он полностью игнорирует его предложения, из-за чего злит Роина: — Малость. О твоей жизни мне уже сообщили. — цыкает он. — И о смерти моей непутевой жены. — Странно что ты так спокоен, Роин. — Одной женщины больше, одной меньше. — он улыбается, наблюдая за лицом, которое меняется в отвращение. — Что уж не скажешь про тебя. Жену свою не теряй. — Наноко в безопастности. Каен улыбнулся: — Конечно, принцесса в безопастности. Но вот твоя настоящая жена. Гейша голубоглазая. В порядке ли? Чонгук крепко сжимает рукоять катаны, стискивает зубы, цедит своим воинам: — Атакуйте. Роина мне. Сёдзи порвались, как лёгкие. Самураи схлестнулись. Кровь брызнула на бумагу, распускаясь алыми цветами. Каен, не теряя времени, вытянул из рукава револьвер, направляя на Чонгука, который сохранял спокойствие, и в ответ обнажил катану, сверкая сталью. — Твои воины слабы, раз так просто отдали твоего мальчика нам в руки. Пахнет он восхитительно. Правда, деликатес, как этот испанский револьвер. — Чонгук старался не поддаваться на провокации и верил, что с Тэхеном всё в порядке. — Шевелить языком умеешь. А толк? Роин пожал плечами и собирался выстрелить, как за спиной, не замечая шагов, вдруг почудился сладкий запах. Лотос. Молящий, прекрасный, священный. Пальцы хрупкие, холодные, накрыли его щеку и в тот же час перерезали горло. Тело упало глухо. Самураи, что стояли за его спиной — мертвы. Клан Роин пал в ноги сегуну. Однако таких кланов ещё около десяти, а Чонгук уже чувствует усталость. Он ринулся вперед, чтобы покончить со всем этим как можно быстрее, но его схватили за руку, останавливая. Чонгук повел плечом. — Отпусти. Живо. — Останься. Самураи сами справятся. Губы сжались: — Приказ был каким? — Я его выполнил. — Значит еще один. Убирайся. Чонгук выдрал руку с чужой хватки и поспешил выйти из дворца, Тэхён же за ним, всё никак не угомонит свое бьющееся сердце от увиденной резни и мысли, что если альфа выйдет — его смогут убить. Синоби снова его останавливает, и у второго заканчивается терпение. — Послушай. У меня омега не в безопасности. Умрет он — я тебя на тот свет отправлю. — В безопасности. — не отпускает ведь. — По-хорошему прошу. — у него сердце болит. — Отпусти. — Твой омега в безопасности, я знаю. — хрипит он. — Это блеф. Я все слышал. Чонгук смягчается. Хочет верить. — Точно слышал? Тэхен кивает. Феодал успокаивается, и омега медленно отцепляет руки, улыбаясь тому, что альфа поверил ему. Но не все так просто. Потеряв бдительность, Чон его толкает и сбегает, теряясь в дверях. Холодный воздух наполнил легкие. Сердце стучало в ушах, а ладошки потели. Он отрубал головы тем, кто к нему приближался, лицо пачкалось от брызг крови, глаза вытирал рукавом и ждал феодалов. Ниндзя Наэ хорошо справлялись с другими кланами, наверняка уже кто-то убит и повержен. Тэхен выбежал из дворца, защищая свою шею от клинков, направленных в его сторону. Он не замечал ничего, кроме Чонгука, который, тяжело дыша, помогал своему войску. Глупый… Он здесь, рядом, в безопасности, но альфа ведь не знает, а Тэхён враньем губит. Продолжает защищать его спину, убивая самураев. Зажигают факелы, освещая кровавое месиво, солнце уходит, становится холоднее и тяжелее. Хрипят раненные лошади. Пошел снег, мешая концентрироваться. Чонгук думал только о Тэхене. Плевать на свое здоровье, на свою жизнь, ему бы закончить это как можно скорее, не затягивать до ночи и убить мятежников, но их, сука, так много, что дышать становится тяжелее, а рука с катаной устает, полностью окровавленная. Тогда он и теряет бдительность. Зрачки омеги сужаются, когда он замечает, как в темноте натягивают стрелу. Он понимает слишком поздно. Облажался. Так спешил закончить всё как можно быстрее, лишь бы снова оказаться рядом с Чонгуком. Не заметил. Не добил. Возможно, просто забыл. Ещё один лучник. Омега замирает, и вместе с ним замирает его последний вздох. Время сжимается в тонкую нить. Тетива натягивается. Стрела вошла под ключицу с глухим хрустом, с хриплым стоном и ругательством. Он выдернул ее резко, удерживаясь на ногах, но яд начал работать быстрее. Пальцы налились свинцом, глаза накрылись пеленой, а голова закружилась. Тэхён оцепеневший, метнул танто и убил лучника. Подхватил Чонгука, который рефлекторно дернулся, стараясь убрать чужие касания, и потащил мужчину за обломки стены в узкий пролом между складом и храмовой оградой. Его прижали к стене. Камень был холодный, как замёрзшая вода. Разум более-менее соображал, поэтому Чонгук толкнул наемника от себя. — Отвали. — Тэхен наблюдал, как рана постепенно увеличивалась, пропитывая кровью ткань. Яд продолжал распространяться, медленно убивая альфу. — Я же сказал… Голос омеги почти ломался: — Я знаю, Чонгук, пожалуйста, прости. Я сейчас все… Я сейчас. — он пытался найти противоядие, которое ему отдала Нана, но руки дрожали. Было так холодно и страшно. — Только не умирай. Чонгук вообще ничего не понимал, но всё старался вырваться и уйти. Брыкался, тревожил рану и лишь голос ему был знаком. Любимый, ласкающий. И запах стал сильнее, намного сильнее от стресса, что слышно, как он пахнет. Знакомо. Становится так хорошо, тепло, счастливо. Он даже усмехается: — Не ты приказы раздаешь. — И прошипел, когда Тэхён достал круглую травяную таблетку. — Ты такой непослушный... Убирайся. Чонгук уже понимает, что умирает. Мычит, пытаясь бороться с ядом, от которого тошнит. Хрипит в полушепоте: — Найди мою жемчужину и не делай ему больно. Он боли боится, ругани. Слышишь меня? Не слышишь. — его за лицо хватают, заставляя открыть рот. — Открой. — у него истерика, он и правда ничего не слышит, только ставит себе цель, засунуть эту таблетку ему в рот. — Нет. — и локтем скидывает его руки. Тэхён терпение теряет и рассудок здравый. Зажимает альфу у стены, пытаясь остановить сопротивление. Как только руки его не заламывает, как только не выворачивает, а ведь время бежит и отсчитывает чужую жизнь. И как только у Чонгука силы есть? Упрямый. У омеги ведь слезы наворачиваются от вида бледного. Стягивает маску до губ, и резко хватает за щеки. Выдыхает. Целует. Грубо. Жестоко. Раскрывает их, залезает с таблеткой в рот. Проталкивая вместе с выдохом. Их зубы столкнулись, дыхание смешалось с кровью. И Чонгук наконец-то ослаб, больше не сопротивлялся, глотал противоядие. Тэхён отстранился, наблюдая, как мужчина спускается на снег и замирает. Возможно, должна была последовать агрессия; злость, недовольство, но взгляд его меняется на растерянность, потом уже зрачки сузились и рука резко стянула с Тэхена ткань. Омега сразу это не понял, распахнул ресницы, затерялся, попятился назад. Боится ведь увидеть его глаза, но смотрит только в них, наблюдая темноту. Чонгук чувствует, как боль от стрелы утихает, заменяя ее болью в сердце. Сжимающийся от медленного осознания. И Тэхён ведь смотрит так испуганно, громко сглатывая, когда Чонгук, несмотря на свою слабость, встает со снега на ноги. — Мне нужно убить тебя. — Говорит он сухо, шипит от боли, когда поднимает катану, сверкает ею и не смотрит на омегу, возможно, дает ему сбежать. Надеется, что он убежит. Но Тэхен делает другое. Он ложится на снег в приклоненной позе, выставляя свою тонкую, белоснежную шею. Чонгук ломается, его пальцы начинают дрожать оттого, что его мальчик сотню раз думал об этом и был готов, что его казнят, поэтому и лгал. Катана поднялась выше, разрезая воздух. Отчего-то им двоим стало так тихо, совсем не слышно, как там звенят оружием. Может, это и к лучшему. Пальцы в снегу мерзнут, краснеют, сам он, конечно, боится, тихо плачет, сжимая глазки. Сердце тоже. Когда Чонгук поднял катану, оттягивая время и не опуская холодное лезвие на шею. Затем оружие выпало из рук. Чонгук упал на колени перед омегой, который поднял голову, посмотрев на то, каким разбитым выглядел его мужчина. Он плакал и прикрывал своими грязными руками свое не менее грязное лицо. Чонгук больше так не может. Ему так тяжело потихоньку всё осознавать. — Почему? — прошептал он. Тэхён неуверенно пополз к мужчине и коснулся рукою его колени, прижался, положив макушку к плечу, и слушал, как он плачет, тихо прошептывая извинения. — Правда? Тэхён молчит и сильнее жмется, греясь об теплое дрожащее тело. Кивнул. — Правда… — он опустил взгляд на белую макушку, даже проскулил, накрыв плечи омеги, кажется, боясь их сломать. — Иди ко мне, пожалуйста. Тэхён поднял голову, посмотрел на мужчину, в глазах у которого пелена из слез, тоски, вины… и любови. Он потянул его к себе на колени и обнял, прижимая к сердцу. Зарылся в волосы, вздыхая запах, ощущая и правда родной лотос. Ему это кажется нереальным, невозможным, но нет, ведь Тэхён ощущается в его руках точно так же, как ощущался в постели. — Жемчужина. — его голос был таким тихим, нежным, виноватым. — Пойдем домой. — Но ведь. — Я ранен. Я проиграл. Я больше не феодал. — он обнимает крепче, целует. — И ты мне не жена, оказывается, совсем не жена. Тэхён пугается, хватает его за ткань, смотрит, бегает взглядом и натыкается на слабую улыбку. — Муж. — усмехнулся. — Мой муж. Ты ведь не гейша, да? Омега облегчённо выдыхает и за шею приобнимает, чтобы его не отпустили: — Не гейша. Взгляд его тускнеет, но он кивает, говорит: — Хорошо. — целует в щеку, прячет его от внешнего мира, зацеловывает, гладит. — Хорошо. Мне все равно. Да, мне все равно. Будь ты гейшей, ниндзя, ну… альфой в конце концов, мне правда все равно, но только… Больше никого не убивай. Не притрагивайся к оружию, не веди образ воина. — он поднимает его ладонь и прижимает к своей влажной, холодной щеке. — Никогда, жемчужинка, слышишь? Запрещаю… Тэхен кивает: — Да, Чонгук, хорошо. Он улыбается ему, устало: — Ты ведь меня понял? Я обещаю, мы заживем нормальной жизнью… Я обещаю… — Да, я верю тебе, Чонгук. Верю. — Мы сыграем свадьбу. Ты будешь моим мужем. Или женой. Как хочешь. Тэхен улыбается и кивает: — Буду. Я буду. Они целуются.***
21 февраля 1635 год. Эдо. Сегунатское собрание. Мятежники были повержены. Кланы, выступающие против власти сегуна, потеряли господинов. Хидета был спокоен и даже счастлив, вручал огромную сумму всем тем, кто был за него. Оставляя в зале только Чогука, мужчина расплылся в улыбке, не в хитрой, не в опасной, а радостной. Токугава и его не обделил деньгами, даже отдал часть земель тех, кто предал. — Чонгук. Ты ведь понимаешь, как сильно я горжусь тобой и твоей силой. — он смеется, когда под руку ему разливает алкоголь, симпатичная гейша. — Я даже и забыл все свои обиды на тебя. Да. Считай, что ты прощен. Чонгук ничего не выразил. Только кивнул. Ему так плевать, что на эмоции сил нет. Хидета урод и трус, трусливее, он, никого не встречал. Кажется, будто, Япония в его руках пойдет ко дну. И он будет абсолютно прав… — Я подумал усилить законы. Не давать крестьянам ни жить, ни умирать. Буду забирать у них урожай и оставлять только то, что необходимо для житья впроголодь. — он хмыкнул, выпивая содержимое. — Может так они поймут мою власть. Может так начнут бояться. — Делай как думаешь. Хидета поднял удивленный взгляд: — Неужели нужно было устроить резню, чтобы ты понял свое место? Чонгук встал: — Господин Сегун, позвольте отречься от поста. — Нет. Не позволю. О чем ты думаешь? Я ведь убью тебя и твоего мальчика. Чонгук выдыхает и достает бумаги, кладет на стол, где Сегун их внимательно рассматривает, затем берет в руки. Читает. На его лице появляется недовольство. — Откуда? — Чон Хосок. Фамилия матери, а так он Токугава. Кажется, твой двоюродный брат. — он пожимает плечами. — Иэясу хорошо прятал, даже мне не говорил. Хидета сжал бумаги и процедил: — Ну и что? Что они значат? — Точно такую же власть. Уйду я — попробуй убить. — совершенно спокойно говорит Чонгук, уверенный в своих словах. — Тэхена ты тронуть не сможешь, не только по бумагам. Он усмехается: — Уже знаешь? Он же крыса. Врал тебе за спиной, может, и спит с тобой потому, что ему приказали. Не думал? Чонгук вскинул бровь: — Лично его знаешь или только по словам Наэ? Хидета раздражается, стучит по столу: — Ай, проваливай! Сгинь. Чонгук тихо усмехается, кланяется и покидает дворец. Садится в рикшу, наблюдает, как крыши, покрытые черепицей, постепенно уступают место соснам и бамбуку. Он с облегчением выдыхает, наконец-то осознавая, что они в безопасности. Но обиды. Они все еще есть. И эти обиды все же нужно решить. Поэтому рикша поворачивается, направляясь в холмистую местность.***
Единственная спрятанная часовня. Колокола в ней не слышно, молитвы произносят шепотом и ходят на цыпочках. Она сидела на скамье, прикрывая глаза, и молилась. Напротив нее большой крест и распятый Иисус. В часовню тихо вошли, прикрывая массивную деревянную дверь. Шаг был слышным, тяжелым, Марина боялась открыть глаза, усерднее шепталась, а затем рядом с ней присели, заставляя открыть глаза и взглянуть. Она удивилась, приоткрывая рот, ведь рядом с ней присел Чонгук. Выглядел тот измученным, в шрамах и ссадинах. Он сглотнул, рассматривая иконы, а затем затаил дыхание, когда омега положила макушку ему на плечо. — Надо же… — тихо прошептала она. — Не думала тебя здесь увидеть. Чонгук улыбнулся: — Здесь спокойно. Она заплакала, мужчина это почувствовал по тому, как плечики ее подрагивали. Кивнула: — Да. Здесь и прям тихо. Я каждый день хожу сюда, но ходить сюда боюсь. Поймать могут. Чонгук тяжело выдохнул и промолчал. — И ты почаще ходи. Джину сейчас нелегко без тебя. — Она накрыла его грубую ладонь своею теплой и нежной. — Может, он и не говорит, но на самом деле уже простил тебя. Переживает. Когда узнал, что мятеж, был готов ринуться… Но меня побоялся оставить. — Мари… Перестать плакать, все хорошо. По ее щекам так и текут ручьи соленые. Она кивает, платочком вытирает и поднимается, выпрямляя спину. — Не знаю, насколько сильно он простил меня. — шуршит бумажкой, где написана дата и время. — Возьми, Мари и спрячь. — передал ей прямо в руки. — Я договорился с европейским торговцем. Его, вроде как, Эдом звать, он был предан Иэясу, теперь же, считай, предан мне. И поэтому мне удалось договориться с ним о перевозе вас в Испанию. Есть месяц. Подготавливай себя и мужа. Она сжала бумагу в руке и удивленно раскрыла глаза, услышав, то, ради чего она сможет снова жить. Испания… ее родная страна, яркая, солнечная, и пахнет породному, ее любимыми пышными булочками! И церковь, главное, что Богу она сможет молиться не боясь этого делать! В ее изумрудных глазах наконец то появился свет. Они засияли. — Только я попрошу одно. — он также ярко улыбнулся. — Приходи на мою свадьбу. Она еще больше порозовела и радостно залепетала: — Конечно! Конечно, мы придем, Чонгук, обязательно, придем, но когда? — Через две недели. Я постараюсь собрать как можно больше денег. Я ведь собираюсь одаривать Тэхена каждый день, пока не наступит торжество. Она посмеялась: — Он будет безумно растерян. — Это точно. — улыбнулся в ответ. — Он всегда смущается, когда я дарю ему что-то ценное. Говорит, что ему это не нужно, но его глаза всегда говорят об обратном — ему очень нравится. Больше всего любит мои стихи. Хранит их в шкатулке. Они беседуют довольно долго. Часовня наполняется тихим шепотом о будущем, прошлом и настоящем. Их разговор продолжается до заката, и Чонгук возвращается домой только тогда, когда наступает ночь. Он раскрывает сёдзи в покоях и замечает сопящего юношу, от которого теплеет на душе. Чонгук ложится рядом и подолгу рассматривает омегу, иногда касаясь его щек. В ту ночь феодал долго извинялся, кланялся в ноги, держал его, чтобы он не сбегал от смущения, и хотел сделать себе больно, когда Тэхён, уставший от просьб в сотню раз, показал свой живот. Лицо Чонгука тогда побледнело от уродливого большого шрама на животе, тогда и пришло осознание, что все те шрамы, которые он целовал, сделаны своими же руками. — Не стоило тебе показывать. — прошептал Тэхен и спрятал тело. — Уродливо? Чонгук тяжело выдохнул и коснулся его руки, поглаживая пальцами. Мысли его смешались, вспоминая столько разных событий, где он просто издевался над ниндзя. Ком в горле застрял. — Ты тогда избегал меня, потому что боялся? — он ведь сам понимает, каким ужасным выглядит в этих голубых глазах. Но Тэхен качнул головой и ответил: — Я тело своего боялся. Увидишь, тут же поймешь, а начнешь разглядывать — почувствуешь отвращение. — и тише. — Это последнее, чего я боюсь у тебя увидеть. — Никогда не посмотрю с отвращением. — он обнял его за плечи и прижался виском к виску, медленно, играясь, поглаживал бедро. — Да, у тебя не должно быть этих шрамов, но они тебя не уродуют. Тогда я думал, что хочу узнать, кто это сделал с тобой. Убить. Наказать. А сейчас осознавать страшно. Больно. Чонгук задержал дыхание и поцеловал в волосы: — Если бы я знал раньше… — Ты бы меня убил, Чонгук. Не лги. Он ведь знает это. Знает, что феодалом, помешенным на власти, было бы плевать, кого убить. Альфу или омегу. Без разницы. Мужчина покачал головой: — Не убил бы. Омег не убиваю. Но, думаю, больше мы бы с тобой не увиделись. — Как бы я жил… Чонгук пожал плечами и погладил руку, затем перешел к плечу, поцеловав в щеку и чуть ниже. — Наверное, счастливее. — Не говори так. Я себя ни с кем не видел, думал, что меня, такого, полюбить невозможно. — он прижался к альфе, окунаясь в его ласку и теплоту. — Я так завидовал гейшам, что дарили мне коробочку с рисом, счастливо выданных замуж. Так мечтал… — он вздохнул, когда его захватили в объятия, накрывая спину теплой грудью. — ...что мужчина разглядит во мне нежность? Не знаю? Я для тебя как омега, какой? — Замечательный. — Ну… А еще? — Самый красивый. Таких, как ты, поверь мне, не бывает. Я сам не знаю, как зацепился за тебя, но когда увидел, почувствовал, что сердце влюбляется. Я ведь тоже, считай, не любил никого. Те гейши… были обычными, скучными. А ты нет. И смотрел ты тогда на меня так пылко, с ненавистью, не как иные. Тогда я думал, что ты так выражаешь свою заинтересованность, ну, мало ли, как омеги это делают? — Тэхен в руках усмехнулся. — А сейчас понимаю, ты ведь меня и правда убить хотел. А я влюблялся… тебя себе хотел. — он положил подбородок на плечо и прошептал, понижая голос. — Как сейчас помню, в той же позе сделал тебе приятно. Ты в моих руках всегда плавишься, и я люблю наблюдать, как на твоих щеках отчетливо виден этот розоватый румянец. — он усмехнулся клюнув в щечку. — Прекращай… — Поэтому у меня самая уникальная жемчужинка. Таких не найдешь. — И искать не надо. — Конечно. Даже не думал. Тэхён улыбается и поворачивает голову в сторону, нежно оттягивая чужую нижнюю губу. Играется и дразнится альфу, даже ерзает на его ногах. Клюет в его губы, жарко выдыхает с чмоком, высовывает язык и лижет, удобнее поворачиваясь и усаживаясь лицом к нему. Обнимает, жмется и слегка постанывает, старательно вылизывая рот, кружась языком. Целуются они долго, от этого у омеги намокает зад, из-за чего тот неудобно ерзает, заставляя Чонгука прорычать и укусить буйного. Он накрывает его попу ладонями, мнет, массирует, пока скользит языком по чужому и слушает, даже ощущает, как протяжно стонут. Тэхён всегда был голодным до ласки мужской. Всегда. Таким нетерпеливым, почти электрическим, когда до него касались там, где приятнее всего. В него проталкивают пальцы. Не отрываясь от поцелуя, он выгибает поясницу и подмахивает бедрами, помогая альфе растягивать его влажную дырочку. Отстраняясь от поцелуя и всматриваясь в глаза, что желали его, Тэхён без совести заскулил громче, раскрывая рот в чужой слюне. Улыбнулся даже, когда Чонгук вошел резко, почти дерзко вбиваясь и касаясь приятных мест. Омега прижимается к его животу, обхватывает плечи подрагивающими пальцами, и просит ещё глубже. Чонгук бережно уложил его на футон, накрывая своим телом, и, не теряя времени, стянул штаны, чтобы сразу же взять в руку свой возбуждённый член. Приставил к растянутому кольцу мышц, взглянул на Тэхёна, что наблюдал за ним, и вошел. — Ах! — выгнувшись и покраснев от ощущения заполненности, Тэхен замычал, хватаясь за широкие плечи, царапая кожу до красных полос. Чонгук входил в него мягко, боясь тревожить раны, как и свои, так и чужие. Внимательно смотрел на то, как омега красиво извивается, когда его тела касаются; поглаживают бока, стягивают аккуратно талию и трахают. Тэхену так нравится ощущать эти прикосновения; поцелуи мокрые, что дорожкой спускаются по шее, сцеживая пот, шёпот во время эйфории, что ласкал слух и взгляд, смотрящий с любовью и нежностью. — Мне очень приятно... Чонгук усмехнулся в ключицы, стянул ткань хаори, раскрывая тонкую, сладкую кожу на животе. Засмотрелся на соски и схватил губами одну бусинку, сразу же лаская свой слух чужим долгим стоном. Он потянул его, куснул, второй рукой игрался, доводил омегу, то тот захлебывался и стягивал простыню, сжимая ее в руках. Чонгуку было хорошо, когда омега сжимал его, каждый раз ощущая, как на сосках опускались губы, всасывая и целуя. Тэхён потянул плечи в сторону, пытаясь убрать надоедливые и щекотные губы со своей груди. — Пожалуйста! Ха… — Он проскулил, когда розовую бусинку укусили, слегка потянув зубами. Тэхен окинул голову и пытался оттолкнуть от себя мужчину, ощущая, скорый оргазм. Сдавшись, он лишь сжал его плечи с такой силой, что мужчина невольно промычал, щипая сосок, пока омега не измочился себе на живот. Так долго выстанывал из себя все силы, что не заметил, как Чонгук на него смотрит. Тепло. Любимо. Целовать начал, щечки красные, медленно продолжал входить, пока омега выжимал из себя всё. Стало так мокро. И кончил омега, совсем не семенем. Тэхён закрыл свои щеки ладошками и зашевелился, ощущая член, что продолжал в нем пульсировать. — Ты так много… — Молчи. Чонгук усмехнулся и помог стянуть с омеги хаори, вытирая от влаги живот, что от каждого прикосновения смешно подрагивал. — Никогда так не делай. — Чувствительный? Там. Ты очень чувствительный, да? — он коснулся его талии и стянул к себе, заходя глубже и снова выбивая тихие стоны. — Жемчужинка, открой лицо, я ведь и так знаю, насколько оно симпатично розовое. Тэхён мычит стыдливо и убирает с лица ладони, замечая, как мужчина смотрит на него очарованно, что в глазах его можно увидеть свое собственное отражение. Распутное, удовлетворенное, замечательно милое. Чонгук качнул бедрами, раскрывая губы в бесшумном стоне, и накрыл их, быстро целуя. На каждый толчок тело Тэхёна отзывалось по-другому, стало более чувствительным, более горячим и влажным. Чонгук закусил губу, еле сдерживая себя, оттого насколько приятно находиться в нем. — Как же детей кормить будешь? — он выпрямился и начал качаться интенсивнее, наблюдая, как его член входит в омегу. — Хочешь ребенка? Тэхён накрыл свой член ладонью и водил в такт толчков, совсем уже не соображая. А Чонгук наклонился к уху и прошептал, слегка касаясь губами: — Если я кончу в тебя, выносишь мне? У Тэхена от хриплого голоса узел в животе затянулся, он в ответ только промычал и раскрыл глаза, что блестели от слез удовольствия. — Я оплодотворю тебя, жемчужинка. — толчки стали глубокими и долгими. Тэхен мычал протяжнее, рука на члене сжалась и вздернулась в последний раз, когда он излился и потек обильнее. — Я сейчас кончу. — Кончай, Чонгук, да… Их губы слились в поцелуе, когда альфа кончил, не выходя из омеги. Вспоминая всё это, у Чонгука ходят мурашки. Он даже не замечает, как омега открывает глаза и сонно шепчет ему: — Где ты был? Чон улыбается и накрывает его щеку, гладит, любуется сонными глазами, что старались не сомкнуться и дождаться альфу, но сон оказался сильнее. — Ревнуешь? Тэхен даже цыкает: — Не я же, в конце концов, ухожу к замужней омеге и поглаживаю её ладонь. Чонгук смеется и старается поцеловать его, но тот отворачивается, не дается. — Жемчужинка. Как бы иначе я проник в чужой клан? Мне же нужно было потерять ее бдительность… — В итоге бдительность потерял ты. — Мой мальчик страшен в ревности. Тэхён буркнул, но всё же сам потянулся на поцелуй, касаясь его холодных губ. Прошептал: — А мой мальчик, меня слишком сильно раздражает. Чонгук покачал головой, проигнорировав шепот: — Я больше не феодал. — он прижался лбом к его лбу и большим пальцем погладил щеки. — Надеюсь, будем жить спокойно. Ты и я. Возьмешь мою фамилию? Или хочешь, чтобы я взял твою? Тэхен зашевелился: — Подожди. Если ты уволился, разве сегун не забирает у тебя землю и деньги? Чонгук покачал головой: — Забирает. Но у меня нечего отбирать. Я ведь хитрее. — он чмокнул его сначала в левую щеку, затем в правую. — Переписал всё на тебя. Всё, что было мое, стало твоим. У тебя ничего не отберут. Тэхён замолкает и смотрит на него, слегка вытянув губу. Думает о чем-то, пока альфа его волосы гладит и сам любуется, хочет его поцеловать, но омега начинает говорить: — То есть. Этот дом мой? Деньги мои? Самураи, политическое имя, тоже мое? Чонгук заторможенно кивнул. — Получается, что и свадьбу мы делаем на мои деньги? — Стой, стой… — растерянно взглянул он на юношу, что приподнялся и накрыл Чонгука собою, закусив губу, выпалил: — То есть теперь я альфа? — расплылся он в улыбке. — И ты моя женушка? Чонгук закатил глаза и рассмеялся: — Хочешь будет так. Но Тэхен клюнул в губы, сказал: — Не хочу. Я совсем не разбираюсь в политике. Занимайся этим сам. Мужчина довольно тянет руки к омежьим бедрам. Подхватывает, сжимает и чувствует, как ими ведут в разные стороны. Он облегченно вздыхает: — Как хорошо, что мне не придется надевать свадебное кимоно. — Тэхен хихикнул. — И красить зубы, ждать от тебя подарков. — Ну прекращай. — он шлепнул его по груди и наклонился, выдыхая теплый воздух на губы, что смочили языком, ожидая, что его поцелуют. Но Тэхен дразнится. Только смотрит в глаза, ничего не делая. Чонгук бровь вскидывает и шлепает омегу, который от неожиданности раскрывает рот, а мужчина сразу же целует его с языком, сжимая в ладонях попу. Обнимаются всю ночь, прижимаются друг к другу, трутся и ликуют. Правда, желают думать, что у них всё будет хорошо… Но что хорошего, если обиды все еще есть?
