Восходящее солнце

Он наблюдает, как деревце сакуры начинает потихоньку зеленеть, как и сад, который шевелится с утра до вечера, наполненный рабочей силой. Тэхён выбирает себе традиционное свадебное хаори. Хочет выбрать из плотной ткани, может, даже с узором: журавли, сосны, волны, даже цветы. Щеки его закраснели, когда швея протянула ему округлый белый головной убор, похожий на мягкое облако. Его неожиданно обнимает со спины мужчина, целует в висок и тепло смотрит в руки, где Тэхён сжимает белый пояс: — Как с чистого листа. Тэхён смеётся, разворачивается в его руках и цепляет пояс на шею Чонгука, слегка тянет к себе, удивляя самурая, который теряется от таких смелых действий. — Я и правда буду как ангел. Не побоишься? — Ангелов? — он фыркает. — Я в них не верю. Но ты и правда как ангелочек. Тэхён закатывает глаза и тянет мужчину за собой, прячась за ширмой, чтобы быстренько поцеловать его в сухие губы и трепетно обнять за шею, опустив ленту, что потом затопчут ногами под волнительными и жаркими чувствами. Они ласкают друг друга языком, Чонгук шарит по телу, ощупывает ткань и вдруг поднимает его на руки, под попу, удобнее подбрасывает, не переставая глубоко целовать. Дыхание у них сбивается, особенно когда альфа вдруг думает, что Тэхён в свадебном кимоно официально стал его женой. Он даже урчит, заставляя омегу посмеяться в губы. — Ты, кстати, что Руне скажешь? Тэхён игнорирует, клюёт его в губы, но его настойчиво хлопают по попе. — Ничего. Моя хозяйка не приглашена. Чонгук удивляется, вскидывает брови и собирается поставить омегу на пол, почти спускает его, как Тэхён отводит взгляд и продолжает: — Мы поссорились. Очень сильно. Я бы её простил, но она говорила такую глупость о тебе. — Что именно? Тэхён вздыхает и мнётся: — Я тогда заявил ей, что сёгуну служить хочу. Она не позволила. Захотела, чтобы я вышел замуж за человека господина Наэ. Я и ругаться начал… Тоже глупость сказал. Чонгук понимающе промычал и спросил: — То есть она знает о тебе? Тэхён кивнул: — Я больше тебе скажу. Она меня обучала. Но Чонгук не так понял, посмеялся: — Я знаю. Тэхён покачал головой, и до альфы потихоньку начало доходить. Сколько он ещё будет удивляться жизни омеги? Возвращаясь по грязной дороге верхом на лошади, Тэхён рассматривал лес. Он даже отстал от альфы, который ускакал дальше, зная, куда ведёт дорога в его дом. Но вот дома его, оказывается, ждали, и когда они оба спрыгнули с лошадей, отдав их слугам, альфа напрягся, рассматривая рядом стоящую рикшу. — Кто-то нехороший? — тихо спросил омега и подошёл ближе, но не успел услышать разговор Чонгука и стражника. — Всё хорошо, пойдём. Тэхён кивнул и задавать вопросов не стал, шёл рядом, потом снял обувь и в одних носках пошёл за альфой, который, видно было по его подрагивающей спине, переживал. Это уже потом стало ясно, почему он переживал. В гостиной его ждал Эд, иностранный военный, с которым он договорился о побеге в Испанию. Мужчина с синими глазами сообщил о том, что порт, из которого он планировал выплыть, будет закрыт, и ему придётся перебираться на другую сторону острова. Это нужно сделать как можно скорее, поэтому дата переносится на ближайшие дни. Чонгук кивнул и гостеприимно поблагодарил, разделив с ним чашку чая. После, когда иностранец покинул его дворец, Чонгук принялся писать письмо, которое собрался отправить в этот же день. Засел он в бумагах надолго… Тэхён зашёл тихо, слегка пугая альфу своим лёгким касанием к напряжённым плечам.    Он обнял его и прошептал: — Я думал… что мне нужно съездить в Окию и лично пригласить госпожу Руну, — он зарылся носом в его волосы и вдохнул цитрусовый запах. — Не могу доверить это письму. Да и соскучился я. Чонгук сначала кивнул, а после вспомнил то, что ранее читал в донесениях от своих самураев. Они писали, что на его землях стало небезопасно из-за появления протестантов. Он отрезал: — Нет. Но, немного подумав, добавил: — То есть… ох, — он отложил бумаги и взглянул на юношу. — Можешь, но будь осторожен… Омега улыбнулся и коснулся его подбородка, рассматривая своё отражение в глазах альфы. — Со мной всё будет хорошо, — он нежно поцеловал его в губы. — Если так боишься, одолжи мне своё оружие. Чонгук покачал головой: — Я просто приставлю к тебе самураев. — Это лишнее. — Тэхён. Юноша замолчал и неохотно согласился. Он чувствовал себя неловко, когда всю дорогу его сопровождали двое воинов: суровых, рослых, в тяжелых доспехах. На их фоне Тэхён казался совсем маленьким, и это его безумно раздражало. Он закатывал глаза всякий раз, когда прохожие оглядывались на них, а после принимались шептаться, рассматривая его. В какой-то степени он и сам был виноват, что вышел в свет, совершенно не скрывая лица, но всё же он не привык к такому пристальному вниманию. И это внимание казалось липким. Не просто скользило по коже — впивалось, как холодные пальцы, пробиралось под одежду, в самые мысли. Тэхёну чудилось, что каждый взгляд знает о нём больше, чем должен. Что за каждым шёпотом прячется не простое любопытство, а зловещее предчувствие. От этого внутри начало неприятно тянуть. Однако шептались люди не только о нём. Разговоры были тревожными, удивлёнными и боязливыми. Тэхён прислушивался к ним, направляясь к окия, но когда слух поймал имя госпожи, он замедлил шаг. Молодые омеги с опаской пересказывали друг другу новости о недавнем шуме. Говорили о странных звуках и запахе пороха, который до сих пор витал в воздухе. Юноша ускорил шаг, отчётливо расслышав фразу: «Стрельба, но не из лука». Эти слова ударили в виски слишком громко. В груди что-то неприятно дёрнулось. Он не хотел верить, но мысли уже расползались, цепляясь одна за другую. Самураи переглянулись и ринулись за юношей, который бросился вперёд, срезая путь через переулки. Его дыхание участилось, сердцебиение гулко отдавалось в ушах, а думать и вовсе не хотелось. Поскользнувшись на влажной траве и ухватившись за перекладину забора, Тэхён вошёл в сад. Тишина. Но запах… Запах был просто отвратительным. Чужим. Неправильным. Он совершенно не принадлежал этому месту. Сад, где раньше пахло влажной землёй, зеленью и чем-то тёплым, живым, теперь будто задохнулся. Запах пороха въелся в воздух, смешался с запахом железа и крови, став чем-то густым, почти ощутимым на языке. Тэхён на мгновение замер: тело осознало опасность раньше разума и теперь отказывалось идти дальше. Он медленно раскрывает дверцу, сразу же замечая, как чья-то холодная рука просовывается через щель. Зрачки сужаются, когда он видит, что стены, пол и даже потолок окрасились кровью. Вокруг лежат мёртвые омеги. Девушки, юноши… и дети. Тэхёна вырвало. Он не может нормально дышать. Ему впервые так плохо. Он оседает на колени и трогает юношу, лежащего холодным, и, повернув его, чтобы посмотреть на лицо, осознаёт, кого только что погубил. Мальчик из дома Роина лежит рядом с ним и не дышит. Тэхён пятится назад и прикрывает себе рот, мычит, качает головой и понимает, что видеть мёртвыми тех, с кем ты так долго жил, кого знал и в ком ощущал свою семью, — невыносимо. И самое страшное не сами тела, а узнавание. Он не может не узнавать. Не может не помнить, как они смеялись, говорили, жили. И от этого становится только хуже, потому что мёртвые не должны быть такими знакомыми. Он не сразу осознаёт, как на ватных ногах обходит тела и раскрывает каждую холодную и мокрую сёдзи. Хочет закрыть глаза. Никто не жив. Может быть, только в дальней, самой холодной комнате есть та, кто до сих пор борется за свою жизнь. Та, кто не покидает тэхёновы мысли. Госпожа Руна. Тэхён хочет верить, что с ней всё хорошо, он молит об этом, пошёптывает каждому богу, которого знает, верит, что отдаст всё, лишь бы его хозяюшка была в порядке. Дверь открывается с неприятным скрипом. Тэхён задерживает дыхание, когда взгляд скользит по знакомой одежде и останавливается на бледном, уставшем лице. Женщина мычит от боли и пытается встать на ноги, но у неё не получается. Юноша подлетает, опускает взгляд на несколько ран в животе и стягивает с себя хаори, закрывая этот ужас от собственных глаз. Он не обращает внимания на ласковый, хриплый голос женщины, что бормочет себе под нос о том, как рада видеть его. Тэхён кладёт её себе на ноги бережно, аккуратно и даёт ей коснуться влажной от слёз щеки. У Руны такая прохладная рука, но её медленные поглаживания пальцами так успокаивают омегу, что он прижимается к ней всем телом, боясь отстраниться и перестать чувствовать её дыхание. — Мне так жаль… — она прокашлялась. — Жаль, что я так и не смогла спасти всех. Из меня непутёвый ниндзя, да? Эти слова ломают что-то внутри него окончательно. Не потому, что она ошибается, а потому, что она вообще об этом думает. Сейчас. Здесь. Когда у неё не осталось времени даже на дыхание. Тэхён держит её за голову, теряется, когда слышит и видит отчаявшуюся улыбку. Качает головой и не понимает, почему его хозяюшка смеётся и тратит все свои силы, ведь каждый смех причиняет ей боль. — О чём вы? Прекратите смеяться… — шепчет он и чувствует, как рука на его щеке слабеет. Он подхватывает её, держит, поглаживая: — Нужно… Нану дождаться… Она поднимает глаза и смотрит на то, как у юноши по щекам текут ручьями слёзы, пытается дотянуться, вытереть влагу, но Тэхён в ответ шевелится и ласкается о ладонь женщины, которая слабеет в его руках. — Ох, Тэхён, не плачь, не расстраивай меня… Лучше помоги омегам, что заперты в другой части окия, — тело её обмякает, голос становится тише, а запах и вовсе пропадает. Не кислит, не горчит и уж тем более не сластит. От неё ничего не остаётся. — Сходи… и скажи, что они в безопасности. — Тэхён качает головой, шепчет в отрицании, не слушается её. — В твоих руках они будут в безопасности. Слова «в твоих руках» обжигают сильнее, чем кровь на его ладонях. — Нет-нет… я дождусь с вами Нану… И когда я буду уверен, что с вами всё… Она перебивает: — Я умираю, Тэхён. — Юноша отчётливо слышит своё сердцебиение в ушах, отрицает, не верит и не соглашается с женщиной, что уже видит в глазах пелену и темноту. — Пожалуйста, мой мальчик, ступай и возьми на себя ответственность за моих омег. Иди. Тэхён, не смотри… не хочу видеть, как ты плачешь. У нее у самой влага в глазах, лицо бледнеет, дыхание почти исчезает… и ведь она просит его уйти не потому, что не хочет видеть, а потому, что не хочет, чтобы он видел её конец. Руна перестала дышать. В её пустых глазах так и остались слёзы. Тело её потяжелело, рука окончательно стала холодной. Тэхён судорожно коснулся её живота, выше, к сердцу, и не почувствовал стука. Его накрыло осознанием. Он хрипло прошептал: — Ма… — всхлипнул. — Мама… Мамочка, прошу, ответь, не смотри так… — прикрыл её веки, сжал руку, пытаясь её разбудить… Закричал, задрожал и почувствовал, как больно сердцу от понимания, что он больше… больше никогда не извинится за свои слова, за действия, которые причиняли ей боль. Больше никогда не услышит её голос: ласковый, нежный, тёплый и опекающий. Её объятия в трудный момент, её улыбку, согревающий взгляд. Больше никогда… Тэхён впервые понимает, что есть вещи, которые нельзя исправить. Нельзя вернуть. Нельзя пережить и оставить позади. Они просто остаются. Навсегда.

***

Однажды Марина сказала, что есть ад и рай, что нужно бояться Бога и не совершать плохих поступков, а только благие. И что в мире существует воздаяние. Каждый получит по заслугам. Сёгун, феодалы, самураи, крестьяне и иностранцы — они обязательно пожнут то, что посеяли. Тэхён, конечно же, захотел в рай. По её рассказам, там хорошо, тепло, красиво, люди улыбчивые, приветливые и, главное, не осудят тебя. Мари считала свою родину раем. Копыта стучали по сухой земле, лошадь зафыркала и остановилась возле ворот. Чонгук был труслив и не мог посмотреть Джину в глаза, поэтому разговаривал и виделся только с омегой. С женщиной с большим и добрым сердцем. Она заслуживала рая и счастья. — Перенесли дату? — выдохнула она, стоя в лёгком служебном платье. — Ты мужа моего предупредил? — Мари, я не уверен, что он хочет слышать и видеть меня… — сказал он огорчённо и даже не заметил тёплой, лёгкой улыбки на лице женщины, которая смотрела ему за спину. — Ты сам это решил? — спросил Джин, останавливаясь у него за спиной и скрещивая руки на груди. Голос лучшего друга вызвал у него мурашки, из-за чего пришлось судорожно сглотнуть и повернуться. — Я всё объясню. Но Джин-то знал. Просто вредничал. — Объясняй. Всё. От начала того, как предал, до того, как начал устраивать тайные встречи с моей женой. — Джин! — воскликнула Марина. — Я отправлю вас в Испанию. Джин рассмеялся и, на удивление, подошёл ближе. Положил ладонь на широкое плечо, сжал его, а после и приобнял друга. — Ты и правда настоящий болван. Хозяин дворца пригласил его на чайную церемонию — приватную, без посторонних ушей. Слуг у него почти не осталось, только преданные и отчаявшиеся. Чонгук ощущал себя виноватым, возможно, именно поэтому он так рисковал собой. Прощаться с семьёй было нелегко — так думалось ему сейчас, когда Джин больше не держал на него зла, лишь малую часть обиды. — Знаешь, я ведь уже продал свои земли, — Чонгук тихо кивнул. — Только дворец, построенный собственными силами, жалко продавать. Он огромен, величественен, поэтому я и хочу, чтобы он был в руках достойного человека. — И что ты надумал? Он протянул ему бумагу, где было написано имя. — Тэхён? — удивлённо спросил он и поднял глаза на Джина, который улыбался. — Да, — сказал тот, чуть раздумывая. — Кстати, как он? Всё ещё с тобой? Чонгук выгнул бровь: — Почему он не должен быть со мной? — Он приходил ко мне задолго до мятежа. Передал приказ сёгуна о том, что мои земли будут в безопасности. — Джин отпил чай, ощущая, как кипяток стекает по горлу. — Я думал, это от твоего имени, но нет, имя было его. Чонгук стиснул край стола: — Можешь не продолжать… — Ну почему же? Не хочешь думать, ради кого он рисковал своей жизнью? — Джин… — Я всё ещё желаю ему мужчину получше. Но, как я думаю, он слишком сильно влюблён в тебя… — он качнул головой. — Нет… вы оба одержимы друг другом. — Я бы хотел, чтобы вы были на моей свадьбе… Он перевёл тему на более спокойную. Марина, стоявшая за дверью и услышавшая разговор, с улыбкой вошла, поднося угощения: — Как насчёт свадьбы в Испании? Тебе, по словам Эда, придётся сопроводить нас. Иначе нас посчитают пиратами. Без твоего имени будет туго, да, дорогой? — Она поставила рисовые сладости на стол и присела к мужу, обнимая его за руку. Джин кивнул: — Возьми Тэхёна с собой. После вы вернётесь со следующей поставкой шёлка. Чонгук задумался: — Да, это не будет проблемой… Но вдруг Тэхён не переносит море? — Морская болезнь? — воскликнула омега. — Его глаза говорят об обратном, будто он всю жизнь провёл в морских глубинах. Она засмеялась. — Тэхён-то? Нет, дорогая, он родом из заснеженных гор. Его время — зима. — Джин поднял глаза на Чонгука и спросил: — Это ведь то время, когда ты познакомился с ним? Чонгук утвердительно кивнул, но затем понял, что это совсем не так. Сколько Тэхёну было, когда он впервые впечатлил его? Наверное, шестнадцать, когда он впервые смог ранить молодого самурая… Никто из подосланных ниндзя Наэ не мог повредить кожу Чонгука, но этот омега смог. — Пять лет знаете друг друга? Чонгук вскинул брови и, посмотрев на Джина, ответил: — Ты знаешь… и как давно? — Не так давно, как ты думаешь. С того самого дня, когда ты привёз его. Марина зашевелилась: — О чём вы? — Помнишь ниндзя, который лихо покушался на жизнь Чонгука? — Помню, конечно, надоедливый такой… Чонгук перебил Джина и сказал всё сам: — В тот день, в разгар мятежа, Тэхён спас мне жизнь, — он выдохнул. — Я был так растерян. По закону чести я должен был казнить его и собирался это сделать, но когда увидел, как он склоняется передо мной и соглашается с тем, что я должен забрать его жизнь за предательство… почувствовал, что власть больше не в моих руках. Моя власть принадлежит Тэхёну. Мари затаила дыхание и тихо спросила: — Он воин? Омега… сражается? Джин кивнул: — И сражается получше некоторых. — Он и правда идёт против любых законов, — засмеялась омега и откинула голову на плечо Кима. — Он тот, кто не боится Бога, а боится самого себя. Чонгук устало накрыл лицо ладонями и произнёс: — Мари, помнишь, в часовне ты рассказала мне о воздаянии? Зло. Добро. Может, всё, что со мной происходило ранее, — это и есть оно? Не знаю, насколько это слово могущественное, — он замялся. — Но я бы хотел раскаяться. Хочу, чтобы Тэхён был счастлив, никогда больше не видел жестокости, не брал в руки нож, не пытался защищать и убивать… Мне так больно осознавать, что столь любимый мною омега видел и познал весь этот ужас ада. Марина спокойно ответила: — Господь не забывает ни одного греха, даже если люди сжигают кресты и молятся другим богам. Но Он прощает. Ветер ласкал; он был порывистым, но не холодным, а, наоборот, очень приятным. Чонгук стоял возле ворот и ждал свою лошадь. Джин подошёл, чтобы попрощаться, а может, просто постоять с ним подольше и взглянуть на голубое, чистое небо. На его лице расцвела улыбка, когда он положил руку на плечо самурая. Он произнёс: — Знаешь, когда я простил тебя и понял, почему ты так поступил? — Когда? — Когда Марина забеременела, — его улыбка погасла. — Я бы поступил так же, может, даже намного жёстче и хуже. У тебя — мои черты характера. Поэтому я и разозлился. Иногда, чтобы защитить людей, нужно стать тем, кого они боятся. Чонгук посмотрел на Джина, наконец увидев, что в тёмных зрачках нет глубокой обиды. И он понял, что этот разговор был нужен им обоим, чтобы понять друг друга и простить. Джин крепко обнял его и отпустил. Он ушёл только тогда, когда лошадь скрылась за склоном горы.

***

Тэхён отпустил её тело и вышел из дома, сразу же натыкаясь на самураев. Сухо приказал: — Там. Омеги. Живые. — Нам сообщить господину? Тэхён качнул головой: — Вывести омег в безопасное место. — Он замолк на секунду. — Нет. Оставайтесь там. Защищать, не трогать и не пугать. — Он протянул руку: — Оружие. Любое. Тэхён чеканил каждое слово, и голос его был холоднее и безразличнее речного льда. Самураи переглянулись и не сделали ни шагу, лишь смотрели, недоумевая, чего хочет от них этот мальчик. Но он силой отобрал катану, повалив одного самурая на землю, тот даже не понял, как оказался на камнях с тупой болью в теле. Клинок оказался в руках омеги; его ладонь с силой сжала рукоять, и лезвие блеснуло на ярком солнце. — Живо. Иначе я отрублю вам головы, решив, что вы были мне бесполезны. Второй альфа помог товарищу подняться и кивнул, отходя в сторону и стараясь не смотреть на Тэхёна, который уже ринулся вниз, к лошадям и рикшам. Он сглотнул и прикрыл глаза, несясь верхом на лошади. Украденной, непослушной, но быстрой. Она бежала изо всех сил возможно, от страха, а может, почувствовав свободу. Его сердце бешено колотилось, щёки стали мокрыми и солёными; он пытался вытереть слёзы, сжимая в руке нашивку, нарочно брошенную кем-то посреди кровавого зала. Лошадь остановилась возле высоких ворот. Ниндзя, следившие сверху, спрыгнули с деревьев и окружили боязливое, ворчливое и строптивое животное. Тэхён спрыгнул и вскинул оружие, сразу же давая понять, что пришёл не с миром. Ниндзя первыми не нападали, лишь наблюдали и защищали своего господина. Один из них стянул маску с лица и сделал шаг вперёд, вытягивая руку: — Тэхён. — Омега поднял на него равнодушный взгляд, пугая. — Подумай, что ты делаешь. — Я думаю. Поэтому я здесь, чтобы убить всех. — Он махнул клинком, проскользнул ногой по земле и замахнулся, сразу же отсекая голову мужчине, который пытался его усмирить. Когда тело упало, Тэхён стряхнул кровь с лезвия, готовясь к новому нападению, полностью заглушая в себе чувства, эмоции и мысли. ...В объятиях любимого мужчины, когда в окия все готовились ко сну, а Чонгук шептал ему на ушко рассказы о том, каково это быть на войне и в других странах, Тэхён не чувствовал тревоги. Только то, как в его руках рождается спокойствие. — Вы не боялись проиграть, когда остались без войска? — тихо спрашивал тогда Тэхён, ощущая, как его легонько покачивают на коленях. Чонгук сказал серьёзно: — Соблюдая бусидо, я не замечал, как переставал бояться… а потом понял: мне уже нечего терять. — но это тогда, сейчас, ощущая в своих руках гейшу, он задумался иначе. Тэхён выдохнул и стиснул зубы, втыкая лезвие в глаза противнику, ломая кости, поражая каждого наёмника и получая новые шрамы. Стоя в кольце тех, кто пал от его руки, он жадно хватал ртом воздух и шагал по земле, пропитанной кровью. Он распахнул ворота и гневно посмотрел на то, как сбежалась сотня альф, защищающих ублюдка Наэ; они тут же вооружились ножами. Тэхён оттолкнул от себя напавшего ниндзя и отрубил ему руку, пнув его к остальным мужчинам, собиравшимся ранить омегу — грязного и полностью покрытого чужой кровью. Он вытер лицо и вытянул руки, в которых, сжимаемые до белизны в костяшках, блестели два длинных, пугающих лезвия. Он размахнулся. Клинки двигались быстрее мысли, быстрее боли, быстрее воспоминаний, которые пытались пробиться сквозь гул в голове. Тэхен закричал. Всегда трудно подстраиваться под чужую власть. Господин Наэ был жесток к Тэхёну намного больше, чем к юным альфам. Загружал работой, учил через боль, ругал и бил. А ещё он не обращал внимания на издевательства других мальчишек, которым не нравилось, что Тэхён — омега. Да ещё и «странный». Его били, дразнили, тянули за волосы и пытались надругаться, стягивая штаны и пачкая лицо в грязи. Он плакался только Руне. Только ей показывал свою слабость: цеплялся за её кимоно, просился на руки, и она таяла от материнских чувств к нему. Брала его, прижимала к себе, бережно умывала лицо и вытирала слёзы. Тэхён тогда пищал: — Они зовут меня чудовищем… — он прижимался к ней, как маленький испуганный зверёк. — Пусть, — она успокаивающе укачивала его, поглаживая по спинке. — Чудовища тоже защищают. Думай о том, что ты стараешься ради того, чтобы защитить этот дом. Защитить слабых. Мальчик мычал и мямлил: — Я хочу защищать хозяюшку… так же, как она защищает меня. — Он взглянул на неё, разбивая женщине сердце. Глаза такие большие, мокрые, ох… котёночьи. — Я буду защищать маму. Мою маму. От избытка чувств Руна, поджав губы, обняла мальчика крепче; такого маленького, беззащитного, сонного… В её руках сынок под тихое напевание колыбельной засыпал. Тэхёну было так тепло и спокойно в её объятиях. Чужие тела мешали, цеплялись, хватали его за одежду, за руки — он ломал пальцы, выворачивал суставы, оставляя после себя только хруст и крики. Лезвие вошло под рёбра. Тэхён даже не вытащил его сразу: толкнул тело вперёд, используя как щит и принимая на него чужие удары. Металл глухо стучал о кость, ткань рвалась, кровь лилась горячими потоками. — С дороги… — сорвалось у него сквозь зубы, почти беззвучно. Он сжал бок и сощурил глаза, когда услышал, как что-то холодное, знакомое по звуку, направилось в его сторону. Ружьё щёлкнуло, и пуля попала ему в плечо, обездвиживая правую руку. Тэхён закричал. Его не убьют, он это знает, но остановить нужно любым способом. Только вот Тэхен чудовище. В небе стало так спокойно, возможно, всё из-за тёплого дождя, что смывал с него грязь и кровь. А может, потому что вокруг стало слишком тихо. Тэхён медленно поднял взгляд. Глаза у него пустые, холодные, как будто внутри них ничего не осталось, кроме мести. Капли крови стекали с подбородка, с кончиков пальцев, с лезвия. Он сделал шаг вперёд. Раскрыл бумажные двери, придерживая руку, которая адски болела и не слушалась его, не могла двигаться. Тэхён застонал и спрятался за ширмой, пропуская мимо себя наёмников. Он сполз по стене и, закусив губу, пальцами попытался вытащить из себя пулю. Плечо горело горячее и колючее; он разрывал кожу и тянул пулю, освобождая себя от мучительной боли. Тэхён схватил катану, когда дверь выбили и нашли его. Он пятится назад, размахивая клинком, нападает, защищается, скулит от боли и в очередной раз лишает кого-то жизни.  Он не знает, как добрался до второго этажа, но на ступенях ощутил, как тело пронзает усталостью. Он пачкает татами дорожкой своей крови и вываливается в окно, рассматривая густые деревья. Смотрит долго, пока не замечает, как из крон вылетает белая сова. Тэхён поворачивает голову в сторону, харкает на пол и снова направляет лезвие вперёд. — Хватит, — сжимает губы ниндзя. — Наэ ждёт тебя. Положи катану на пол, иначе я выстрелю. Тэхён щурится, кладёт катану на пол и поднимает руки. Слышит писк. Ниндзя всё это время сопровождал его дулом и расслабился, когда омега оказался безоружен. Но Совуша положила ему в ладонь маленький танто, и тогда омега, убив сзади стоящего точным ударом, проскользнул мимо и выбил ногой из рук второго мужчины револьвер, вырубив его своей катаной. Осталось около пяти человек. Считая самого Акио Наэ. Тэхён звал его по имени, медленно останавливаясь и считая цифры. Один. Два. Три. Четыре. Он раскрывает дверцу в зал, ненормально улыбается, когда видит стоящего и ожидающего его Наэ. Тот выглядит напряжённым, злым и раздражённым, но когда обращает внимание на пришедшего, его взгляд меняется на ужас. — Тэхён… — Сзади него четверо лучших ниндзя, старше омеги лет на восемь-двенадцать. Выглядят суровыми, почти мрачными. Господин, игнорируя слова о том, что чудовище ворвалось в клан и убило всех ниндзя, что ему служили, ступил в его сторону. — Почему ты…? — Отец, — он развёл руки. — Помнишь, ты ненавидел, когда я так звал тебя, рыдая у твоих ног и прося помощи? — Тэхён. Омега шагнул вперёд: — Но ты сам меня бил, когда я просил уберечь меня от травли. — Ты сбегал к Руне, — он начинает потихоньку раздражаться. — Вы, омеги, любите распускать слюни, полагая, что за вас всё сделают. Если бы я тебя не ругал, не бил, ты бы стал подстилкой ни на что не годной. — А сейчас? — он посмотрел на мужчин за его спиной и оценил каждого, возвращая взгляд на Наэ. — Сейчас я могу убить их? Один из стоящих цыкнул и не повёл бровью. — Убей. Тэхён достал револьвер; глаза Наэ сузились, сердце сжалось от звуков выстрелов. Все четверо замертво упали на татами с пробитыми головами. — Опусти, — сказал Наэ, вытянув руки. Тэхён покачал головой, дразнился, совсем с ума сходил, ощущая, как безвольно по щекам текут слёзы. — Я отпущу, если ты мне мою Руну вернёшь. Мою хозяюшку, — хрипло. — Мою маму. Акио нахмурился, недоумевая, и пятился назад, когда омега ступал к нему, пугая своим состоянием. Оно ненормальное. Ему морально плохо и больно физически. — Я не понимаю, о чём ты, — он посмотрел вниз, когда Тэхён кинул нашивку его клана. — Твои ниндзя утром расстреляли окия. Они убили омег, — он схватил его за хаори и поставил на колени. — Ты. Убил Руну. — стянул ткань и взглянул в глаза, подтягивая к себе, чтобы рассмотреть смятение, осознание и принятие. — Руна… — Она мертва. — Нет… Я не приказывал, — он схватил его за руку. — Тэхён, послушай! — Мне плевать, — он скривил лицо от боли. — Я хочу живую Руну. Акио закачал головой. Задумался и судорожно сказал: — Женщина из окия… Са… Самура! Она тёрлась возле меня. Может… Тэхён сощурился, вспоминая это имя, и произнёс: — Продолжай. — Тэхён, успокойся, только будь спокоен. Я докажу, что невиновен. Я бы не смог такого сделать. — Говори. — Эта омега, она продала себя, чтобы пользоваться моей поддержкой. Говорила, как ненавидит Чонгука и хочет ему отомстить… — он выдохнул, когда Тэхён отцепил пальцы и отошёл. — Мне было плевать на её месть. Я не обращал на неё внимания. Возможно… — Она училась у Руны, — Тэхён думает и вспоминает её. — Где она может быть? — Полагаю, она уехала мстить. Тэхён кивнул, и Акио выдохнул с облегчением, осознав, что ему поверили. Но в этот момент омега остановился, развернулся и выстрелил в мужчину.   

***

Её сердце забилось в агонии; неровно, неживо, а рвано. Она бежала к высоким воротам в надежде, что будет первой, что успеет, что её не догонят собственные грехи, уже скребущиеся под кожей. Самура взглянула на звёздное небо, откуда, напугав её, вылетела сова. Птица резко спикировала, приземляясь и вцепляясь в волосы, выдирая ее пряди. Она закричала и стала размахивать руками, но её продолжали терзать, клевать, кусать с холодной, животной настойчивостью. Перья били по лицу, когти скользили по коже, оставляя тонкие, жгучие полосы. Женщина, спотыкаясь и почти падая, добежала до ворот и кинулась к альфе, что охранял вход. Умоляла, захлёбываясь воздухом и голосом, который уже не слушался её: — Прошу, позовите господина! Мужчина отцепил её руки, спокойно кивнул и передал просьбу, но Самуре этого было мало. Её глаза дёрнулись, в них вспыхнуло что-то дикое, лишённое разума. Она завопила, снова схватила его и начала трясти, повторяя просьбу, почти визжа, требуя, чтобы всё произошло быстрее, немедленно, сейчас. Альфа разозлился. Он толкнул её, повалив на землю. Удар выбил из неё воздух. Она обернулась на стук копыт и замычала. Звук вышел жалким, почти животным. Он уже здесь. Тэхён спрыгнул и отпустил лошадь, которая сразу же сорвалась с места, оставляя за собой клубы пыли. Омега посмотрел на мужчин, которые тут же пришли в движение и передали Чонгуку, что Тэхён вернулся. Затем он опустил взгляд на свои ноги, где женщина, улыбаясь слишком широко и неправильно, пятилась назад. Она пыталась встать, но ей этого сделать не дали. Тэхён наступил на её пальцы. Хруст раздался тихо, но отчётливо, будто ломалась не кость, а что-то глубже. — Мура. Почему ты сбежала? Она закричала от боли, когда кости начали трещать под его весом: — Отпусти, выродок, отпусти! Он отошёл, и в тот же момент омега, зачерпывая грязь в ладони, начала кидаться ею в него, словно это могло спасти её, словно это могло стереть происходящее. Грязь прилипала к его одежде, к коже, но он даже не моргнул. — Эй! Вы! Чего стоите? Задержите его! Он ведь убийца! Монстр! Демон! Она кричала страже, но те стояли молча. Ни один не сдвинулся. Ни один не посмотрел на неё как на человека. Тэхён устал её ждать. Он подошёл, схватил её за горло и потянул к себе. Процедил: — Отвечай. Она расплылась в улыбке. В ней не было ни страха, ни раскаяния, только изломанное удовольствие. — Сбежала? Меня выгнали. Твоя хозяюшка узнала, что я продаю своё тело грязным мужикам. — Тэхён нахмурился. — О… Тэхён, она ещё та неблагодарная шлюха. Она хрипло засмеялась, наблюдая, как его глаза темнеют, как в них что-то трескается, уходит в глубину. — Ведь это я повышала её прибыль, оказывая тайные услуги. Какому альфе не захочется осквернить хорошенькую и послушную гейшу? Нас было много… И она всех уволила, бросила нас помирать в холодную зиму. Её голос становился тише, почти нежным, но в нём слышалась ненависть: густая, липкая, как кровь. — И в чём она была не права? — Он сжал её горло сильнее, заставляя её кашлять и ногтями цепляться за его ладонь, сдирая кожу. — Почему тебя не выгнала, раз она такая правая? Ты ведь тоже спишь с Чонгуком! Он выгнул бровь, большим пальцем надавливая на её щёку и заставляя лицо исказиться ещё сильнее. — Да, Тэхён. Тоже. Он и меня брал. Омега сжал её челюсть. — Тварь. Она засмеялась громко, срываясь, почти захлёбываясь собственным смехом: — Да, я тварь. Но ведь это он охотно брал меня. — Заткнись. Тэхён ударил её по щеке. Звук получился резким, сухим. Самура упала на землю, испачкав кимоно, открытую грудь и лицо. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, держась за щёку, на которой выступила кровь тонкими дорожками, похожими на трещины. — Посмотри на себя. Посмотри на альф, что стоят и смотрят, ужасаясь тебе. Тэхён цыкнул, вытаскивая катану из ножен. — Ты стоишь на территории Чонгука. Увидев, каким ты стал… захочет ли он смотреть на тебя? Омега от её слов на мгновение заколебался. Лишь на мгновение. Но этого хватило, чтобы в воздухе появилась трещина. — Скажи. Это ты приказала? Самура улыбнулась. — Кто же ещё? Кто бы осмелился сделать такое с грязной шлюхой? — она закряхтела. Тэхён сжал губы. Схватил её за волосы резко, без предупреждения, и в тот же миг под крик, под скрип открывающихся ворот, под взгляды, полные тени и страха, отрубил ей голову. Кровь хлынула сразу: густо, горячо, заливая землю, пальцы и запястья. Он тяжело задышал, развернулся и замер, увидев Чонгука. Голова выскользнула из его пальцев и покатилась по земле, пачкая пыль под ногами. Его ладони, когда-то аккуратные и светлые, теперь были тёмными, липкими, покрытыми коркой крови. Он развёл руки и начал медленно подходить к мужчине, требуя: — Чонгук, обними меня. Но Чонгук неосознанно отступил на шаг. Его взгляд метался, цепляясь за кровь, за тело, за лицо Тэхёна; он ужасался, не заметив, как омега настойчиво притянул его к себе. Тэхён обхватил его шею и прижался к груди, дрожа всем телом, как человек, который только что осознал содеянное. — Я так устал… И мне так больно. — Что ты… — Чонгук осторожно прижал руки к его спине, боясь надавить сильнее, боясь сломать. — Кто с тобой так… Кто это сделал? Почему ты в крови… и… Омега скулил в его объятиях, мокрым носом зарываясь в его шею, пальцами вцепляясь в плечи, словно тонущий. — Я сам... Тэхён притянул его ладонь и прижал к своей щеке, закрывая глаза. — Пожалуйста… возьми меня на руки. Мои ноги… не слушаются. После этих слов он и правда начал падать. Чонгук подхватил его, поднял на руки, слушая неразборчивый стон, тихий и ломкий. Растерянно, почти собирая себя по кусочкам, он приказал своим людям найти врача. Унёс в свои покои, аккуратно уложил жемчужину на футон и судорожно выдохнул, поймав блестящий, почти неосознанный взгляд. — Ох… что с тобой… — Чонгуку было больно смотреть на тело омеги, когда он стягивал с него одежду, отрывая её от засохшей крови. Стон вырвался резко, надломленно. Чонгук увидел этот ужас. Рука была почти неживой. Огромное пятно крови и разорванной плоти. Дальше, сквозь зубы и боль, боясь смотреть на тело, поверх старых шрамов виднелись новые, ещё глубже, ещё ужаснее. Он тяжело выдохнул. Чонгук дотронулся до его ладони, осторожно потянул к себе и прижал к губам. Её холод пугал сильнее крови. — Зачем? Тэхён скривил губы и тихо заскулил: — Я хотел извиниться, — он заплакал, ощущая, как горит и пульсирует тело, как каждая клетка кричит. — Хотел сказать, как сильно люблю… и что мои слова, горячие, непослушные… необдуманные… вовсе не правда... — Что случилось, жемчужинка? — Чонгук жалостно смотрел на омегу, который рыдал и не видел лица альфы, искажённого горем. Чонгук целовал его руку медленно, бережно, и прижимал к себе, согревая ее. — Она… — закашлял. — Умерла.  Чонгук судорожно выдохнул и забегал глазами по заплаканному, измученному лицу. Он взял из рук слуг тёплую воду и всё обезболивающее, что нашлось во двореце. Бережно вытер лицо юноши, поглаживая пальцами его щёки, и напоил омегу, придерживая голову и чувствуя, как тот дрожит даже от простого прикосновения. Но Тэхён продолжал плакать. Ещё сильнее, когда альфа принялся его гладить, целовать и успокаивать. — Тише, маленький, всё хорошо. Я здесь. Рядом. С тобой. Тэхён всхлипнул: — Мне так плохо… — Сейчас обезболивающее поможет, и ты уснёшь. Его голос был нежным и спокойным, он убаюкивал Тэхёна. — Ты меня не боишься? Я для тебя не чудовище? — Он заскулил, вглядываясь в растерянное лицо мужчины. — Ты… не будешь меня бить? Чонгук замотал головой. Он прижал ладонь омеги к себе, не отпуская, и поглаживал кожу большим пальцем, пытаясь вернуть ей тепло. Осторожно убрал намокшую чёлку с его лба. Сказал: — Не чудовище. Ты мой человек, мой омега, моя гейша и моя жена. Глаза у Тэхёна были такими беззащитными. Он хотел потянуться к мужчине, обнять его, спрятаться, но не мог. Каждое движение причиняло боль, разрывая его изнутри. Только прошептал: — Поцелуй меня. Альфа слегка улыбнулся, потянулся к нему и нежно коснулся его губ. — Te amo, моя жемчужинка, — он прижал его холодную ладонь к своему лбу. — Отдыхай и закрывай глаза, как только устанешь плакать. Я всё это время буду с тобой, буду охранять твой сон. — Мне страшно умирать… Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, в них было столько ужаса, что воздух в комнате будто загустел. Чонгук прикрыл глаза. Его сердце сжалось в тисках медленно и мучительно. — Нет-нет. Тэхён, ты не умираешь, ты просто устал и хочешь спать. — Он отпустил его ладонь, аккуратно уложил её на футон, а затем накрыл омегу одеялом, будто укрывая не тело, а саму душу. Он остался рядом. Смотрел, как веки Тэхёна тяжелеют, как дыхание становится неровным, прерывистым. И только тогда, когда омега почти уснул, Чонгук склонился ближе, коснулся его лба губами и прошептал так тихо, что голос надломился: — Молю, живи.

***

1 марта 1635 год. Эдо. 

Деревья шелестели. Вокруг было так тихо, безмятежно и спокойно, лишь изредка пели цикады. Юноша следил за тем, как догорают благовония, как дым и запах уносятся в небо. На камне было высечено имя: Наэ Руна. Тяжёлые шаги медленно приближались. Чонгук остановился возле омеги, присел и поставил миску, чтобы собрать пепел от догоревших палочек и зажечь новые. Он взглянул на юношу и печально улыбнулся, положив ладонь на его худую щёку. Тэхён сразу же отреагировал: подался навстречу, ласкаясь о его руку, и посмотрел на мужчину. — Сегодня отплываем, — сказал альфа и увидел, как Тэхён нахмурился, не до конца понимая. — Мы отплываем в Испанию. Сегодня ночью. Тэхён мотнул головой: — Я не смогу, — он прикрыл лицо одной, здоровой ладонью. — У меня столько ответственности на плечах… И о свадьбе нам пока стоит забыть. Чонгук тоскливо выдохнул, поцеловал его в макушку и, слегка поглаживая волосы, спросил: — Почему забыть? Тэхён безнадёжно сжал губы и уткнулся лицом в колени. Потому что он — чудовище. На его теле больше не осталось мест, где бы не виднелись уродливые шрамы. Проведёшь пальцем и сразу почувствуешь неровности. Неприятно. — Тэхён, жемчужинка, — позвал он, убирая руку от его лица и сжимая его ладонь в своей. — Пройдёт время, твои шрамы затянутся, твоё состояние улучшится, и мы устроим самую пышную церемонию. Клянусь. Тэхён вскинул бровь: — Клянусь? Чонгук кивнул: — Всем. Всем, что у меня есть. Деньгами, властью, жизнью и свободой. Мужчина потянулся к нему, нежно коснулся его губ своими; он смотрел влюблённо и очарованно, поглаживая большим пальцем щёку омеги и растворяя его в ощущениях заботы и тепла. Тэхён между поцелуями прошептал: — Солнце... — Чонгук тихо рассмеялся. — Я всё равно не смогу оставить окия. — Юноша печально посмотрел на него и потянулся рукой к лицу альфы, накрывая ладонью скулу. — Плыви один. Я тебя подожду. Чонгук уныло промычал: — С тобой хочу. Оставлять тебя не хочется. — Но я не могу… — прошептал Тэхён. — Я постараюсь сразу же вернуться. Тэхён кивнул: — Безумно хочу увидеться с Мариной. — Он прижался к плечу Чонгука, задрожал, ощущая, как его приобнимают и целуют. — Не хочу прощаться. Мужчина вздохнул: — Я тоже. Ночью у воды всегда веяло холодом. Омега ёжился от ветра и жался к Чонгуку, который наблюдал за работой на корабле. Тэхён, хоть и был накрыт двумя хаори, всё равно дрожал, будто замерзал подо льдом. Он уткнулся носом в его плечо: — Боюсь, если не скажу сразу, то не скажу уже никогда. — Чонгук от этого шёпота напрягся. — Спасибо, что любишь меня. — Я просто люблю тебя. Потому что ты — Тэхён.  Омега улыбнулся: — На самом деле… я очень благодарен тебе за то, что ты дал мне новый смысл жизни и выбор. — Он поднял голову. — Если бы не ты и твоя страсть к власти… ну и… Чонгук понял, к чему он клонит, и договорил за него: — И твоя жадность к моей ласке. Тэхён буркнул: — Пусть так. — Он продолжил: — Я бы остался никем. Наверное, мы бы просто поубивали друг друга… Чонгук покачал головой: — Я бы рано или поздно всё равно узнал, что ты омега, который жаждет моей любви. — Он пожал плечами. — Может быть, я бы влюбился не в гейшу, а в своего же наёмника… — Думаешь? — Уверен. — Почему? Он улыбнулся: — Потому что ночь не может существовать без дня, радость не может быть без страдания, а смерть не может наступить без жизни. — Он сцепил их пальцы в замок, наблюдая за кораблями. — Без тебя, жемчужинка, не было бы и меня. Тэхён заалел и спрятал лицо на его плече, легонько ударяя альфу по груди: — Дурак… Мне нельзя краснеть. Чонгук нежно рассмеялся, но замолчал, когда услышал звонкий женский голос: — Батюшки! Чонгук романтик! Ой-ля-ля! Марина сияла, радуя всех своей широкой, прекрасной улыбкой, и держала мужа за руку. Джин вскинул брови, сразу же зацепившись взглядом за омегу, тесно прижатого к Чонгуку. — Что с тобой? Тэхён устало улыбнулся и прищурился, услышав резкий крик и «Боже мой» на испанском. Марина увидела его покалеченную руку, полностью забинтованную и спрятанную в складках хаори. — Я немного подрался… Джин нахмурился: — Наэ? — Он… мёртв. Повисла затяжная тишина. Джин прокашлялся и отвернулся, посмотрев на корабль, ждавший своего часа. Марина закусила губу и не сдержалась: отпустила мужа, подбежала к Тэхёну и аккуратно его обняла. От неё пахло сладким инжиром. Омега совсем не знал этого запаха, но ему было очень тепло и приятно. Джин невесомо погладил Тэхёна по руке, и тот поднял на него свои мокрые глаза. Взгляд омеги был полон тоски, ему отчаянно не хотелось отпускать столь знакомых и родных людей. — Мы будем писать письма. И вы пишите, — Джин улыбнулся. — Прости, что мы так и не сможем присутствовать на твоей свадьбе, но я уверен, что и без нас ты будешь счастлив. — И насмешливо добавил: — Даже с таким человеком, как Чонгук.  — Да брось, — в ответ посмеялся Чонгук, сжимая плечо Джина. В порту медленным шагом появился Адамс. Он был легок, спокоен и беззаботно улыбался, приветствуя присутствующих. Сказал на английском: — Мы собираемся отплывать. Чонгук кивнул и сказал Кимам: — Пройдите за Эдом. Он вас расположит. — Джин одобрительно промычал и подставил руку, чтобы Марина ухватилась за неё. Чонгук сообщил: — Я следом приду, когда отплывать начнём. Он повернулся к омеге. Вдохнул. Заметил, как по щекам текут слёзы тоски, а губы: мокрые, солёные все пытаются изогнуться в словах. Нет, Тэхён не сможет ждать даже дня без Чонгука. Его притянули к себе, нежно обхватили дрожащие плечи; Чонгук зарылся носом в его мягкие, пахнущие морем волосы. Поцеловал. Сам он тоже переживал. — Жемчужинка моя. Нежность... — Тэхён промычал в протесте и, приподняв голову, неуклюже коснулся его губ. — Вру, Чонгук, я вру… Не смогу столько ждать… Пиши мне, прошу, каждый день… Что угодно. — Его целовали в щёчки, ласкали, гладили пальцами. Уже было слышно, как волны бьются о дерево, светлячки парили над травой, и разбитый, маленький омега плакал в руках феодала, который ласково успокаивал его шёпотом и уверял: он приедет так скоро, что Тэхён и не заметит. — Я уже скучаю. Чонгук тихо рассмеялся: — Не надо. Я же не на всю жизнь. — Не могу тебя отпустить. — Жемчужинка. Тэхён покачал головой и вцепился в мужчину: — Прости, что так много плачу, — виновато сказал он, пытаясь вытереть красные щёки. — Не извиняйся. — Чонгук посмотрел на него тепло, коснулся лица и убрал прилипшие волосы. — Ты у меня такой красивый. Моё счастье. — Не говори ничего. — Он устал плакать. — Иди… тебя ждут. Ветер подул сильнее. Заплаканные глаза следили за тем, как корабль отплывает.  Март 1635 г. вышел сёгунский указ, запрещавший японцам под страхом смертной казни покидать пределы страны. Одновременно тем из своих подданных, кто ранее уехал по делам или на учебу за рубеж, сёгун запретил возвращаться на родину.

!***!

5 марта 1635 год. Писем нет. 9 марта 1635 год. Рикша останавливается возле фермы Чон. Тэхёну невыносимо больно, боль расползается по телу медленно, вязко, как холод. Он потерял живой вид, словно из него вынули всё тепло, всё дыхание. Без слов он упал в объятия Хосока и громко, мучительно заплакал, захлёбываясь, будто каждый вдох мог его ранить. — Я не верю, — он проскулил, прижимаясь к мужчине, цепляясь за него, как за последнюю опору. — Я без него жить не смогу. Хосок крепко прижал его к себе, почувствовав эту горечь — чужую, но такую тяжёлую, что она передавалась через кожу: — Он вернётся. Тэхён ещё громче заплакал, почти срывая голос, будто он рвался наружу вместе с болью: — Я жить не хочу, — он сжал ткань до побелевших пальцев. — Сёгун прогнал меня прочь. Я просил. Просил вернуть моего мужа. Хосок покачал головой, не находя слов, потому что никакие слова не могли зашить эту рану. 7 июня 1636 года. Эдо. Процветающая окия, счастливые гейши. Танцы, гости и чайные церемонии. В руках у Тэхёна дом и правда расцвёл. Окия стала больше, красивее, уютнее, только внутри него самого всё продолжало медленно гаснуть. Многие омеги хотели попасть в «Чёрный лотос», ведь там была жизнь, которую нельзя было и представить… но сам хозяин этой жизни в ней не жил. Мей улыбнулась: — Она твоё имя произносит. — Женщина захлопала в ладоши, когда её дочка, уверенно подбегая к омеге, схватилась за подол кимоно. И запищала: — Тэ! Тэтэ! Тэхён! Тэхён улыбнулся мягко, но в этой улыбке было больше усталости, чем радости: — Какая ты молодец. Мей кивнула и протянула ладонь, ущипнув омегу за щёку: — Глаза у тебя такие круглые. Синяки вижу под глазами. Всё ещё мучаешься бессонницей и трудоголизмом? Юноша устало выдохнул и кивнул: — Да… думаю много. Днём ведь работаю, чтобы не думать, вот и мысли ночью лезут, цепляются, не отпускают. Мей покачала головой: — Ты съездил во дворец? Он сжал ладони в кулаки, ногти впились в кожу: — Я всё ещё боюсь. Боится, что, когда он почувствует запах мужчины, сердце начнёт тосковать так сильно, что не выдержит. Снова накроет болью, щемящее чувство заполнит лёгкие, и он не сможет дышать, как будто сам воздух станет чужим. Как ночью. Кошмары снятся. Чонгук снится. Говорит гадости, разочаровывается и просит забыть о нём, ведь он не вернётся. Полюбил другого омегу — испанку или испанца. А Тэхён… больше не нужен, ведь дефектный жемчуг не ценится. Он проснулся ночью и решил, что мучительная бессонница может быть из-за страха оказаться во дворце Чонгука. Поэтому он находит ночью лошадь, седлает её и скачет по знакомой дороге. Длинной, выматывающей, где сердце бьётся так сильно от ожидания, что начинает болеть. Останавливается возле ворот, которые всё так же охраняют; продолжают ухаживать за садом и жить. Самураи ему кивают, приветствуют господина и пропускают. Шаг ему, правда, даётся нелегко. Тяжело идти по знакомому саду и ощущать в лёгких любимый запах, который теперь режет изнутри. Он держится за сердце и останавливается, когда доходит до двери. Прикрывает глаза. Выдыхает и открывает. Сам не знает, как доходит до личной комнаты с вещами, письмами, оружием и прочим. Каждая вещь пахнет им, и от этого становится невыносимо. Он касается лампы, зажигает её и задерживает дыхание, когда видит свадебное кимоно и его костюм. Аккуратно сложенные, подготовленные для церемонии… которая никогда не случится. Тэхён качает головой и опускается на пол, касаясь плотной ткани, проводя по ней пальцами. Затем встаёт и смотрит на стол, где лежат бумаги. В основном адресованные сёгуну. С гневом и просьбой. Тэхён на них не обращает внимания, просто передвигает руками, будто ищет что-то сам не зная что, затем натыкается на конверт, знакомый глазу. Киотское письмо друг другу… Пальцы подрагивают, но смело раскрывают конверт, и сердце в этот момент бьётся так, будто может остановиться. Читает: Тэхён… Я не умею говорить правильно. Все слова рядом с тобой становятся маленькими, неуклюжими, будто боятся касаться тебя так же, как боюсь я — слишком резко и слишком грубо. Но сегодня я всё равно скажу. Я люблю тебя. И долго не мог понять, почему не могу отвести взгляд. Ты не похож ни на кого. И в этом моя гибель и моё спасение одновременно. Я знаю. Тебе это нравится. Я сочиняю находу, любуясь твоей красотой:

Жемчуг в ладонях,

неидеальный — живой,

самый драгоценный.

Мне говорили, что редкое не ценится. Что странное отвергают. Но я смотрю на тебя и понимаю — всё редкое и должно быть единственным. Я хочу, чтобы ты стал моей женой. Не из долга. Не из слов. А потому что я уже живу так, будто ты мой. Я думаю о нашей свадьбе чаще, чем должен. Представляю, как ты будешь стоять рядом в белом, почти сливающемся с тобой, надеюсь, тепло улыбаясь мне. И я, наверное, снова забуду, как дышать. Я бы хотел увидеть твое счастье, как вижу сейчас, твои старательные глаза наполненные светом и пишущее что-то мне в ответ. Я обещаю тебе не идеальную жизнь. Я обещаю тебе себя целиком, со всеми ранами, с прошлым, с тем, что не умею говорить и иногда не понимаю. Но я никогда не отведу от тебя взгляд. Никогда не назову тебя чужим. И никогда не позволю миру убедить тебя, что ты меньше, чем чудо. Если ты согласишься… я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовал себя одиноким. Ты — мой выбор. Моя судьба. Мой свет. Моя жемчужинка. Имя Чонгук — стерлось из-за горячих слез. Тэхен вопит и больше не существует. Он умер. Сегодня. Окончательно. Омега вздрагивает от испуга, когда от его случайного движения со стола падает коробочка. Она раскрывается, являя взору заколку, которая тут же приковывает его внимание. Тэхён, дрожа, выдыхает и опускается на пол. Берёт её в руки и рассматривает. Золото. Жемчуг. Подарок на свадьбу. И небольшое письмо в пару строк: «Для моей жемчужины. Для моей жены». Август. 1637 год. Сёгун сообщил о подложности бумаг, лишив их всякой значимости. Тэхён оказался в опасности — его приговорили к смерти. — Отправь меня в Испанию, — тихо попросил омега. Хидета покачал головой: — Нет. Как видишь, не могу, — он наслаждается мертвым видом. — Не надейся. Его давно расстреляли. Корабль утонул. Слова пролетели мимо ушей. — Завтра. Ранним утром, — серьёзно процедил сёгун, заставляя прислушаться. — Ради покойного Наэ я убью тебя тихо и незаметно. Тэхён лишь кивнул. Хосок всегда появлялся в его жизни вовремя. Он сжал его ладони, прижал к себе и не позволил казнить Тэхёна. Прошептал: — Тэхён, я не вынесу ещё одной смерти, — омега в его объятиях почти не дышал. — Послушай… Я могу… я сделаю кое-что для тебя. Но… мне придётся официально взять тебя в жёны. Тэхён никак не отреагировал, лишь вздрогнул. — Прости. Я придумаю что-то другое. Хосок хотел отстраниться, но Тэхён в отчаянии совершил немыслимое: обхватил его лицо ладонями и прижался к его губам. Чон Хосок стал его мужем. 1640 год. Ровно пять лет. Он потерял надежду ещё два года назад. Но всё равно приходил к порту. Давно закрытому, годами не видевшему кораблей. Ветер здесь был сильный и прохладный; омега прикрывал глаза, по-настоящему наслаждаясь этим ощущением. О нём говорили разное. Его знали как господина и хозяина Окии. Он никогда не повышал голоса, терпеливо обучал, тихо любил. Вот только никто и никогда не видел его улыбки. Даже на церемонии, когда Тэхёна брали в жёны, он не улыбался. Не искрился счастьем. А ведь это такой счастливый день! Майко и гейши всегда задавались этим вопросом, но те, кто постарше, кто знал его давно, — всё умалчивали. Они уважали его и знали, что произошло. Жизнь забрали. Тэхён не заметил, как к нему подошли. Почувствовав касание к плечам, он поднял взгляд и увидел в глазах напротив боль и переживание. Хосок сказал: — Я потерял тебя. Тэхён ответил сухо: — Извини. Альфа присел рядом: — Ты всегда здесь? Тэхён кивнул. — Красиво. Но порт ведь давно не работает. Зачем ты приходишь? Омега лишь пожал плечами: — Мне просто нравится. В ответ послышался лишь тяжёлый вздох. Сидели они так недолго, по крайней мере нынешний муж. Он затосковал. Осознал что-то и решил оставить Тэхёна одного, но его сердце, вовсе не каменное, тоже любило и тоже болело. Напоследок он всё же произнёс: — Я не прошу забыть его… — сквозь печаль и шум волн. — Я прошу лишь помнить и обо мне… Тэхён прислушивался к его удаляющимся шагам, понимая, что альфа оставил его. Ушёл. На глазах закипела солёная пелена, и сквозь неё он вдруг различил тёмное, неясное пятно на горизонте. Имя его произнести он так и не смог.