Там, где солнце встретилось с тенью.

♫ ♫ ♫ ________________________________________________ «Больше всего в уверенности пугает то, как легко её может подточить всего одно чужое слово.» ________________________________________________ АДЕЛИН. — Возьми меня с собой. Комната была окутана мягким утренним полумраком. За высокими окнами, за тонкой пеленой инея на стекле, лениво таяли остатки ночного тумана. Догорающие свечи отбрасывали колеблющиеся тени на сводчатый потолок. Тепло от камина разливалось по каменной кладке, но воздух всё ещё хранил прохладу раннего часа. Люк поднял голову от бумаг, аккуратно уложенных в кожаную папку, и посмотрел на меня поверх тяжёлого резного стола. Его взгляд, обычно спокойный и отстранённый, теперь был удивлённо внимательным — как будто мои слова вытолкнули что-то из привычного хода его мыслей. Серые глаза — дымчатые, как утренний туман над скалами за замком — встретились с моими. На нём уже был его официальный чёрный плащ, подчёркивающий плечи и талию, застёгнутый до самого горла. Под ним — камзол из холодного шёлка и рубашка с высокими манжетами. Он был готов к отъезду, точнее, к исчезновению. Я недавно узнала: когда он уходит один, без меня, он не едет — просто исчезает. Телепортируется. Одна из способностей его рода. Мне она казалась одновременно пугающей и странно красивой. Как и он сам. — Правда? — его голос был низким, но в нём мелькнуло то, что он редко позволял себе открыто — надежда. Я сделала шаг ближе, и доска под ногами едва слышно скрипнула. Остановилась у камина. Деревянные поленья там трещали сытно и мерно, пламя плясало, отражаясь в бронзовой отделке. В руках у меня была кружка с тёплым чаем — крепкий чёрный, с пряностями. Пар от неё медленно поднимался, касаясь щёк, и пах приятно — как корица, гвоздика и немного — как прошлое. — Нет, — сказала я с озорной, почти дерзкой улыбкой. — Просто проверяла, как быстро ты отреагируешь. Люк на миг замер, а затем откинулся в кресле, закрыл глаза, и уголки его губ изогнулись в почти беззвучной усмешке. — Безжалостная женщина. Я страдаю, а ты играешь с моей надеждой. Я сделала ещё шаг к нему — так, чтобы чувствовать его присутствие ближе, как тепло от костра. — Я не играю, — мягко сказала я. — Просто… мне и правда не стоит ехать. Он открыл глаза. В них было уже меньше тумана и больше чего-то упрямого, уязвлённого. — Почему? Я опустила взгляд в чай. Поверхность дрожала — то ли от моего дыхания, то ли от пальцев. Я не была уверена. — Ты сам знаешь, — выдохнула я. — На том вечере… женщины смотрели на меня так, словно я осквернила собой их мир. Мужчины — как будто ты притащил на пир что-то свежее. Я не испугалась, нет. Но было… мерзко. Грязное ощущение, липкое. Я не хочу снова чувствовать себя чужой. Нежеланной. Он встал. Тихо, как всегда — тень без звука. Подошёл ко мне. Его пальцы чуть коснулись моей руки — осторожно, будто боялся обжечься. — Ты моя жена, — произнёс он, — они обязаны… — Они могут делать вид, — перебила я, — что принимают. Но ты сам знаешь — я чувствую. Вижу в их глазах. Я не наивна. И ты это знаешь лучше всех. Я подняла взгляд. Серые глаза напротив вдруг стали тяжёлыми — как небо перед грозой. Он ничего не сказал, но я знала: он всё понял. Потому что сам ощущал то же самое. — Кроме того… — голос мой дрогнул чуть тише, — ты говоришь, что поедешь всего на два или три дня. Это немного. Я справлюсь. А ты?.. Справишься без меня? Он не отвёл взгляда. Только чуть нахмурился, как будто внутри что-то болезненно сжалось. Затем медленно кивнул. — Попробую. Но мне будет очень тяжело. Я усмехнулась, почти по-детски: — Зато потом ты вернёшься. Сделала шаг назад, пряча улыбку за краем кружки. — И снова увидишь меня — живую и невредимую. Моё сердце стучало медленно, но уверенно. В нём жила какая-то уверенность — что даже если он уходит в ночь, она не сможет его удержать. — Будь осторожен, — сказала я уже тише. — И возвращайся… живым. Он усмехнулся. Его голос стал мягким, но колким: — Я ведь уже мёртв, помнишь? Я смотрела прямо в его глаза: — Тогда вернись тем, кем ты был для меня. Его взгляд дрогнул. На миг мне показалось, что он что-то скажет. Что-то важное. Но он промолчал. Лишь взял мою ладонь — как тогда, в Венеции, когда всё было новым, странным, и слишком ярким — и поцеловал её. Долгим, внимательным поцелуем. И вышел. Дверь за ним закрылась почти беззвучно. Огонь в камине треснул чуть громче, чем прежде. И в комнате стало ощутимо тише. Я стояла с кружкой в руках, и тепло от неё уже почти ушло. Он не попрощался. Но я знала — он услышал. И, как всегда, вернётся. ♫ ♫ ♫ Прошло два дня. Замок без Люка стал странным. Не пустым — совсем нет. В нём кипела жизнь, слышались шорохи и стук шагов, как всегда, на рассвете вспыхивали свечи, отовсюду доносился запах пряностей и хвои, гулкие залы обвивали низкие голоса и шелест платьев. И всё же — он будто бы стал не моим. Он остался прежним, но тишина в нём изменилась. Она больше не обволакивала — она давила. Тишина без него была глухой, как снег, что падает густо и незаметно, заглушая даже мысли. Я просыпалась рано, когда над замком ещё висела сизая, чуть голубоватая мгла. Январское утро не рождалось — оно выдыхалось тяжело, как больной зверь: с хрипом, с тусклым светом сквозь голые ветви, с инеем на внутренней стороне окон. Воздух в спальне был свеж, но не зябкий — камины разжигали рано. Эдда заботливо приносила подогретую воду, а я лишь кивала и прятала лицо в руки. Мне не хотелось говорить. Во второе утро я всё же выбралась в сад. Снег скрипел под ногами. Он лежал плотным слоем, скрывая всё: тропинки, цветники, пруд — он будто поглощал саму геометрию сада. Ветки яблонь гнулись под тяжестью инея, похожего на стеклянные кружева. Где-то в вышине каркнула ворона — одиноко и зловеще, как будто ей здесь тоже было слишком тихо. Я шла без цели. Просто двигалась. Проходила мимо статуй, покрытых тонким слоем инея, будто каждая из них тоже застывала от одиночества. В глубине парка я заметила садовника — он ворошил снег граблями, будто пытался убедить себя, что сад ещё дышит. Он увидел меня, замер, поклонился — и сразу опустил глаза, будто боялся смутить меня своим присутствием. Я кивнула. И пошла дальше. Позже я заглянула в библиотеку. Полки, как стражи, взирали на меня сверху вниз. Я выбрала одну из старинных хроник — пергамент пах пылью и ладаном, буквы плясали, вычурные, с завитками, и приходилось читать вслух, чтобы понять смысл. Эхо моих слов отражалось от сводов, и мне казалось, что замок прислушивается. Что он — живая оболочка, и ему тоже... одиноко. Я откинулась на спинку кресла, завернувшись в плед, и, закрыв глаза, представила, как Люк сидел тут. Где именно — не знаю. Но я почти чувствовала его: скрещённые ноги, тонкие пальцы на страницах, чуть нахмуренные брови. Ему шли свечи. Их свет был как будто соткан для его кожи. Мне стало хуже. Слуги в коридорах вздрагивали, когда я к ним обращалась. Будто забыли, что я умею говорить. Или что мне вообще можно. Они по-прежнему смотрели на меня, как на фарфоровую куклу в золотой клетке. Слишком хрупкую. Слишком чужую. Это было невыносимо. Я решила это прекратить. ♫ ♫ ♫ — Марта! — позвала я утром, распахнув двери на кухню. Тепло и аромат дарили удар в лицо — тесто, мёд, копчёности, травы. — Сегодня вы покажете мне, как готовите ваш ягодный пирог. Мне надоело быть бесполезной. Повариха, пухленькая, лет 45-50, с красными щеками, в тот момент держала кувшин с молоком и чуть его не выронила. — М-миледи?.. — Я не отравлюсь мукой, обещаю, — усмехнулась я. — И не превращусь в золу, даже если прислонюсь к плите. Марта открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла. И, в конце концов, рассмеялась. Так, будто этот смех прорвал плотину — сразу следом прыснула молодая служанка, затем кто-то уронил ложку, а я почувствовала, как оттаивает что-то внутри. К обеду я вся была в муке и смеялась вместе с ними, ловя разбегающиеся ягоды, пряча ладони в тёплом тесте и слушая байки про то, как Люк терпеть не может чернику. — Вот такую рожу корчит, — Марта гримасничала, — будто его еретиком назвали прямо за столом. — А я как раз добавила в тесто черничный сок, — шепнула я с заговорщицкой улыбкой. — Посмотрим, что скажет в следующий раз. Пирог получился с хрустящей корочкой и мягкой, почти тёплой серединкой, и пах он как дом. Не этот, не замок — а как воспоминание о детстве. Слуги начали оживать. Я рассказывала истории — как однажды забралась на башню замка отца, и не могла спуститься, потому что испугалась вороны. Как спряталась в бочке с яблоками, и мама три часа не могла меня найти. Как в день коронации мамы чуть не уснула посреди зала, потому что накануне не спала вместе с ней от волнения. Грета, юная служанка с тонкими пальцами, почти неслышно попросила: — Миледи, вы ведь умеете играть на фортепиано... Вы бы... не сыграли вечером? Я с детства мечтаю научиться. Мой отец делал деревянные флейты. Но мне всегда хотелось... чтобы пальцы танцевали по клавишам. Я улыбнулась ей — искренне, как будто наконец нашла союзницу. — Конечно сыграю. Но только если ты сыграешь мне что-нибудь на флейте. Договор? Она покраснела, но закивала с таким энтузиазмом, что даже Марта хмыкнула от умиления. Мелисса, та, что приносила травы и знала каждую ягоду в округе, рассказала, что её бабка была целительницей. Они жили в соседней деревне. Теперь, когда зима заперла дороги, она сушит листья и коренья в подвале замка. У неё было удивительно точное чувство запахов — она сразу поняла, какие из ягод я разминала в тесто, и была в восторге от моей смеси. Я пообещала, что как только подтает снег, мы вместе соберём землянику. Позже я узнала, что Мелиссу, Грету и Эдду Люк нанял всего за неделю до моего приезда. Он сам искал девушек, чтобы мне не было скучно. Чтобы у меня была компания. Чтобы я не чувствовала себя одинокой в этом диком, глухом лесу. Это... тронуло меня до глубины. Он не сказал ни слова. Ни жестом, ни взглядом не выдал, что заботился настолько. И всё же — я чувствовала его руку в каждом дне. В том, как заботливо был подобран мой гардероб. В том, как мягко загнуты перила лестниц. В тишине — даже в ней была его забота. Когда вечером я села у камина и начала играть, служанки собрались в углу зала, шепча и улыбаясь. Я сыграла медленную, зимнюю пьесу — как будто снег ложился на крышу, на плечи, на прошлое. Я чувствовала себя почти счастливой. До третьего дня. ♫ ♫ ♫ Это было после полудня. Один из тех ленивых, хрупких зимних дней, когда метель за окнами слабо напоминает тебе, что мир всё ещё жив, хоть и будто затаил дыхание. Я сидела в гостиной у рояля — в шерстяном тёплом платье цвета сливок, с пледом, накинутым на плечи, с чашкой остывшего чая на столике и нотами, разложенными передо мной. Вокруг было тихо. Почти слишком. Только слабый треск камина да редкие стоны ветра в трубах. Я медленно листала сборник сонат — пальцы ещё не коснулись клавиш. Игра в эти дни стала для меня не развлечением, а якорем. Звук, за который можно уцепиться, когда в голове слишком громко. И вдруг — Дверь распахнулась. Не со скрипом. Не тяжело. Почти театрально — плавно, с мягким щелчком замка и лёгким дуновением холода из коридора. Я подняла голову. И увидела её. Агата. Та самая женщина с балкона на приёме. Та, что смотрела на Люка, как на собственность. Высокая, как хищная тень, выточенная из дорогого греха. В темно-красном платье с таким декольте, будто оно было сшито на спор с богами морали. Ткань искрилась при свете, будто соткана из вина и крови. Волосы цвета платины — идеальный блеск, собраны в высокую гладкую причёску. Ни одной выбившейся пряди. Губы — тёмно-алыe, почти готические. И улыбка. Такая, как у змеи, заползшей в чью-то постель. — Надеюсь, я не потревожила, — её голос был обволакивающе вкрадчив. Ласковый, как яд на кончике кинжала. — О, как здесь уютно. Я поднялась, инстинктивно, слишком резко. Пальцы похолодели, как будто она вошла не в комнату, а в мою кровь. Эдда, у двери, которая провожала ее сюда слегка поклонилась и скрылась за углом. — Прошу, проходите, — я сохранила лицо. Спокойствие. Покой. Я была дочерью короля. Я должна была помнить об этом. — Хотя, кажется, предупреждений о визите не было. — Иногда воспоминания стучатся в дом без приглашения, — отозвалась она, проходя мимо меня. Не дожидаясь ни приглашения, ни одобрения, опустилась в кресло у камина, как хозяйка, вернувшаяся в свои покои. — Надеюсь, ты не возражаешь. Я молчала. Напряжение в груди сжималось в плотный узел. Я села напротив. Ноги, будто налитые свинцом, руки прижаты к коленям. — Люк, конечно, всегда любил играть в благородство, — она скользнула взглядом по нотам на рояле. — Он даже меня пытался убедить, что никогда не будет привязываться к человеку. Я не шелохнулась. Только моргнула. Медленно. Она посмотрела на меня долгим, тягучим взглядом. В нём было всё: жалость, превосходство, память. — А теперь вот ты. Его новая маленькая игрушка. — Я его жена, — спокойно произнесла я, не опуская глаз. — Если вы хотели просто оскорбить меня, вы зря потратили дорогу. — М-м… — Агата склонила голову, как птица, разглядывающая блестящую кость. — И всё же, интересно, знаешь ли ты, сколько у него было таких, как ты, до этого? Он ведь не сразу стал таким благородным. Когда-то он был настоящим охотником. И не только за кровью. Холод полз по спине. Я не позволила ни одному мускулу дрогнуть. Но внутри — внутри что-то зазвенело. Как тонкое стекло под давлением. — Все мы имели прошлое, Агата. Даже вы, — я склонила голову. — Или вы пришли, чтобы вернуть себе то, что потеряли? Её глаза вспыхнули — едва заметно. Никакой боли. Только раздражение. Я задела её. Легко, но точно. — Я пришла, чтобы убедиться, — она встала. — Что ты хоть немного понимаешь, с кем связалась. Люк может быть ласковым… но это пелена. Не забывай — он не человек. И он никогда не будет им. — А вы, похоже, забыли, что я — дочь короля, — произнесла я тише, но твёрже. — И мне не нужно быть бессмертной, чтобы знать, как вести себя достойно. Она остановилась. В комнате стало особенно тихо — как в секунду перед падением льда. Агата прищурилась. Её взгляд соскользнул с меня на пылающее полено в камине, затем снова на меня. И потом… она усмехнулась. Не громко. Но хищно. — Хм. Может, ты и правда ему подходишь. И вышла. Просто так, как и вошла — не обернувшись, не попрощавшись, не оставив за собой ни запаха духов, ни следов. Я осталась сидеть. Всё было на месте: рояль, ноты, огонь в камине, чашка на столике. И всё казалось не тем. Пальцы коснулись клавиш — но я не нажала ни одной. Они были холодными. Как будто Агата унесла с собой тепло. Игрушка. Не человек. Пелена. Я не верила ей. Не хотела. Не могла. Но её слова впились. Как иглы. Они не ранили. Но остались. Под кожей. Я вспомнила, как Люк избегает разговоров о прошлом. Как уходит взглядом. Как молчит, когда я спрашиваю. Он никогда не рассказывал. Никогда. И теперь его прошлое пришло в мой дом само. Вошло в него на каблуках, с красными губами, ледяной улыбкой — и с тем знанием, которого у меня нет. У меня сжалось горло. Я поднялась — резко, будто сбрасывая чары — и подошла к окну. Снег падал за стеклом лениво, как пепел с неба. Я видела своё отражение в оконном стекле. Лицо — бледное, как воск. Глаза — напряжённые. Если она врала… Зачем тогда её слова так остались во мне?