Восходящее солнце

Но судьба, если однажды она лишает — то обязательно вернёт.

Он судорожно выдыхает, затем ловит лепесток в руки и сжимает его, наблюдая, как корабль отходит… Сердце начинает бешено биться, тосковать, а затем останавливается, когда по дощечкам, улыбаясь, идёт Чонгук. Тэхён не понимает, смотрит на корабль, затем на мужчину, который только смеётся и подхватывает омегу на руки. Тэхён удивлённо мямлит: — Что? Что случилось? — Меня Джин отругал. Сказал, что я идиот, раз собрался тебя оставить. Тэхён мотает головой: — Но ведь это я отказался. Чонгук улыбается: — Я многое должен Джину, и он это понимал. Поэтому и отпустил, сказав, что дальше горизонта моря — их жизнь. Тэхён расслабился в его руках, прижался к мужчине, ответил: — Я рад, что ты не уплыл… Чонгук тихо посмеялся, затем, грея омегу в объятиях, сказал: — Стань моей женой. Тэхён кивнул, стиснул ткань чужого хаори, прижмурил глаза, ощущая сердцебиение, и ответил: — Да.

***

Самая большая свадебная церемония в Киото. Говорят, что принцесса выходит замуж. Люди шептались между собой, хихикали и говорили, что Наноко Рю отдадут за сёгуна — так и вышло, её отдали за сёгуна, но не правителя, а совсем за другого человека. Окия устроила длинное представление гейш в честь свадьбы принцессы: танцы, музыку и даже фейерверки. Киото вновь шумел, жил и искрился, особенно очаровательная улыбка Наноко, которая была одета как пушистое облако. Тэхён улыбался глазами и прикрывал губы, чтобы не выдать смеха. Наноко переживала и мучила своих слуг, чтобы те перепроверяли по несколько раз всё: от плотности ткани до торчащих ниток и её макияжа. — Не могу! Он меня увидит — разлюбит. — она повернулась к Тэхёну, который поменялся в лице и стал более серьёзным, подошёл к ней, обхватил её ладони и сказал: — Вы чудо, Наноко. — он широко улыбнулся, показывая зубы, которые были почернены, обозначая его статус жены. — Он точно будет не в силах отвести от вас взгляд. А знаете почему? — Почему? — Потому что в тот момент, когда рядом с ним появится его жена, никто другой не будет иметь значения. Тэхён это прекрасно знает, даже если их свадьба оказалась не такой большой и обещающей — ведь так решил именно он: тихо, мирно, в храме, с обменом парой слов богам, клятвой, выпитой чашкой сакэ и долгим поцелуем. — Спасибо. — она поклонилась ему, забыв, что не должна так делать. Чем лишь смутила Тэхёна, который неловко посмеялся и направил её на выход, наблюдая, как она пугливо и растерянно идёт к большому синтоистскому храму. Альфа ждал внутри. Он тоже нервничал, перебирая ткань штанов и всё время глубоко выдыхая. Только когда Наноко села рядом, он смог затаить дыхание и задохнуться оттого, как долго не мог дышать. Она прекрасна, красива и нежна, особенно её ладонь, которая помещается в его руке так хрупко и легко, что он не может оторвать взгляд. Они слушают монаха, затем пьют сакэ из трёх чаш. Прошлое. Настоящее. Будущее. И наконец, она смотрит на него, покрывается румянцем, радуется, когда её ладоней касаются, и произносит: — Теперь я твоя. Хосок кивает: — Да… Тэхён радуется, слегка прижав ладони к груди, и смотрит, как, нарушая императорский этикет, Наноко на глазах собственного отца, гостей, что сидят строго, как живые статуи, представителей знати и старейшин, целует мужчину в губы. Чонгук посмеивается и прячет улыбку в волосах омеги, шепчет туда же: — Она не меняется. Тэхён в ответ кивает и мягко поворачивает голову, смотрит на мужчину, на его мягкую улыбку, и оба, не замечая суматохи вокруг, погружены друг в друга. Только маленький нюанс смог отвлечь — смех ребёнка. Тэхён сразу же отворачивается, смотрит на девочку в руках у Мэй, которая ему безгранично и беззубо улыбается, тянет ручку и хочет схватить заколку на волосах, ведь большой жемчуг привлекает детские счастливые глазки. Но мамочка оказывается быстрее и строже. В императорском зале с длинными столами и множеством подушек Тэхён и Чонгук сидели почти рядом с принцессой и её мужем. Предполагалось, что ужин пройдёт в тишине… но император Рю об этом не думал. Он ворчал: — Как ты могла меня опозорить? Наноко закатила глаза: — Моя свадьба. Моя и моего мужа. Не твоя. — Но ты принцесса. — поднося еду ко рту, Рю нахмурился. — Невежественная девчонка. — Отец. Хосок старался не вмешиваться в семейные отношения, продолжал пить и общаться всего с одним человеком — лучшим другом. Тэхён улыбнулся: — Я рад. Но… — он потянулся к его уху, — я бы не мог подумать… что ты и… принцесса… Хосок расплылся в улыбке: — Я тоже. Если бы она не появилась на моей ферме… Закончить ему не дали — у Наноки острый слух: — То я бы не влюбилась! — громко сказала она и прижалась к мужчине, кидая дерзкий взгляд на отца, который, смирившись, качает головой и не смотрит в её сторону. — Ну и спасибо твоей покойной бабушке… хорошая женщина… Рю заворчал, как только почувствовал каплю рисового вина: — Сегун как сегун, но Чонгук был бы лучшим для тебя вариантом, Наноко. Омега нахмурилась и стукнула по столу, привлекая гостей: — Отец. — Я терплю твой нрав — и ты терпи. Иначе я всё отменю, и останешься ты ни с чем. — произнёс император и также стукнул по столу, затем перевёл взгляд на Чонгука и его… безобразие. Оба сохраняли спокойствие и были будто в своём мире. — Чонгук, тебе бы стоило стыдиться сегодняшним присутствием. — Отец! — Стыдиться? На мне что, хаори не того цвета, господин? Или, может, мне стоило накраситься, чтобы не так стыдно было появляться? Чонгук улыбается и под столом накрывает ладонь жены, которая прикрывает глаза и старается не улыбаться, ощущая чужую поддержку и язвительность в сторону правителя. К слову, эту язвительность он давно подавлял, стараясь не потерять своё лицо. Но что ему терять, если оно давно уже стёрто? — Нахал, не смей со мной шутки шутить. Чонгук пожимает плечами: — Не буду. Я уважаю Наноко и берегу нервы своей жены. Тэхён не сдержался. Ухмыльнулся и прижался к альфе, медленно открывая глаза и сразу же поймав на себе взгляд, полный отвращения и недовольства. Рю не терпит иностранцев и чувствует, что проиграл, наблюдая, как человек, на которого возлагали надежду и планировали отдать пост, держит руку варвара, грязного, противного омегу. Брр, мурашки по коже. Всё передёрнуло, когда Рю поймал светлый, блестящий взгляд — тонущий десятки его кораблей… — Да как тебе не стыдно брать грязную шлюху? Кто тебе право дал приводить дрянь на мою территорию? Чонгук встал. Наноко вслед за ним, протянула руку, успокаивая альфу, сама двинулась к отцу и придержала его за плечо, не давая и коснуться Тэхёна, который, к сожалению, привык к таким словам. Встал бесшумно и подошёл к Чонгуку, который, разочарованный в императоре, смотрел на него, как на грязь под ногами, снизу вверх и часто дышал. — Пойдём. — он накрыл его вздымающуюся грудь ладонью и прижался, ласково говорил, успокаивал: — Подышим свежим воздухом, побудем вдвоём. Тэхён прикрывает лицо веером и покидает зал, идёт мимо суматохи и слуг, выходит в сад и останавливается, наконец выдохнув, и поворачивается, наблюдая, как недовольно пыхтит альфа, качая головой и подходя к омеге. — Больше ни ногой в Киото. — он протягивает руку, чтобы за неё ухватились, и Тэхён это делает, слегка хихикая. — Почему ты смеёшься? Тебя оскорбил самодур, у которого на уме одни игры в кораблях да морское войско. Ах да, ещё и сосватать меня, занятого альфу, с его дочерью, которая, твою же мать, уже замужем за другого! Правда, этот другой мне не очень-то и нравится… Возмущается Чонгук и ведёт омегу по большому саду с различными красивыми беседками, статуями богов, и прудами с маленькими мостами, по которым бегают слуги, украшая сад к церемонии и скорейшим фейерверкам. Тэхён только смеётся, прикрывая улыбку золотистым веером, который так и не успели подарить тёплые, родные и нежные руки Руны. — Ну почему ты улыбаешься, жемчужина? — Потому что мне нравится, что ты заступаешься за меня, когда мне всё равно на чужие слова. Мне они ни к чему. — он остановился и потянул руки мужчины вниз, сплетая пальцы, посмотрел на него влюблённо, произнес: — Если бы ты сказал обо мне такое, то да, я бы не улыбался, мне было бы больно. Ведь твои слова мне не безразличны. Чонгук смягчился, успокоился и мягко покачал головой, сказал: — Ну как я могу говорить такое? Когда я всю свадьбу смотрел только на тебя и задыхался от безысходности оттого, что не могу даже взять тебя за руку, ибо «это оскорбляет нашего императора». О боже! Cómo quería cagarme encima de él. Тэхён толкнул его в бок: — Ругаешься? Чонгук кивнул и наклонился, чтобы прошептать: — Ну не могу же я сказать в императорском саду, что хочу нагадить на него, лишь бы не видеть это сморщенное и уродливое лицо… Тэхён не сдержался и громко рассмеялся, привлекая внимание слуг: — Ты вообще не в своём уме, Чонгук… Тебя так сильно обидело? — Конечно. Если бы меня обозвали и сказали, что я, как мужчина, тебе не подхожу, ибо уродлив, — ты бы не злился? — Я бы отрубил ему голову. — Спокойнее, жемчужинка. Боюсь, что видеть я этого не хочу, но я польщён и скажу тебе, — он вновь наклонился, касаясь и дразня ушко омеги, прошептал: — что отрубил бы голову императору, если бы была такая возможность и если бы Наноко позволила. Тэхён покачал головой и взглянул на гору, которая, казалось, растворилась в воздухе. Он вытянул руку, привлекая и Чонгука, который тоже взглянул на Фудзи и медленно приобнял юношу, невесомо поцеловав в щеку. — Фудзи намного ближе к Эдо. Тут она выглядит как холм. — Чонгук посмеялся и носом нырнул в волосы. — Хочешь взглянуть на неё ближе? Там мы рассмотрим фейерверки и поедем домой… Тэхён кивнул, и когда увидел, куда его отвёл мужчина, то почувствовал, как щёки алеют и сердце начинает биться чаще от тёплых воспоминаний, связанных с этим храмом: звуком колокола и шелестом листьев. Первого, тёплого и искреннего признания, что он любит Тэхёна, и скромным иероглифом на бумаге с таким же признанием:

愛

し

て

ま

す

Чонгук прижимает к пальцам его щеку, оглаживает, наблюдая румянец на них, и любуется взглядом, в котором отражается заснеженная гора Фудзи в голубом небе. Тянет его ладонь: шершавую, в шрамах, но такую тёплую, где альфа, накрыв своей, сохраняет эту теплоту. — Тебе нравится. Я вижу, как ты сияешь. Тэхён кивает: — Я вспомнил, как ты держал меня и целовал здесь, а ещё, как скрывал от меня письмо и умалчивал о том, что написал. — он приподнимается на носочки, чтобы быть одного роста, продолжает: — Это письмо разбило мне сердце, я даже заплакал. Почему ты мне его не показал? Чонгук поглаживает ушко и смотрит только в его глаза, изредка на губы: — Потому что хотел, чтобы ты открыл его с моим подарком. — он поднимает взгляд на заколку с жемчугом. — И вот ты уже рыдаешь у меня в объятиях, читая моё большущее признание в любви и то, как сильно я желал сделать тебя своей женой. — Ты меня дразнишь. — он улыбается шире и клюёт в губы. — А если бы я не стал твоей женой, что бы ты делал с этим письмом? Жалел бы, что не показал мне его раньше? Чонгук меняется в лице, задумывается и качает головой: — О таком думать не хочется. Я бы покончил с собой. — О, прекращай. Я думал, ты скажешь, что был бы уверен в том, что я бы стал твоим. — Ты ведь моя судьба. Поэтому ты здесь, стал моей женой, любимой омегой и любимым мужчиной. Тэхён жмурится, когда в честь свадьбы принцессы в небе взрываются огни. И он счастлив, наблюдая в тишине и в чужих руках, как эти звёзды распадаются… Возможно, Наноко простила своего отца, когда заметила эти огни, и император позабыл о гостях, что мозолили ему глаза, взял дочку за руку и искренне улыбнулся, сказав, что безгранично счастлив, что его дочь нашла достойного человека. Хосок облегчённо выдохнул, наконец-то почувствовал, что всё позади, и тайно увёз принцессу в Эдо, где оба игнорировали гневные письма императора.

***

Вернувшись во дворец, Тэхён сжал ладонь мужчины и в полутьме повёл к покоям, интимно шепнув: — Мне так не хочется рано вставать и разгребать бумаги… — он прикусил нижнюю губу и пальцами зацепил край хаори, слегка оттягивая. — И в Окию ехать не хочу… А всё на Мей оставлять… некрасиво. Чонгук усмехнулся прямо в его губы: — Мне тоже не хочется читать письма от сёгуна. Он ведь принял новый закон. Теперь границы закрыты. Тэхён кивнул и прижался к нему: — Я ненавижу его. Чонгук погладил его волосы и медленно кивнул в ответ. Они стояли у двери, которую мягко освещала лампа, и наслаждались друг другом: тёплыми руками, мягкими губами, прерывистыми вздохами. Тэхён шепнул ему прямо в губу: — Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Чонгук отшутился: — Но я ведь и так смотрю на тебя. Тэхён покачал головой и плавно потянул руку мужчины на свой живот, слегка поддевая ткань: — Я заметил, что ты не смотришь на меня голым. Тебе неприятно… и мне от этого тоже… Чонгук вздохнул. Раны на теле омеги зажили с трудом. Теперь они стали розовыми полосами, которые ощущались подушечками пальцев. Самый сильный шрам — на плече. Огромный, хаотичный и… уродливый. Этой рукой Тэхёну тяжело работать, и он почти перестал её использовать. Но омеге хотелось, чтобы его желали. Чтобы смотрели, любовались и трогали. Поэтому он стоял напротив мужчины, завязал ему глаза шёлковой лентой, нежно коснулся его скул и отошёл, убедившись, что Чонгук его не видит. Уголки губ поплыли в улыбке, когда он рассматривал вид мужчины: потерянного, уязвимого и сосредоточенного. Тот погрузился только в ощущения слуха, пытаясь понять, где находится его жемчужина. Тэхён тем временем развязал свою ленту на хаори и следил за движениями мужа, которые его забавляли. Медленно опустив хаори, он развязал и рубашку, затем, оставшись по пояс голым, подошёл к альфе и неспешно стянул с него ленту, являя взгляду глаза, которые тут же вцепились в его тело. Глаза эти сверкали и надеялись, что мужчина полюбит его наготу снова. — Мне неловко, — шепнул Тэхён и невесомо огладил грубую щеку. — Пока не смотри, только мне в глаза. Чонгук послушался, но когда омега начал отходить, альфа, цепляясь взглядом за тело, за шрамы, отвёл взгляд — не смог смотреть. Тэхён это увидел и руками прикрыл своё «уродство». Нащупал хаори и накинул на себя, прячась от отвратительно кислых чувств. — Я, наверное, посплю в другой комнате… Чонгук насильно заставил себя поднять взгляд, вцепился в бледное лицо и поймал юношу за руку, останавливая побег. — Постой. Тэхён не хотел оставаться, вырывался, хотел убежать, даже в глаза боялся посмотреть, но Чонгук притянул его к себе, остановил его нерасторопность тёплыми ладонями, поднял лицо за щёки — но глаза всё равно отказывались смотреть. — Жемчужина, я… Не ненавижу твоё тело. Да и как бы я смог? Ты знаешь… меня многие осуждают за тебя. Тэхён печально скрючился, но отлипнуть от мужского тепла уже не мог — только слушал. — Но они боятся по-настоящему полюбить. Знаешь почему? Тэхён качнул головой. — Потому что им дороже кодекс, чем любящая омега. — Чонгук улыбнулся. — Они не воины, не мужчины — это их душа уродлива, не твоя и не моя. Поэтому они говорят глупости мне и тебе, поэтому осуждают нас за то, что мы любим друг друга, не боясь потерять своё лицо. Тэхён поднял мокрые ресницы и тихо сказал: — Тебе всё ещё страшно коснуться меня. Даже во время секса, Чонгук, ты всё ещё не смотришь на меня и не касаешься тела. Чонгук вздохнул и провёл большим пальцем по розовой щеке: — Я не боюсь смотреть, но если долго любоваться тобой, я начинаю вспоминать, что тот или иной шрам… — голос его осип. — Я сделал сам. Их больше, чем мне казалось. Даже тот, что на животе… — он прильнул лбом к омеге, который мелко подрагивал. — Я ненавижу себя за это. За то, что сделал это из ненависти к тебе. Я не ненавижу тебя. Никогда не ненавидел. Правда. Даже когда не знал тебя и думал, что ты… — он не побоялся этого сказать, — гадость Наэ, но… ты мне нравился как воин. В тебе есть потенциал. И я бы смирился с этим, но вижу я в тебе омегу. Тэхён забыл, как дышать. В нём видят омегу. Не воина, не ниндзя, не демона — в нём и правда видят омегу, которого возможно полюбить. И от этого у него потекли слёзы. Чонгук, не ожидавший этого, неловко засмеялся и вытер их, приникая губами к горячей коже. — Ох… mi luna, давай попробуем ещё раз? Только не закрывайся. Тэхён часто закивал и отстранился, когда его начали неспешно раздевать, скидывая хаори. Чонгук вздохнул, скользя взглядом по плечам, ключицам и ниже, рассматривая нежный белый цвет, слегка розоватый, и такие же аккуратные овальные соски. Они его привлекали, и он коснулся живота, заставляя Тэхёна дрогнуть. Шёпот обжигал: — Какой ты красивый… Не знаю, какого бога мне благодарить за то, что ты есть у меня. — Перестань… Чонгук улыбнулся и тяжело коснулся рубцов, прикрывая глаза: — Давай ляжем. Омега кивнул, отошёл и первым лёг на футон, слегка подрагивая от комнатной прохлады, но позвал мужчину к себе, когда тот залюбовался кожей, блёклой на свету масляной лампы, и щеками, которые тоже блестели от предыдущих нескрываемых чувств. Тэхёну с ним всегда тяжело скрывать свои чувства — они сами просились наружу, и Чонгуку это, безусловно, нравилось… Он лёг рядом и ладонью накрыл щёку. Тэхён от касания приблизился и молча посмотрел в глаза. Чонгук нежил его и думал о том, что его жемчужина стала другой. Прошло несколько месяцев, сакура постепенно перестала цвести, окрашивая дороги в розовый, и Тэхён изменился. Стал более молчаливым, осторожным, робким, но по-прежнему жаждал ласки. И не боялся её просить. Его губы потянулись и коснулись чужих. Медленно сминали и заглядывали, будто спрашивая: не будет ли противно целовать такую неидеальную омегу? Чонгук отвечал лишь поцелуем: глубоким, ярким, он оглаживал языком его губы, стягивая с них солёный привкус недавних слёз. Тэхён выдохнул ему в рот жарко и пальцы его сами вцепились в ворот кимоно альфы, не желая отпускать. Чонгук отстранился на выдохе, чтобы поймать его взгляд: — Можно я буду смотреть? Не только в глаза. Тэхён закусил губу и кивнул. Тогда Чонгук медленно, будто впервые, провёл ладонью по его плечу, не обходя шрам, а проходя сквозь него. Остановился на самом грубом рубце, погладил большим пальцем и наклонился. Поцеловал его. Тэхён всхлипнул, но не от боли, а от того, как это было нежно. — Ты моя луна, — прошептал Чонгук в розовую полосу. — И каждый твой шрам — это тоже ты. Я не имею права их стыдиться. Я имею право их любить. За то, что ты жив. За то, что ты здесь. Со мной. Тэхён заплакал снова, но уже тихо, и сам потянулся за поцелуем. Обнял его, прижался и кусал его губу, а Чонгук принял его, прижимая к себе на шёлке футона, и впервые не отвел взгляда от его тела, скользнул по каждому изгибу, каждой неровности. И Тэхён, почувствовав это, перестал прятаться. Впервые за долгое время перестал. Лампа догорала, отбрасывая пляшущие тени на их сплетённые силуэты, а за окном бесшумно падал снег, укрывая этот хрупкий мир, где феодал и ниндзя учились любить друг друга заново — без страха, без стыда, без закрытых глаз. 

***

Дом, в котором его приняли, пах сыростью и старой кровью. Клан, некогда сотрудничавший с Наэ, теперь ютился в тени, их земли отобраны, имена вычеркнуты, а те, кто смог сбежать и выжить, научились кланяться низко и говорить шёпотом. Иностранец сидел на циновке, не скрестив ноги по-здешнему, а вытянув их, рыжие волосы горели в свете масляной лампы, пальцы выбивали дробь по колену. — Значит, вы хотите, чтобы я пошёл к человеку, который вырезал клан, потиравшей вам зад и попросить у него помощи? — он усмехнулся, покачал головой. — Ваша гордость так низко пала или вы просто глупее, чем кажетесь? — Мы не просим помощи. Мы предлагаем сделку. Ты уходишь из Японии с товарами и людьми. Мы — деньги. — О, как трогательно, — иностранец откинулся назад, опираясь на руки, и оскалился. — Вы дышите. А я плачу. Своими кораблями, своим временем, своей кровью, которую ваши самураи пролили, когда закрывали порты. И теперь вы говорите мне: иди к убийце, поклонись, приведи его сюда, и мы, может быть, соизволим вспомнить, что вы существуете. — он рассмеялся. —Нет. Так не пойдёт. Второй мужчина помоложе, с повязкой на глазу, подался вперёд:  — Ты не понял. Этот человек… безумец… демон, настоящий. У него есть власть, которая быть у него не должна. Она не бумажная, не та, что дают за поклоны. Он вырезал клан Наэ за одну ночь. Одну. Ночь. Ты представляешь, что это значит? — Представляю, — иностранец перебил его, лениво поведя плечом. — Что он хорошо держит меч и что у него нет совести. Таких в моей стране называют наёмниками. Они умирают так же быстро, как и убивают. — Он не наёмник, — прошептал старейшина, и в голосе его вдруг проступило что-то похожее на благоговение. — Он… самурай. С кодексом. И ему плевать кто ты и где родился.  На секунду в комнате повисла тишина. Иностранец посмотрел на старика внимательнее впервые за весь разговор. Они говорят об одном человеке?  — И что же он получит? — спросил он медленно, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Вашу вечную благодарность? Право перерезать оставшихся? — Он получит… — старейшина запнулся, — он получит то, что ему нужно. А ему нужно, чтобы его оставили в покое, а границы открылись.  — Границы? — рыжий прищурился. — Зачем самураю открытые границы? Молодой с повязкой усмехнулся, но сразу же опустил взгляд, когда старейшина метнул в него недовольный взгляд.  — Это не твоё дело, — отрезал старик. — Твоё дело заплатить и уйти. А наше сказать, где его найти. Иностранец поднялся медленно и обошёл циновку, остановился напротив старейшины, навис. — Я не плачу тем, кто не может защитить даже свой собственный дом. Я прихожу и беру. Если этот самурай так хорош он сам захочет со мной говорить. Если нет я устраиваю балаган. Сожгу его владения, а вас привяжу к своим кораблям вместо якорей. Потому что я не тот, кто просит. Я тот, кто предлагает. И моё предложение таково: или он встречается со мной и мы договариваемся, или я нахожу других людей. А вы… — он наклонился к самому уху старика, — вы останетесь здесь. Гнить. Без имени. Без земли. Без надежды. Он выпрямился, одёрнул рукав и направился к выходу, но на пороге обернулся. Кривая и уверенная усмешка тронула губы: — Где эта Окия? Эдо. Город искусств. Окия «Черный лотос»  Иностранец ушел.  Старик выдохнул: — Он нас убьёт… Но мужчина покачал головой. — Нет. Его убьют. Рано или поздно. Такие, как он, не понимают, что в этой стране даже самый острый клинок можно сломать об упрямство омеги. — О каком омеге ты говоришь? Ниндзя не ответил, только посмотрел в сторону Окии, туда, где зажглись первые вечерние фонари.  Она встретила Лоренцо Берга запахом ладана и тишиной. Мужчина вошел, не скидывая обуви. Сам он высокий, рыжие волосы собраны в низкий хвост, на плечах тяжёлый плащ южного покроя, под ним кожаный дублет с медными заклёпками. Он осмотрел зал с брезгливым любопытством человека, который видел сотни таких мест и ни одного не счёл достойным. — Я желаю говорить с хозяином, — произнес он на ломаном, но внятном японском. Акцент резал слух, как нож по камню. Но Лоренцо плевать хотел на то, как он звучит. Он привык, что его понимают или делают вид, что понимают. Омеги засуетились, начали шептаться и этот шепот дошел до слуха хозяина.  Тэхён вышел из тени бамбуковой ширмы бесшумно, не скрывая своего недовольства, да так, что Лоренцо дрогнул, слегка пощурившись. А потом вдруг взмывает жгучий интерес. Омега? Он хмыкает. Лоренцо — человек, который торговал с китайскими пиратами, спал с жёнами малайских раджи и однажды вышел живым из драки, где против него было семеро. Эта страна не напугает его. Он окинул его взглядом от макушки до босых ступней и не увидел ничего, что заслуживало бы уважения. — Ты хозяин? — переспросил он, кривя губы. — Ты? — он шагнул ближе, нависая, разница в росте была приличной. — Мне сказали, что Окией управляет воин. А я вижу… — он сделал паузу, смакуя, — омегу, которого в моём краю даже наложницей не назвали бы. Слишком тощий. И слишком… белый. Он рассмеялся громко, на весь зал, ожидая, что тишина даст трещину. Ожидая, что бледное лицо дрогнет. Тэхён не моргнул. Не сжал пальцы. Не изменил дыхания, а смотрел на него слегка приподняв бровь — будто здесь диковинка не он, а сам мужчина.  Лоренцо перестал смеяться. Ему стало неуютно. Этого он терпеть не мог. — Ты немой? — бросил он, раздражённо поведя плечом. — Я задал вопрос. — Я слышал, — ответил Тэхён тихо. — Ты задал вопрос. Но не представился. В моей стране сначала называют имя, а потом оскорбляют хозяина дома. Таков порядок. Лоренцо прищурился. — Лоренцо Берг, — сказал он, чуть склонив голову. — Купец. Путешественник. Человек, который видел больше, чем ты за свою короткую жалкую жизнь. Доволен? — Вполне, — Тэхён даже не улыбнулся. — Ты пришёл говорить или продолжишь измерять достоинство оскорблениями? — О, так у тебя есть язык, — Лоренцо обошёл его по кругу, разглядывая, как лошадь на базаре. — Хорошо. Говори. Мне нужен выход из этой гребанной страны. Границы закрыты, мои корабли в Осаке, мои товары —конфискованы, мои люди — в заложниках у вашего сёгуна. А мне, знаешь ли, не терпится убраться отсюда к чёртовой матери. — он остановился напротив, скрестил руки на груди. — Мне сказали, что один человек может помочь. Тот, кто вырезал клан Наэ. Тот, у кого есть власть побольше сёгуна. Где он? — Откуда мне знать? — Тэхён чуть склонил голову. — Не прикидывайся, — Лоренцо щёлкнул пальцами перед его носом. Тэхен дернулся. — Я не идиот. Ты связан с ним. Или ты просто слишком спокоен для человека, который управляет борделем в одиночку. Так что давай, белая кошечка, веди меня к своему хозяину. У меня золото. Много золота. И я не уйду, пока не получу аудиенции. Тэхён медленно, почти лениво, поднял на него взгляд — красивый, мерцающий как вода, такой же взгляд, как у мужчины, только они отличались.  — Я не веду. Он не принимает. Ты получил ответ. Лоренцо вскинул бровь.  — Ты серьёзно? — он наклонился к нему, почти касаясь носом его белых волос. — Ты, белая крыса, отказываешь мне? Ты хоть понимаешь, кто я? Я могу нанять сотню таких, как твой покровитель. Могу привезти пушки, которые сровняют эту Окию с землёй за один вечер. — голос его зазвучал ниже, опаснее. — А ты стоишь тут и смотришь на меня, как на пустое место. Он резко выпрямился: — Значит так, — сказал он, тыча пальцем в сторону Тэхёна. — Ты передашь ему: Лоренцо Берг будет ждать три дня в гавани. Если он не придёт я найду его сам. И тогда разговор будет другим. Без вежливостей. Без чая. Без поклонов. — он оскалился. — Мне терять нечего. Кроме денег. А за деньги, белая кошечка, люди убивают даже тех, кто им нравится. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь хлопнула, оставив в воздухе запах чужого табака и металла. Тэхён стоял неподвижно. Потом тихо, почти беззвучно, выдохнул: — Какая же ты скотина. Он покачал голов и скрылся за ширмой, оставив пустой зал дышать тишиной. А в коридоре, уже в полутьме, пальцы его дрогнули. Всего на миг. Потом он сжал их в кулак и пошёл дальше в покои, где его ждал Чонгук, где пахло зелёным чаем и безопасностью. Лоренцо Берг был прав в одном: за деньги люди убивают даже тех, кто им нравится. Но Тэхён знал и кое-что другое: за любовь — тем более.