Наставление

***

Шум. Гам. Шелест бумаги. Звон бокалов. Галлахер, потупив взгляд в камееную стойку, протирает бокал тряпкой. Очередная студентка села за стойку и, окликнув мужчину, сделала заказ. Галлахер поднял на неё усталый взгляд глаз, которые повидали много дерьмища как на работе, так и на подработке в баре: наркоманы, которые закладывали закладки; воры, которые придумывали самые тупые оправдания; и буянящие алкаши, которых Галлахер за шкирку выкидывал из бара, а потом убирал со столов стаканы и подметал осколки разбившейся бутылки, которой кто-то получил по голове. Галлахер лишь кивает и на автомате ставит чистый бокал на место. В стакан наливается кола, а к ней — виски, летят куски льда. Металлическая ложка перемешивает содержимое. После чего он ставит напиток перед подвыпившей девушкой, которая схватила его за руку, несет пьяный бред и гладит его руку. Галлахер просто отдернул руку и забрал лежавшую рядом купюру, после чего подошёл к другому клиенту и подлил ему виски в стакан. Мужчина улыбнулся бармену и подмигнул.

***

Дело близится к часу ночи. Студенты давно ушли. В баре осталось всего пару человек. Ещё два с лишним часа, и заведение закроется. Гончий отошёл к самому краю стойки, отодвинул стул и уселся. Локоть лёг на стол, а голова опустилась на кулак. Глаза закрылись. Тело расслабилось, стало лёгким и словно падало в пустоту, но это было приятное падение. Минута за минутой, и мужчина задремал, застыв в одной позе. Кажется, ничто не потревожит его. Никто не орёт, музыки не было. Красота, да и только. Но из блаженной пустоты его вырывает громкий грохот и топот чужих ног. Что-то в этом было не так. Звук был такой, словно обувь была на приличном каблуке и двигалась по деревянному полу, хотя в заведении другая укладка. Галлахер прислушался, думая, что ему кажется, потом медленно открыл глаза. Окружение… было другим? Он молча стал рассматривать окружение. Деревянные окна. Кажется, на улице шёл дождь. В помещении было тепло. В самом конце стоял камин, а над ним – потрепавшаяся голова оленя. Столы были деревянные, стулья – шатающиеся, сгнившие, без обивки. Полы – деревянные, грязные. Стойка из такого же материала, как и все вокруг. Сидят пару посетителей – заросших и грязных. Своим слабым нюхом Галлахер учуял смрад пота и дерьма. Появилось желание нюхнуть водки. Зачинщиками шума были неизвестные, одетые хоть и более богато, но как-то странно, так, как человек в здравом уме не стал бы. Они стали быстрым шагом, словно тараканы, расползаться по бару, словно кого-то искали, а потом стали выкрикивать: "Выходи, проклятый атеист!", "Где этот богоотступник?", "Покажись, подлый трус!". Бармен нахмурился, встал, подошёл к середине стойки, щелчок — и из кобуры выскальзывает пистолет. Подняв руку вверх, он сделал выстрел. Все, кто был в баре, замерли и обернулись на стрелка. Повисла тишина с отголосками гула от выстрела. "Господа, прошу умерьте свой пыл и займитесь своими делами тихо, желательно без насилия. При невыполнении моих требований вы будете удалены из заведения." Неизвестные сошлись в кучку и стали перешептываться. Галлахер спрятал пистолет и снова принялся за изучение окружения. Взгляд скользнул по имеющемуся алкоголю, потом на кучку людей. Кажется, когда они зашли, их было шестеро, но сейчас на одного меньше. Где же он? Не успел Галлахер и понять происходящее, как по голове прилетел удар. Он пошатнулся. Второй удар, и он навалился на стойку, инстинктивно приложив руку к ушибу. Третий удар, и душа чуть не покинула тело гончего. К нему подбежали остальные пятеро неизвестных. Нападавший и парень в шляпе подхватили тело и потащили куда-то. Никто в баре даже слова не сказал, просто молча проводили взглядом.

***

Толпа выкрикивает несвязные подначки. Холодный пол, скамьи. Галлахер стоит на коленях рядом с алтарём. Единственное, что на нём, это какая-то жалкая тряпка на бёдрах. Одежду с него стянули. Руки крепко держат за спиной. Его пытаются облить святой водой, но он только морщится и отплёвывается. – Братья и сёстры, чего мы ждём святого отца, всё равно ему не жить? Толпа заликовала. – В чём я хоть обвиняюсь? – прохрипел мужчина. – В чём ты спрашиваешь? Как будто ты не знаешь. В сатанизме, саданизме, в убийствах и лишении чести невинных дев. Галлахер усмехнулся. – Что я пропустил в своей жизни? Железный кинжал сверкнул перед глазами. За волосы голову откинули назад. Люди кричали: "Режь!", "Режь!". Но как только лезвие оказалось рядом с глоткой, двери церкви открылись, и голос молодого человека громко произнёс: "А ну, прекратили!". Люди замерли, а те, что стояли рядом с Галлахером, отошли. – Что вы тут устроили? – Святой отец, мы поймали того самого вероотступника. Юнеша шагнул внутрь помещения, люди расступились. Святой отец Сандей держался крепко. Подошёл к Галлахеру и положил руку ему на голову. – Он всего лишь заблудшая душа, но он не является тем, кем вы его нарекаете. Его душа болит и плачет, наше дело – помочь ему, а не ранить сильнее. Сандей огладил щеку мужчины, взял за подбородок, побуждая взглянуть на него. – Сын мой, я тебе предлагаю встать на путь истинный. Ты слеп, но я готов взять тебя за руку и отвести к богу, на прозрение, либо простой люд это сделает насильно, и будет больно. Он намекал на то, что они его убьют? Нет, он говорил прямо. Галлахер не собирался помирать, особенно в этом средневековье, ему надо вернуться в свой мир. А сейчас надо подыграть, и ему дадут свободу. Он пододвинулся ближе и ухватился за край чёрной юбки и чуть ли не со слезами на глазах прошептал: "Святой отец, я так грешен, я боюсь", – потом уткнулся лицом ему в живот. Святой отец на мгновение улыбнулся, но быстро скрыл это. – Вы его слышали. А теперь – вон с глаз моих. Отлично. Не зря два года в театралку ходил. Сандей начал гладить волосы Галлахера, словно ему это нравилось. Бармен замер, а потом почувствовал, словно что-то уперлось ему в кадык. Его накрыло осознание: святой отец испытывает возбуждение от происходящего. Видимо, любит чувство контроля. "Держись, Галлахер, надо потерпеть, а потом найти ближайшую библиотеку. Когда там пошло развитие физики и химии? Придется напрячь зад и вспомнить, чему учился в МГУ на физика-ядерщика", – вот что пронеслось в голове Галлахера, пока он жался к священнику.