Антропный Ангел

Пронзающий голову шум бился внутри извилин и постепенно сокращал мое дыхание. Зеленые, словно дикое болото, глаза не сводили взгляда с неба. Пустого, простого, ничем не отличавшегося неба. Простого до боли, как в депрессивном сентябре. Как резкая смена с жаркой солнечной погоды на рассеянную, дождливую и холодную. Как эпилог после жгучей кульминации. — Вот это и есть жизнь. Я и не понял, как стер её… — душа парня, что сводила мысли в пропасти внутреннего мира и усердно оттачивала планы на завтра, наконец-то за долгое время обрела свободу. Но он точно не знал, свобода ли это? Может, это был конец, а может, что-то еще… В любом случае, значения это уже не имело, как ему казалось. Должен ли я это запомнить? Ведь приятный, глубокий голос девушки без единой помехи все еще бился в грудине моих костей, фальшиво играя на скрипке. Шарф, окутанный осенним и лесным ароматом, упрямо просачивался в ноздри. Больной запах, столь больной, что больнее лечения зубов без анестезии. Мокрые деревья, листва, поле. Влажный воздух, в котором витал дым поезда. Далеко-далеко, но витал… Именно тогда, именно в тот день я прибыл сюда.                                                       Переплетение судеб. Светлый рассвет омывал края горизонта, а плывущие ранние облака отправлялись в дальний путь. Перрон стал заполняться людьми. Сонное выражение их лиц четко контрастировало с чуть опухшими глазами и сдвинутыми бровями, глазницы чьих покрыты бледно-розовой плёнкой, а ресницы слипшиеся. Пар, исходящий из поезда, обвил меня, и я ощущал себя как в фильме. Голод и тошнотворная тревога изнутри, непонятно вызванная радостным волнением или страхом, сдавливали сосуды в голове, оглушая все вокруг моей оси. Громкий крик, не похожий на пение, как делают сородичи семейства, но довольно приятный на восприятие слуха… Белая птица летела, рассекая дым своей тихой скоростью, и, как морская волна, неровно взлетела наверх. Проводил птицу взглядом. — Наверняка очередная воровка… — промолвил я о чайке и повернулся вперед. Город, облучённый меланхолией, словно он был под электроразрядом, и если эти провода грусти рухнут, то все души погибнут от смены климата. По всему городку летали чайки, красивые птицы. Город был маленьким, но настолько же прекрасным, как искусство, вызывающее чувство тонкого душевного равновесия. Тут атмосфера куда свободнее… Раскаты грома, морской ветер, пристань и морской берег, омываемый пеной, и соленый воздух. Но это была далеко не причина моего отъезда из родного города. Когда после прогулки я вернулся домой, то обнаружил мертвое тело матери. Тогда был багровый закат и запах сирени в вазе. Она была больна, и это было вполне ожидаемо, но горе и утрату было не унять. Ветер проникает в помещение. Сквозняк гоняет по лицу слезы. Я забываю, забываю облик лица, волны вибрации голоса. Дыхание остановилось, грудь сжимается. Мышцы слой за слоем сокращаются, сужают в тугой узел, вылизывая мои глаза солёными слезами. Громкий вдох, по узелкам извилин несется кислород, и я, с каменным оскалом, глотаю это месиво. Она мертва. Однако я не мог осознать этого. Я бросился к ещё теплому телу, разрывая место среди белокурых волос. Глаза уткнулись в лебединую шею, а затем потекли сизые слезы. Хлюпая воздухом, с хрипом голос раздраженно выступал на дискант. — Мам, мама, прошу, дыши, пожалуйста… — кровь отходила с кончиков пальцев, в горле встал ком. Ноздри внюхивали ещё до боли родной запах… Покрываю телом мертвеца, время расщеплялось за полусекунды. Тишина. Мёртвая тишина во всех смыслах… Тик настенных часов, вой вечерних птиц и багровый, до омерзения депрессивный закат. Продолжительный закат напоминал о пустой жизни. Столь же пустой, как тело подо мной. Первый час. Кожа обретет бледное состояние, поскольку кровь оттечет из миниатюрных сосудов. Дальше мертвец остынет, тридцать шесть и шесть по Цельсию, температура оскудеет на градус каждый последующий час. Тело украсят трупные пятна, мышцы сведет ближе к поверхности, и произойдет всеми известное окоченение. Уйдя из комнаты, я сел на ступеньки в подъезде. Пальцы бегали по экрану, набирая номер мрачного морга. Белые дни спешно станут угнетающей паранойей. Ежедневная тоска станет частью потухших глаз. Несмываемая тоска поражает. Ломает ноги, вырывает ноготь за ногтем, затем угостит чашкой чая вместе с ядом. Жизнь продолжит травить, пока не вскрою голубую сонную артерию. — Здравствуйте, Вы позвонили в Место Окончательной Регистрации Граждан. И тут моя жизнь словно завяла на высокой ноте. До боли красивый закат становится триггером воспоминаний. Я не промолвил ни слова и бросил трубку. Ком в горле с болью надавил в горле и дыхательных путях, что жгло с невыносимой тяжестью. Аромат сирени упрямо пробился в ноздри, приводя в реальность.  Воспоминания резали мозг заживо, отнимая из него самые важные извилины. Смерть так бестактна, приходит и забирает… — оставляя следы ботинок по мокрому песку, мое внимание к морю совершенно не сбавляло тот шторм, что, казалось бы, все проглотит. Рифы волн точили песок на берегу, глотали и вновь выбрасывали. Оно словно просит упасть в него и раствориться вместе с морской пеной. Что если стать частью океана? В подобном случае я смогу стать лишь частью разложения где-то на побережье, чем лазурной силой, что от своей завораживающей красоты отнимает воздух во всех смыслах. Птичка стала прыгать рядом со мной и просить поесть. — Вот наглая, сама как гусь уже, а все просит. — Мне было жаль на самом деле, что у меня не было кусочка хлеба, — извини, лети давай, — расправив крылья, она ринулась рассекать порывы ветра и растворилась среди столь же белых облаков, как она сама. — Если время — это иллюзия, что тогда действительно важно? — вслух я себя спросил. Почему, если время так быстро и скользко летит, все остается в прошлом раз за разом, а если прошлое не имеет важности, то будущее важнее. Тогда какой вообще мой смысл? Создание интересной истории о моей жизни или все-таки создание будущего? — Хорошая погода для выгуливания мыслей? — донёсся хриплый женский голос позади меня, она словно сделала тише шум волн и чаек. Сигаретный дым и его запах упрямо пробился в ноздри, от чего я вновь отвернулся и усмехнулся. Она смотрела вдаль моря чистыми голубыми глазами, будто они вот-вот сольются в одно целое с водой. — Не знаю, погода приятная, а вот мысли не очень, — замолчал и продолжил смотреть на бьющиеся волны о песок и черные скалы. — Или воспоминания плохие, вот уж не знаю, думаю вечно о старом и прошедшем, а в реальном времени живу в дрейфе, — добавила девушка, затягиваясь сигаретой, плотно держа её губами, а руки её дрожали то ли от холода, то ли от физического состояния. — Думала, я одна гуляю по берегу в пять утра… — тихо произнесла она, садясь на корточки и начав рисовать пальцем по песку. — Я просто только приехал и живу неподалёку, — создав паузу, он чуть наклонился, — а море утешает не хуже никотина, — с этими словами он сел рядом и закурил вишневые сигареты. Песок был холодный и мокрый, я это понял не сразу, и, взяв пример с девушки, сел на корточки. Похоже, недавно прошел дождь, и ветер был еще влажный и холодный. Вдоль берега росли американские клены, они плавно покачивались из стороны в сторону. Я даже и не заметил, как девушка направилась в их сторону, а меня накрыла резкая и грубая волна. — Знак что ли свыше… — ворчал я себе под нос, пока с дрожью от холода взял чемодан и пошел за ней. Еще и сигарету выронил от неожиданности. Я растерянно быстро рванул в съемную квартиру, стараясь потушить знобь от холодной и мокрой одежды. Мои внутренние мысли толкали мою душу в невиданную пропасть, которая вела меня глубже, в еще более необъяснимые рефлексии. У меня не было выбора: стараться подняться назад или прыгать в еще большую тьму? Может ли тьма стать светом, а свет — тьмой? Говорят, если долго смотреть в тьму, то тьма начинает смотреть на тебя. Но если это так, то почему не говорят так о свете? Может, свет столь высок, что не повернется к тебе, а лишь жалко взглянет и отвернется. Так кто в итоге тьма, а кто свет? Вернемся к вопросу: «Может ли тьма стать светом, а свет — тьмой?» Может, тьма лишь кажется тьмой, ведь для попытки выжить тоже приходится прыгать в тьму, чтобы спасти себе жизнь. Свет — последствие тьмы? Или тьма поглощает свет? Я сам себе энергетический вампир, и никто не нужен, чтобы самостоятельно высасывать свою же энергию сквозь бурлящий поток мыслей. Порой я считаю, что схожу с ума… Ведь эти мысли командой объединяются в одного огромного гиганта и ловят меня на живца, поглощая по микрочастицам, до самого строения скелета. Дверь, натянутая пленкой, хлопнулась позади меня, а под ноги упала тяжелая кожаная сумка. Грязное распахнутое окно с разводами дождя на стекле. Прохладный вечерний ветерок и пыльный подоконник, с которого только что сбежал паучок. Медленные шаги к матрасу, попутно скидывая с себя всю мокрую одежду и натягивая теплый черный свитер. Изумрудные глаза сверкали счастьем небытия, так как я чувствовал себя одинокой птицей во всем белом небе. Странное это чувство приходит так внезапно, в самый неожиданный момент, и сладко лижет между двумя легкими. Уголки губ вздрогнули в ухмылке. Взгляд, упорно втянутый в миниатюрные детали пола, переместился на форточку. Что меня ждет впереди? Одинокая птица безграничного полета или все же жизнь землепашца, судимого по принципу хороших дел, данная на ограниченное количество времени, суть которого лишь испытания? Но мечтает ли свободная птица о жизни безвольного раба? Как безвольный раб о жизни свободной птицы? Падая спиной в свежую и мятую простынь, она резко становится всепоглощающей тьмой, которая так сладко ластится в своей тишине. Белый шум красиво танцует вокруг, а мозг мечтательно складывает интуитивные действия в лучшем исходе. Нервные окончания приходят в оцепенение, дыхание замедляется, воспоминания и вкусовые рецепторы медленно сводят мозг в потоке анализа. В эти мгновения я ощущаю себя словно перо, парящее в безбрежном океане тьмы. Только не в глубине её гордых вод, а среди темных ночных туч. Свинцовая усталость расщепляется, как под воздействием мощной кислоты. Сознание медленно погружается в мягкую тишину, где нет места тревогам. Мысли всплывают и растворяются, время теряет власть, растягиваясь в бесконечности дыхания. Дыхание становится ровным и глубоким, как волны, накатывающие на берег внутреннего мира. Ничего… Лишь отражение моей души и раскаты белого шума.                                                                         *** Устало просыпаясь в мятой постели, глаза лениво смотрели на бледно-белый потолок, окруженный зернистостью в моем зрении. Тело безвольно поднялось из-под одеяла и тут же направилось в ванну. Тело и голова как в полиэтиленовом пакете. Я и не надеялся, что ледяная вода поможет снять напряжение в лице, но все же это немного помогло. Еще не рассвело? Темно-зеленое небо вот-вот готовилось торжественно встречать блики солнца. Пение птиц, лай собак и резкие вспышки фар грузовых машин. Марко любил свободу и наслаждение природой. Потому он сделал пару сэндвичей и кофе в бутылке, надел черное худи и направился по темной и холодной тропе вдоль моря. Я откусывал хрустящий кусочек, запивая горячим кофе. Белые чайки еле блестели вдали темно-зеленого неба. Я видел красивый голубой рассвет. Следы на мокром песке вскоре исчезли в ходе морских приливов. Но что-то не давало мне покоя. Я раз пять точно смотрел вокруг своей оси, и что-то меня беспокоило. Сев на старое бревно, упавшее от молнии, я закурил. Горячий пепел взлетел в потоке узоров и не сразу потух. Горит, но летает? Могу ли я также гореть, летать и потухнуть? Ветер поднялся еще сильнее и стал пробирать до костей. Ветки сзади поломались, и я был уверен, что это тоже ветер, но был не прав, пока до жути не испугался. — Я думала, я одна встаю так рано, — промолвила темноволосая девушка, садясь рядом. — Черт возьми! Ты откуда вылезла?! — поперхнувшись дымом сигарет, я выронил сигарету и испуганно отскочил с места. — Я? Я всегда отсюда на работу иду, между прочим, — девушка прибрала волосы резинкой из-за ветра и осмотрела мое лицо ручным фонариком. — Так мы ведь вчера встречались уже на берегу! — с ухмылкой заявила девушка. — Не помню уже… — выдохнув, ответил я, закурив новую сигарету. Холодный, ровный поток морского ветра нежно массировал худые пальцы. Крик чайки и первый яркий луч солнца скользили по влажному песку и просыпающимся кронам деревьев, рисуя на них причудливые узоры рассвета. В воздухе витало пьянящее ощущение обновления — солёный бриз смешивался с ароматом распускающихся почек, а влажный песок под босыми ногами казался мягким и податливым, как мокрая природная глина. Плавно и шустро пробившийся шум теплохода громко кричал о начале нового дня, медленно отчаливая и рассекая морские пороги. Его пар, улетучиваясь в прозрачном утреннем воздухе, разрисовывал небо волнистыми линиями. — Так, как тебя зовут? — спросил я, сам не понимая, откуда это чувство липкого мазута.