Там, где солнце встретилось с тенью.

☾ ☾ ☾ _________________________________________ «Среди тех, кто живёт вечно, учишься распознавать тех, кто может сжечь тебя одним взглядом. Но хуже всего — те, кто делают это молча.» — из писем Эдриана Ле Мора, архив Далессандры _________________________________________ ЛЮК. Я чувствовал, как тепло её ладони всё ещё отпечатывается в моей. Хрупкая, изящная, такая живая — и такая храбрая. На балконе Аделин была похожа на тонкий клинок: дрожала от ветра, но не ломалась. Боялась — но стояла. Смотрела в глаза монстрам и не отводила взгляд. Я горел от желания прижать её к себе, упрятать в сердце, укрыть от каждого взгляда. Но она не просила защиты. И пусть голос её дрожал, а спина выгибалась напряжённой стрункой — она не убегала. Мы вернулись в зал, и сразу же — как удар волны: тепло, ароматы, музыка, густой шёпот шелков, дрожащие огоньки свечей в хрустальных каплях. Венецианский воздух пах пыльцой цветов и вином, под этим слоем — медленным дыханием ночи, тяжёлым, как предчувствие. Музыка всё ещё лилась — высокий клавесин, низкие ноты виолы. Искрились бокалы, играли огоньки на масках, кольцах, взглядах. Но теперь — к нам направились они. Мои... знакомые. Вампиры, с которыми я делил кровь. И смерть. Те, с кем когда-то резал вены на заре битв, кто видел мою пасть в крови и слышал мой смех, когда тела падали в грязь. Мы пили вино, в котором был яд, и ложились рядом с огнём, в котором могли сгореть. Они — мои братья по бессмертию. И моя личная опасность. Мужчины. Хищники. Слишком хорошо знающие, как пахнет страх. Как выглядит слабость. И — как сияет чистота. — Люсьен! — Филипп, высокий, красивый как грех, всё тот же, что и двести лет назад, хлопнул меня по плечу. — Неужели это она? Та самая поцелованная солнцем? Я не ответил. Только чуть сильнее сжал пальцы Аделин, и почувствовал, как она едва заметно вздрогнула. Но не убрала руку. Они окружили нас. Трое. Пятеро. Потом — семеро. Кто-то шёл мимо, замедляя шаг, просто чтобы видеть. Словно вороньё, сбежавшееся на звон серебра. Улыбки — хищные. Взгляды — голодные. Кто-то шумно втянул воздух, кто-то насмешливо прищурился. — Ты знаешь, я думал, ты её прячешь, — протянул другой, — а она вот, прямо здесь. Какой подарок собранию, лорд. В зале потемнело, хоть свет не погас. Это я — стал другим. Моё присутствие сгустилось. Моя суть, моя жажда, мой гнев — встали рядом, неотделимые от меня. Моя рука скользнула на талию Аделин. Я притянул её ближе, чуть ближе, и почувствовал, как её дыхание сбилось. Но она не отпрянула. Моя храбрая девочка. — Сколько в ней света, — почти выдохнул кто-то. — Сладкое дитя. Как ты вообще её держишь при себе, братец? Как? Сдерживаясь. Каждую ночь. Каждый ужин. Каждый её взгляд, каждую улыбку. Каждый раз, когда она касается моей руки — по доброй воле. Каждое утро, когда я просыпаюсь в доме, зная, что она где-то рядом, и не могу притронуться. Как я её держу? С мукой. И с благоговением. И с одержимостью, которую боюсь выпустить. — Остыньте, — сказал я тихо. В голосе — лёд, за которым скрывался вулкан. Кто-то усмехнулся. Кто-то вскинул бровь. Но в следующую секунду — они ощутили это. То, что я больше не прятал. Моя власть. Мой гнев. Но не к ней — к ним. Я не кусал Аделин. Не пометил. И всё же она была моей. Это чувствовалось. Между нами вибрировала невидимая нить, плотная, живая. Моя тень нависала над ней, как крылья, как барьер. И тогда — рядом с нами появился он. Словно тень, скользнувшая по шелковой подкладке вечера. Эдриан Ле Мор. Мой бывший ученик. Мой друг. Мой почти-брат. Тот, кто знал, где я заканчиваюсь и начинается зверь. — Боже, вы такие пошлые, — протянул он, как будто жалуясь на погоду. — Впились глазами в невинную деву, словно не видели света со времён Французской революции. Вас, случайно, не пугало солнце по дороге сюда? Кто-то хмыкнул. Кто-то посмотрел на него — с иронией, но и с опаской. Эдриан умел гасить пламя, не обжигаясь. Шутил — но всегда в точку. И ни у кого не вызывал желания встревать слишком глубоко. — Эдриан, — протянул один, — ты всё такой же... — Очаровательно дерзкий? — подсказал Эдриан с невинной улыбкой. — Благодарю. Ваша память удивительна. — Граф, — прозвище, которым он все ещё называет меня по привычке, поскольку в то время когда он был новообращенным, и я проводил с ним время, я был графом. А сейчас Лорд, а он на ступень ближе, чтобы стать графом. Эдриан повернулся он ко мне, делая вид, будто не замечает, что я едва держусь, — у тебя вкус, конечно… пугающе прекрасный. Она словно из лета вырезана. — Я из осени, — тихо сказала Аделин. Её голос прозвучал тонко, но чётко. И я… чуть не закрыл глаза. Она ответила. На глазах у всех. Без дрожи. Не спрятавшись. — Осень, — Эдриан приподнял бровь, — тем интереснее. Осень — это когда всё самое живое борется, прежде чем уйти в тишину. Ты права, ma chérie. Ты не светлая — ты пылающая. Эдриан скользнул ближе к нам, встал так, что стал своеобразным буфером между Аделин и частью круга. Я знал этот его трюк — притворная легкость, чтобы снять напряжение. Но в его глазах, острых, янтарных, мелькнуло настоящее: внимание. Он что-то почувствовал. Связь. Ниточку. Что-то... между мной и ею. Невидимое, но то, которое можно почувствовать нами, потусторонними. — Мадемуазель, — обратился он к Аделин, чуть склонив голову, — позвольте представиться. Эдриан Ле Мор, дипломат, путешественник, энтузиаст вина, трагических романов и драматических мужчин. Аделин моргнула, чуть дрогнула уголками губ — я почувствовал это, как удар в грудь. Она хотела улыбнуться. Расслабиться. Эдриан, чёртов гений, снова сделал невозможное. — И друг нашего Люка, — добавил он. — Возможно, его единственный. Я хмыкнул. — Ты сейчас хвастаешься или жалуешься? — И то, и другое. Как всегда, — Эдриан подмигнул Аделин, потом посмотрел на меня, чуть склонившись, чтобы слышал только я. — Но если серьёзно... Ты знаешь, что они почувствовали, да? Я встретился с ним взглядом. Медленно кивнул. — Да. — Тогда, возможно, пришло время задуматься, почему ты всё ещё её не укусил. Это он сказал мысленно. Телепатически. Лёгкий, почти дружеский тычок в голову. Но за ним стояло больше, чем шутка. Вопрос. И подозрение. Я не ответил. И он это понял. Отступил на шаг — всё так же улыбаясь. — Что ж, — произнёс он вслух. — Думаю, это подходящий момент, чтобы напомнить уважаемому собранию, что лорд Люк Ле Гри — всё ещё тот самый Люк. И если кто-то хочет поставить это под сомнение — пусть сначала запишется на поединок. В письменной форме. С нотариусом. И желательно — посмертно. — Ты становишься всё более невыносимым, Эдриан, — сказал кто-то устало. — Благодарю. Это моя цель. И с этими словами он развернулся и чуть толкнул меня плечом. — Уведи её отсюда, — сказал он шёпотом. — Пока ты ещё способен сдерживаться. Я кивнул. Обнял Аделин крепче, чувствуя, как она прижимается ближе. Тепло её тела, биение сердца, лёгкий запах жасмина. Всё это впивалось в меня, как тонкие серебряные иглы. Я вывел нас из круга. Прочь от масок, от взглядов, от прошлых связей. Аделин шагала рядом — молча. Но я чувствовал: она понимала. Она всё чувствовала. И всё, что я хотел в этот момент — это наклониться и прошептать ей на ухо: — Ты не представляешь, насколько ты сильна. ☾ ☾ ☾ Я чувствовал её взгляд — боковой, напряжённый. Она не поднимала глаз, пока вампиры не отошли. Сделала шаг назад — но не отпустил. Моя рука всё ещё лежала на её талии. — Всё хорошо, — прошептал я. — Никто не посмеет. Аделин слабо кивнула. Её кожа была холодной, но дыхание — горячим, прерывистым. Страх не покинул её, и я чувствовал это нутром. И всё же — она осталась. Выстояла. Снова. Я выпрямился. По залу продолжалась музыка — плавная, тягучая, как мед. Пары кружились в полумраке свечей и хрусталя. Маски сверкали. Вампиры улыбались друг другу, и в этих улыбках было больше клыков, чем тепла. Но меня интересовала лишь она. Лишь моя принцесса. — Потанцуем? — спросил я, наклоняясь к ней ближе, чем позволяли приличия. Она подняла на меня взгляд. Широкие зелёные глаза, полные колебания. — Здесь? — прошептала она. — Именно здесь, — я протянул руку, ладонью вверх. — Сейчас. Она колебалась. Я видел это. Взгляд метался — к окну, к дверям, к центру зала. А потом — к моей ладони. — Все будут смотреть… — Пусть смотрят. — Они... — она сглотнула. — Они как звери. — А я – хуже, — тихо сказал я. — Но ты в безопасности. Пока ты в моих руках – ни один из них не посмеет. Она ещё секунду колебалась. А потом вложила свою тонкую ладонь в мою. Я повёл её в круг. Взоры хлынули на нас, будто струи вина из раздавленного кубка. Вампиры оборачивались. Замирали. Замолкали в полуслове. Я чувствовал их — всех. Кто-то завистливо. Кто-то вожделенно. Кто-то просто с интересом. Но каждый шаг, каждый поворот, каждое движение её бёдер рядом с моими — было заявлением. Объявлением войны. Моя. Не смей. Музыка сменилась на более медленную. Я положил ладонь на её спину — чуть ниже, чем позволяли приличия. Под тканью я чувствовал её лопатки, дрожь, затаённое напряжение. Но она танцевала. Старалась. Шаг за шагом. — Почему ты хочешь, чтобы все видели нас? — тихо спросила она, не поднимая взгляда. — Потому что мне больше не хочется молчать. — Ты же никогда не был... показным. — Нет, — признал я. — Но когда стая волков обнюхивает твою деву — стоит показать клыки. Она едва заметно усмехнулась. И я уловил это — искру. Первый отблеск самоуверенности. Не уверенность в себе. А во *мне*. — А если... — её голос дрогнул. — Если ты не рядом? Я остановился. Прямо в центре зала. Пары продолжили кружиться вокруг нас, но мы — замерли. Я поднял её ладонь к губам. Не по этикету. Не для формы. Просто потому что иначе не мог. — Тогда они тоже не посмеют. Потому что будут знать: стоит лишь коснуться тебя — и я приду. Из-под земли. Из-под воды. Сквозь кости и огонь. Её губы приоткрылись, но слов не последовало. Я чувствовал, как изменился её пульс. Не от страха. От чего-то иного. Глубже. Мы снова задвигались, и на этот раз — она смотрела мне в глаза. Танец стал ближе. Почти интимным. И если прежде я думал, что защищаю её от чужих взглядов, теперь понимал — я защищаю *их* от её света. Света, в который невозможно не влюбиться. Когда музыка подошла к концу, и мы замерли в последнем шаге, я наклонился к её уху. — Ты блистала, Аделин. И, клянусь, теперь все здесь это знают. Она не ответила. Но в её дыхании больше не было страха.