Там, где солнце встретилось с тенью.

☾ ☾ ☾ _________________________________________ «Некоторые души не созданы для света. Они горят в темноте, обрекая себя на вечную жажду — за один взгляд, за одно прикосновение.» — из писем Альфарда Морна к Люку Ле Гри. _________________________________________ ЛЮК. Всё было пусто. Замок. Лес. Я. Она уехала. Я отпустил её. Так легко — так бесконечно тяжело. В её глазах не было ни намёка на сожаление, когда она села в карету, уезжая в Адарланию. С её подругой детства. Она так долго не видела Селинию. И всё же я знал — её улыбка была не для меня. Это была улыбка свободы. Она вернулась туда, где не было крови. Не было тьмы. Не было меня. И что я теперь? Лишь призрак в этом замке. Тот, кто родился в ночи и живёт в тени. Я блуждал по залам, в которых не звучал её голос. Проходил мимо пустых комнат, где еще пару дней назад отражался её смех. Пыль, застывший воздух, ледяной мрамор. Всё здесь хранило её — и одновременно забыло. Ткань её платья не шуршала по ступеням, аромат яблочного чая не тянулся из кухни, и даже музыка рояля — казалось, инструмент замолчал навсегда, отказавшись подчиняться чьим-либо пальцам, кроме её. Я так долго сдерживал себя. Обещал, что не буду преследовать её, не нарушу её свободы. Не приду за ней даже в те моменты, когда её кровь может позвать меня. Но это было не обещание для меня — это было клятвой для неё. Для неё, которую я никак не мог заставить испытать ту же жажду, что я. И вот теперь, когда её не было рядом, когда её запах не витал в воздухе, когда её лицо не отражалось в каждом зеркале замка, я чувствовал, как эта жажда поглощает меня. Бесславная, первобытная, древняя, как сама тьма. Я не был голоден — я был лишён. Лишён того, чем дышал. Каждая минута без неё делала меня всё менее человеком. Всё менее собой. Связь между нами была такой сильной, что я не мог избежать её. Эта нить. Чёртова нить. Я помню, как впервые почувствовал её. Ещё тогда, много лет назад, когда появилась эта проклятая нить с ее первым криком, когда я только поселился здесь, словно по зову, и потом когда она чуть старше, лет семи-восьми. Когда я стоял на склоне, скрываясь в тени сосен, и смотрел, как она смеётся, уронив босоногую ножку в реку. Мокрые кудри прилипли к её щекам, а платье было в пятнах травы. Она кричала кому-то: «Селиниии, догоняй!» — и я почувствовал, как в груди кольнуло. Сначала я не верил, думал, что это просто игра разума, иллюзия стареющего вампира, уставшего от бессмысленной вечности. Но это была она. Моя связанная. Моя пара. Когда я сказал об этом Альфарду, он не сразу поверил. А потом — только молча смотрел на меня, глядя как на проклятого. «Ты сойдёшь с ума, если останешься рядом, — сказал он однажды, когда мы стояли у вершины утёса, откуда виднелась даль лесов. — Смертная не выдержит. Ни твоей тени, ни твоего голода. Ни даже себя рядом с тобой. Это проклятие, Люк. Ты не выбирал её. Но и она не выбирала тебя.» Тогда я не слушал. Или не хотел. Я верил, что смогу защитить её от самого себя. Что со временем всё уляжется. Что она привыкнет ко мне, к этой жизни, к моим демонам. Я думал, что можно будет справиться. Что любовь, даже если она зародится в боли, всё равно даст плод. Но теперь, когда она ушла, я понял: никакая сила не заглушит эту боль. Никакая. Каждый день без неё — я становился всё более непослушным. Всё более диким. Я ощущал, как кровь в венах кипит, как зубы становятся острыми, а тело натянуто, будто тетива перед выстрелом. Я не знал, как это объяснить. Почему она не чувствует этого? Почему для неё всё спокойно, а для меня... ад. Порой я ненавидел себя. Зачем я открыл этот путь для неё? Она не понимает. Она не может понять. Потому что она смертная. Потому что её тело не может воспринимать этого беспокойства, этого голода, который разрывает меня изнутри. Я думал, что если я буду рядом с ней, всё пройдёт. Что её присутствие укротит зверя во мне. Но теперь, когда её нет, я понял — зверь проснулся. И он не собирается снова засыпать. Сквозь полуприкрытые окна просачивался лунный свет, рисуя бледные пятна на полу. Ветер хлопал ставнями в восточном крыле — никто не закрыл их после её отъезда. Я слышал этот стук, как удары сердца — чужого, но всё равно отзывающегося в груди. Блуждая по коридорам, я невольно останавливался возле её дверей. Рукой касался дверной ручки, прислушивался — будто она могла быть там. Но комната была пуста. Заправленная постель. Свечи, что не зажигались уже три ночи. Воздух, в котором больше не было её дыхания. Я стиснул зубы. Вдохнул. Жестокая, хищная тяга поднималась от самого низа живота, словно яд, растекающийся по венам. Я не должен был этого делать. Не должен был поддаваться. Но всё во мне кричало, что иначе я сойду с ума. Сколько раз я слышал от Альфарда: «Ты не представляешь, каково это — когда связь с парой не взаимна. Она будет дышать спокойно, а ты — гореть. Она будет спать, а ты — выть в пустоте». Я тогда усмехнулся. Глупец. Теперь я знал. Теперь я знал, что значит, когда выбираешь не ты. Это выбирает кровь. Судьба. Жажда. И ты, древний вампир, ты, охотник, лорд и чудовище, — не властен над этим. Потому что всё уже выбрано за тебя. И всё, что остаётся — смотреть, как она уезжает. С её улыбкой. С её светом. И надеяться, что, возможно, она сама выберет вернуться и не останется там, поняв, что я дал ей свободу. ☾ ☾ ☾ Ночь. Тёмные улицы Венеции. Луна отражалась в мутной воде каналов, будто слепое око смотрело на меня сверху, холодное и осуждающее. Узкие переулки, размытые тенями, пахли влагой, вином, цветами — и кровью. Город был ещё живым — люди всё ещё болтали на мостах, стояли у прилавков, смеялись в тёплом свете фонарей. Но я не слышал их смеха. Для меня была только кровь. Я чувствовал её повсюду — пульсации, биение, аромат. Она наполняла тьму, звала, как обещание избавления. Словно один её глоток мог стереть все мои сожаления. Жажда была сильнее, чем здравый смысл. Сильнее, чем гордость. Даже сильнее того, кем я стал. Я шёл улицами, никуда не сворачивая. Мой шаг был точным, тихим, как у хищника. Внутри меня бурлило — не ярость, нет. Голод. Тот, что вползает в разум, делает кожу чувствительной, заставляет смотреть на человека и видеть не личность, а сосуд. Сосуд с кровью. Это было проклятие. Проклятие, вписанное в мою плоть и кровь. Я услышал шаги позади. Человек. Быстрые, сбивчивые, полные тревоги. Молодой. Один. Я мог бы угадать его возраст с точностью до недели, сказать, что он ел утром, и где родился. Его запах был чистым. Я вдохнул, и моя грудь вздрогнула от удовольствия. Я мог взять его. Мог подарить себе эту секунду облегчения. Мог… но не стал. Я встал перед ним, невидимый, но ощутимый. Он резко остановился, неловко, почти споткнувшись. — Ты… ты кто? — его голос дрожал. Я чувствовал его страх. И часть меня ликовала. Но другая часть… вспомнила. Вспомнила её. Аделин. Её волосы, рассыпавшиеся по моим простыням. Её дыхание, когда она говорила во сне. Её ладони на моих щеках. Её вера во мне. Та, которую я никогда не заслуживал. Я отступил. Заставил себя исчезнуть. Раствориться в тени. Оставить этого юношу стоять на пустой улице, с лицом, полным недоумения. И я пошёл дальше. Туда, где начиналась моя тьма. ☾ ☾ ☾ Крепость клана в Далессандре встретила меня молчаливо. Высокие стены, прорезанные окнами, будто глаза. Слишком много памяти. Я не был здесь восемнадцать лет. Почти два десятилетия. Столько же, сколько ей… Кровь сжала горло. Я заставил себя идти дальше. Вечер был прохладным, но я не чувствовал этого. Для нас, детей ночи, холод был ничем. Здесь не было солнца. Только серый туман над древними башнями и стылый ветер, рвущийся сквозь зубцы. Я знал, где он будет. И оказался прав. Эдриан лежал на черепице, перекинув ногу через выступ, руки под головой. Его пыльно-каштановые волосы были растрёпаны, глаза щурились от далёкого света, а лицо — всё ещё молодое, всё ещё живое. Я медленно поднялся к нему, ступая по каменным уступам, как когда-то. Он смотрел в сторону горизонта — не на Адарланию. Нет. Далеко, туда, где туман скрывал равнины. — Ты всё ещё караулишь небо, словно оно тебе что-то должно, — сказал я. Он не обернулся, только усмехнулся: — Привет, наставник. Я ждал тебя. Ну, или кого-то вроде тебя. Обычно, когда тени становятся гуще, кто-то из старших появляется. Я сел рядом, опустив ноги вниз. С высоты крыши было видно полгорода, море вдалеке, и внизу, как муравьи, двигались воины клана. — Ты ждал меня? Почему? — Потому что ты всегда приходишь, когда хуже всего. Или когда тебе хуже всего. А это почти одно и то же, — он скосил на меня глаза. — Ты один. Ты не голоден — ты на грани. И если бы не она, ты бы уже не говорил, а пил. Я прав? Я молчал. Он знал. — Я помню, каково это. В первое время когда я сбежал отсюда… — он сделал паузу. — Я думал, что сойду с ума. Я был мальчишкой. Никто не хотел принимать меня, даже знакомые. Все говорили: слаба кровь, дурной род, он чудовище. Мать умерла, отца я не знал. И всё, что у меня было — это боль, которую я не понимал. Жажда. Ты пришёл, когда я уже убил первую. Не потому что хотел. Потому что не знал, что ещё делать. Я закрыл глаза. Это было давно. — И ты все равно не убил меня. Ты дал мне имя. Дом. Обучение. Я бы не стал тем, кто я есть, без тебя. Я помню это. Даже когда ты не помнишь. Даже когда ты уходишь от всех нас — ради неё. — Эдриан… — Нет, послушай. Я не упрекаю. Я просто… я хочу, чтобы ты знал. Ты всегда был слишком человеком для того, чтобы быть лордом клана. И слишком чудовищем, чтобы быть просто мужчиной. И только она смогла выдержать оба этих лица. Не теряй её, Люк. Ты уже слишком много раз терял себя. Ветер усилился. Я провёл рукой по черепице, чёрной и холодной, как ночь. — Я не знаю, как жить, когда она не рядом. Я держался. Но сейчас я начинаю понимать… Альфард был прав. Мэйт-связь со смертной — это… — Неестественно? — усмехнулся Эдриан. — Может. Но всё, что мы делаем, давно уже неестественно. Мы сами — чертово ходячее исключение из правил. Он сел, облокотился локтями на колени, посмотрел на меня пристально: — У нас с тобой разные дороги. Но ты — мой лорд. И мой спаситель. Если она — твоя слабость, то пусть так. Но не отпускай её. Никогда. Потому что если ты отпустишь — тебе не останется ничего, кроме крови. А я помню, как ты был, когда тебе было только это. Я опустил голову. Его слова впились в грудь. Так же остро, как голод. Но в этой боли была правда.