Там, где солнце встретилось с тенью.

♫ ♫ ♫ _________________________________________ «Иногда домом становится не место, а чувство, которое оно вызывает. А иногда — человек, от которого ты всё ещё прячешь сердце.» — Из хроник Альфарда Морна, "О связи, что сильнее смерти". _________________________________________ АДЕЛИН. Свет заливался в окна, как расплавленный мед. Я прищурилась, позволив себе лишнюю секунду под теплой водой, прежде чем позволить Эдде подойти ближе. — Всё хорошо, миледи? — спросила она осторожно, её голос будто тянул за руку обратно в мир. Я кивнула. — Да. Просто... думаю. — Вы в последнее время часто думаете, — пробормотала Эдда, помогая мне выбраться из воды и накидывая мягкое полотенце. — Это... не осуждение, если что. Я бы тоже думала, будь я на вашем месте. Только я — Эдда. Из прачечной. Думаю не вслух. Я улыбнулась, сев на скамью, пока она расчесывала мои волосы. — Ты не просто из прачечной. — Нет, конечно, — с театральной важностью согласилась она. — Я же теперь стилист вашей светлости. Глава отдела причёсок, банных ритуалов и моральной поддержки. В штате одна. Но зарплата — стабильная. Я тихо рассмеялась. — А кем бы ты хотела быть, если бы могла выбирать? Эдда притихла. — Швеёй, наверное. Или... дизайнером. Знаете, я бы создавала платья. Вот с такими рукавами, как у вас вчера, только с перламутром по краю. Я иногда шью куколкам. Из тряпок. Не смейтесь. — Почему я должна смеяться? — Я взяла её руку. — Ты сделаешь своё дело. Обязательно. Она выглядела так, будто собирается заплакать. — Ну уж нет. Только не это. Я в вас, знаете ли, вложила утреннюю укладку. Пойдёмте уже. ♫ ♫ ♫ Я шла одна. По коридорам, которые до сих пор казались чужими, хотя стены и своды уже не пугали, как прежде. Комната, о которой говорили, располагалась в центральной части замка. Я знала, что она ждала меня несколько недель. Люк велел переделать её... для меня. Я тогда зашла, увидела всё — и сбежала. Не потому, что не понравилось. Наоборот. Белоснежные мраморные полы, тонкие золотые карнизы, стены цвета молочной розы с отблесками янтаря. А окна… те же высокие, изогнутые, как были в Королевской музыкальной галерее, где я играла при дворе, когда была жива мать. И рояль. Тот самый — не он, конечно, но копия, до слёз точная. С белым лаком, светло-золотыми ножками и крышкой в форме крыла. Всё было сделано так... правильно. Слишком правильно. И тогда я сбежала. Но сегодня — я решилась. Ради себя. Или ради матери. Или, может, ради него. Хотя признавать это пока боялась. Я вошла. Притихла. Слышала, как сердце отбивает лишние удары, будто спотыкается о воспоминания. Я подошла к роялю, медленно коснулась крышки, как чего-то священного. И села. Пальцы нащупали знакомую дорожку. Первую мелодию, которую учила мама. Мне было восемь. И вдруг — всё исчезло. ♫ ♫ ♫ [Flashback.] Мы сидели вдвоем. Я и мама. Комната была залита утренним солнцем, и она поправляла моё запястье: — Легче, Аделин. Пальцы — как дыхание, слышишь? Не дави, просто дай им идти. — Но оно не получается. — Получается. Просто ты не слышишь. Слушай не ноты, а то, что между ними. Там — всё настоящее. Она гладила меня по волосам, и пахло её духами — лавандой и чем-то едва уловимым, почти как весенний дождь. — Ты когда-нибудь станешь играть лучше меня, — шептала она. — Я не увижу, но я буду знать. И я буду слушать, где бы ни была. ♫ ♫ ♫ Когда мелодия стихла, я не сразу поняла, что уже не одна. Он стоял в проёме, почти сливаясь с тенью. Серый взгляд — пристальный, будто смотрел в меня, не на меня. И в нём — благоговение. И… боль? — Ты знала, — тихо сказал он, — как это звучит снаружи? Я чуть вздрогнула. — Это… простая пьеса. Детская почти. — Нет. — Он вошёл медленно, будто боялся спугнуть что-то важное. — Это память. Слишком личная, чтобы быть просто музыкой. Я отвернулась. — Ты сам велел переделать эту комнату? — Да. — Но... ты откуда знаешь, как она должна выглядеть? Эти окна. Карнизы. Даже ножки у рояля — те же. Он помолчал. — Я догадался. Я прищурилась. — Слишком точно, — прошептала я. Он не ответил. Я посмотрела на него. И вдруг что-то во мне… раскрылось. — Мама учила меня играть здесь, когда мне было восемь. Тогда у нас был рояль. Белый. Он стоял рядом с окном, и каждое утро свет ложился прямо на клавиши. Она говорила, что звук при солнечном свете — чище. Я впервые увидела, как он почти не дышит. — Она умерла зимой, — сказала я. — Очень тихо. Почти красиво, если бы не было так больно. Я перестала играть. Почти пять лет. Только иногда… в снах. Он сел на край дивана, словно не смел подойти ближе. — Прости, — прошептал он. — За что? — За всё, что отняло у тебя музыку. Я не знала, что сказать. Только сидела — и в груди что-то дрожало, живое, слишком хрупкое. И вдруг я поняла — я больше не хочу ненавидеть его. Это чувство съедает меня. А он... он действительно старается. Пусть всё ещё непонятно зачем. И пусть я всё ещё не простила. Но больше — не отвергала. Я закрыла крышку рояля, встала. — Спасибо за комнату, Люк. Он поднял взгляд. Медленно. — Она твоя. Всегда. ♫ ♫ ♫ Прошло уже несколько недель с того дня, когда я впервые по-настоящему вошла в свою комнату — так я теперь её называла. Не комнату в замке Люка, не ту самую, которую он велел переоборудовать в бело-золотых тонах… нет. Это было моё место. Мой крошечный оазис в чужом замке. Каждое утро начиналось одинаково. Я просыпалась рано, хотя чаще — не по собственной воле, а от звуков скрипа половиц и мягкого постукивания: это Эдда, моя личная помощница, уже приносила воду для умывания и заранее складывала платье на стул у зеркала. — Доброе утро, принцесса, — её голос всегда звучал шепотом, даже если я была одна в комнате. — А ты всё такая же неслышная, — улыбалась я, потягиваясь. — Ты точно не была вором в прошлой жизни? Эдда прыснула от смеха, и что-то во мне оттаяло. Хорошо, что хоть один в этом замке не потупляет взгляд и не сторонится даже разговора со мной. Сегодня она подобрала для меня лёгкое платье из молочно-персиковой ткани с золотой вышивкой на рукавах — скромное, но изысканное. Я любила подобные: не душили корсетами, не хрустели парчой, а двигаться было легче, особенно когда хотелось сидеть у окна или играть. Волосы она заплела в тонкую косу, перекинутую на плечо, украшенную лентой, подходящей по оттенку к платью. Я смотрела на себя в зеркало и — впервые за долгое время — не узнавала себя. Или, точнее, начинала узнавать — по кусочкам. Словно все эти недели замок обтекал меня, как вода. Молча, осторожно, терпеливо. Без насилия, без давления. Он переставал быть местом заключения. Он переставал быть чудовищем. Нет — не сразу, не полностью. Образ того, кем я считала Люка большую часть своей жизни — жестокого, хладнокровного монстра, что торгуется за людей, как за имущество — не уходил так легко. Но… Были моменты. Мимолётные. Как тень на стене или аромат детства в воздухе. Я ловила их, как ловят падающий лепесток. Он заходил в мою комнату, когда я играла. Не нарушая тишину. Иногда просто стоял у двери. Один раз он принёс мне томик стихов, со словами “Я не знал, есть ли у вас такие”. А в другой — подвеску с гравировкой в виде маленького солнечного диска. Я не спросила, откуда он знал. Не спросила, потому что боялась ответа. Он никогда не трогал меня. Ни слова, ни прикосновения, которые могли бы выдать в нём владельца. И я... я начинала видеть в нём не клыки. Не мрак. А человека. Мужчину. Словно кто-то сменил фокус, и чёрно-белое изображение приобрело цвет. На вид ему было лет двадцать пять — двадцать семь. Высокий, но не изнуряюще худой, как часто рисуют вампиров в книгах. Он был сильным. В нём было что-то львиное, что-то от волка. И в то же время — старое, как камни, над которыми прошёл дождь тысячелетий. Но больше всего — глаза. Они были серыми. Спокойными. Почти бездонными. И в них жила грусть. Не слабость, нет. Грусть сильного, который слишком многое видел. А я… я просто смотрела. И чувствовала, как во мне что-то меняется. Как-то раз я сказала Грете — младшей из прислуги, веселушке, которой едва исполнилось семнадцать: — Ты когда-нибудь замечала, как он двигается? Люк. — Господин? Конечно. Как кошка, только... мужская. — Мужская кошка? — я рассмеялась. — Вы поняли, — Грета покраснела. — Он будто не идёт, а скользит. И никогда не шевелится понапрасну. Даже если просто кивнёт — это как команда. — А ты боишься его? — Раньше — да. А теперь... он иногда такой... — она замялась. — Одинокий. Я тоже это видела. И в этой застывшей реальности, где день сменял ночь, а между нами всё ещё оставалась зыбкая вежливость и недосказанность — я вдруг почувствовала странную вещь. Я не хотела бежать. Я хотела понять. Почему он меня не трогал. Почему не заставлял. Почему не подходил ближе, хотя я чувствовала — он хочет. И главное — почему каждую мелочь во моей комнате, каждый изгиб окон, отблеск на мраморе, оттенок на клавишах рояля — он подобрал так точно, так безупречно… словно знал. Я всё ещё не доверяла. Но уже не могла ненавидеть. И в этом медленном, почти незаметном дрожании воздуха между нами рождалось что-то новое. Не любовь, не влечение, не ещё. А — признание. Признание того, что он, возможно, не чудовище. А я — больше не девочка, которую можно запереть. ♫ ♫ ♫ — Мы отправимся в Венецию, — сказал он однажды вечером, когда я как раз дожёвывала кусочек запечённой груши с мёдом, пряной, тягучей, словно из детства. Я подняла брови, не сразу поняв, ослышалась ли. — Что? — переспросила, приподнимаясь на локтях. Он сидел напротив, как всегда безупречно прямой, сдержанный, будто выточенный из тени. Чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад, серые глаза — холодны и сосредоточены, но я заметила в них что-то… мягкое. — Через пару дней, — повторил он. — Мне предстоит собрание Лордов. Это важно. Я не могу оставить тебя одну в замке на целую неделю. Он замолчал на мгновение, будто подбирал слова, а потом добавил: — Там ты будешь… ближе. Под защитой. Пауза повисла между нами, натянутая, как струна. — Я снял для нас номера в Ca’ Sagredo. Это старинный отель на Гранд-канале. Когда-то он был дворцом. Я подумал… тебе будет приятно. Венеция тебе понравится. Моё сердце дрогнуло, словно кто-то коснулся его слишком резко. Я не ожидала этого. Не от него. И вообще — не от нашей странной, новой реальности. ♫ ♫ ♫ Мы прибыли ночью. Естественно. Всё-таки он — вампир. А я — жена вампира. Эта мысль всё ещё звучала в голове чуждо, будто произнесена кем-то другим. Венеция была другой. Живой. Влажной от ветра, пропитанной древностью и запахом воды. Узкие переулки, отражения фонарей на глади каналов, гондолы, скользящие, как тени, витрины с масками, аромат камня, соли и розмарина. Всё было незнакомым — и одновременно волнующе уютным. Ca’ Sagredo оказался таким, каким и должен был быть: величественным, старинным, с мраморными лестницами, фресками и тишиной, которая казалась живой. Внутри пахло лавандой, воском и чем-то ещё — сном, временем, тайной. Он отвёл мне отдельную спальню, смежную с его покоями. Когда я вошла, первая мысль была — «он не хочет спать со мной». А вторая — «он заботится». Я не знала, что чувствую: лёгкое облегчение или глупое, неожиданное разочарование. — Если тебе не подойдёт… — сказал он тихо, — скажи. Я изменю всё. Я лишь кивнула. Ночами он исчезал. Собрания, кланы, дипломатия. Он возвращался под утро — молчаливый, усталый, но всё ещё прямой, сдержанный, сосредоточенный. Однажды, вернувшись, он протянул мне свёрток. Тонкая ткань, перевязанная серебряной лентой. — Ты должна быть самой красивой на этом вечере, — сказал он. Голос — низкий, чуть хриплый. Я осторожно развязала ленту и развернула ткань. Платье. Тёмно-изумрудное, будто ночь в лесу, с открытыми плечами, украшенное серебряными нитями, как отражениями луны на воде. Оно было невесомым, почти призрачным. — Это слишком, — прошептала я. — Не для тебя, — ответил он. Глаза его чуть сузились. Он смотрел на меня внимательно, до тишины. И вышел. Просто вышел, оставив меня одну — с платьем, с дыханием в груди, с чем-то новым и непонятным. Я стояла у окна, держа ткань в руках. Под окном по воде скользнула гондола, фонарь качнулся на ветру. Где-то вдали пела вода. Он так и не объяснил, для чего это и на каком это 'вечере' я должна быть самой красивой, но, учитывая, что при дворе тоже часто устраивали политические светские вечера, то я подумала, что у элиты вампиров тоже так бывает что-то наподобие этого. ♫ ♫ ♫ Вечер наступил слишком быстро. И слишком тихо. Комнаты, наполненные шорохами платьев, звоном хрусталя и едва слышными голосами, казались нереальными. Слуги сменили дневные шторы на плотные, глубокие бархатные ткани, зажгли сотни свечей — их мерцание рождало золотистые отсветы на чёрных стенах, зеркалах, лепнине, на мраморе полов, по которым я шла, стараясь держаться прямо. Но когда нас прошли в главный зал — я поняла, что никакие книги, никакие сказания, никакая королевская выправка не подготовили меня к этому. Он был великолепен. И — пугающ. Зал, вытянутый и высокий, как собор, сиял отражениями от огромных окон, позади которых расстилалась венецианская ночь. Сотни свечей, люстр, каминов… И отражения — в стекле, в позолоченных зеркалах, на чёрных полированных колоннах. Все поверхности будто копировали друг друга, создавая ощущение бесконечности и замкнутости одновременно. И вампиры. Столько вампиров я ещё не видела. Они стояли группами, словно сцены из старинных полотен: мужчины и женщины в вечерних нарядах, непривычно грациозные, почти театральные в своей сдержанности. Кто-то смеялся, кто-то пил вино цвета крови или кровь, кто-то едва касался чужих рук в приветствии. Красивые. Величественные. Опасные. Словно ожившие кошмары детства. Словно те, кто врывались в мою Адарланию с пылающими глазами и клыками, разрывая тела тех, кого я знала по имени. Мелькнуло лицо — знакомое. Он был там, в ту ночь. Его запомнили. Он убивал в деревне у реки. Старик с седыми волосами, теперь облачённый в алый камзол. Он пил вино и улыбался. Как будто ничего не произошло. Как будто не было той боли. Я невольно придвинулась ближе к Люку. Его рука почти коснулась моей спины, тонко, но ощутимо — как если бы он хотел сказать: я рядом. Но не решился. Или… не позволил себе. Я держалась рядом с ним. Непривычно близко. Не потому, что хотела. Потому что боялась. Потому что он, каким бы ни был, в этот момент казался… крепостью. Укрытием. Каменной стеной, которая знает этих существ лучше меня. Которая, пусть и из той же крови, всё же… на моей стороне. Когда мы шли сквозь толпу, многие повернули головы. Я чувствовала это — сотни глаз, чужих, голодных, любопытных. Лишь на миг — но будто удар. Мир стал узким, и я, дочь короля, шагала, собирая всю гордость, всю стойкость, все уроки матери в своём позвоночнике, в расправленных плечах, в прямом подбородке. И тогда началось. Он будто исчез из моего поля зрения — стоило обернуться, и его уже окружили. Женщины. Высокие, грациозные, с кожей цвета лунного камня, с глазами, как закат или огонь, с голосами, струящимися, как мёд. Они смеялись, скользили пальцами по его руке, по запястью, по плечу. Как старые подруги. Как любовницы. Он отвечал сдержанно. Но не грубо. Словно… знал их. Словно это было нормально. Я осталась в стороне. С бокалом вина. Одна. И тогда это чувство… вспыхнуло. Сначала — как тепло. Потом — как кипяток под кожей. Не больно, но обжигающе. Горько. Я не понимала, что это. Не сразу. В груди — глухое сжатие. В горле — непонятный ком. Я пыталась дышать. Думать. Смотреть в потолок. Но потом поняла. Ревность. Та самая, которую я считала недостойной. Глупой. Чуждой. А она — жила во мне, как зверь, дремавший до этого вечера. Я, Аделин, дочь короля, ревновала своего мужа-вампира к другим женщинам-вампиршам. Потому что они были ближе к нему, чем я. Потому что он улыбался им. Потому что они знали его. А я — нет. И потому что они прикасались к нему. А я — никогда. — Вы выглядите… потерянной, — раздался голос за моей спиной. Я вздрогнула, повернулась. Передо мной стояла женщина — высокая, с серебристыми волосами, уложенными в безукоризненную волну, и глазами цвета льда. Даже её платье, отливавшее холодным жемчугом, выглядело так, будто его соткали из инея. Она была красива. Но не по-человечески. Слишком безжизненно. Слишком безупречно. — Аделин, верно? — её губы изогнулись в улыбке, но в ней не было ни тени тепла. — Я была близка с Люком… когда он ещё не был женат. Он упоминал вас. Очень… сдержанно. Я ничего не ответила. Просто стояла, сдерживая дрожь. Губы сжаты. Спина прямая. Я — королева. Даже если никто в этом зале не считает меня ею. Она шагнула ближе. — Знаете, вам стоит быть осторожной. Такие, как он… не умеют ждать вечно. Особенно, если кто-то рядом напоминает им, что такое было возможно раньше. Именно в этот момент я поняла, что её слова — удар. Намеренный. Холодный. Острый. Но мне не пришлось отвечать. Он появился. — Агата, — его голос был ледяной. Ни на полтона выше, ни на тень эмоции. — Прекрати. Она вскинула бровь, не оборачиваясь. — Я только разговаривала с твоей женой, Люсьен. Или теперь ты запрещаешь ей… общение? — Я запрещаю яд, — произнёс он, так тихо, что мне пришлось напрячь слух. Но я почувствовала, как мир вокруг на миг сжался. Как будто даже каминные огни пригнулись к полу. Агата рассмеялась. Протяжно, тягуче, будто этот смех был вызовом. И всё же удалилась — медленно, грациозно, как павлин с раной под крылом. Он подошёл ко мне. Взял мой локоть. — Пойдем.        Я не спорила. Мы вышли на балкон. Венеция раскинулась внизу, светящаяся, влажная, как мираж. Купола отражались в воде, гондолы скользили в ночи, и где-то вдалеке звучал флейтовый мотив. Мир был неподвижен. Почти хрупок. Я облокотилась на балюстраду. Холод камня быстро проник сквозь тонкую ткань платья. Он стоял рядом. Не касался. Но был близко. И этого хватало, чтобы кожа на шее чувствовала его взгляд. — Ты злишься, — произнёс он. — Нет, — слишком быстро. Слишком. Пауза. Он не ответил. Ждал. — Я просто… не привыкла к твоему миру, — сказала я наконец, не глядя на него. — Он не для тебя, — тихо. Почти с сожалением. Он повернулся ко мне. Его глаза — серые. Но в них бушевала буря. — Но я бы разрушил его, если бы ты попросила. Моё сердце пропустило удар. — Почему ты… позволяешь им трогать тебя? Он замер. Вздохнул. — Потому что знал, что ты смотришь. Потому что хотел понять — почувствуешь ли ты хоть что-то. Хоть каплю. Я сглотнула. Больная, непрошеная правда колола сердце. — Это несправедливо, — выдохнула я. — Всё, что между нами — несправедливо, — сказал он. — Но я здесь. И ты — моя. Даже если ещё не хочешь этого признать. И тогда… Я сама дотронулась до его руки, которая лежала поверх каменной балюстрады. Лёгко. Несмело. Как будто не я. Но я. Мои пальцы коснулись его запястья. И он замер, а потом… сжал их. Осторожно. Почти благодарно. Мы стояли на балконе, среди огней, под венецией, что дышала сквозь туманы. Под луной. Под тяжестью чувств, которых никто не произнёс. Пока.