Там, где солнце встретилось с тенью.

☾ ☾ ☾ ________________________________________________ «Если ты решил жить среди волков, не удивляйся, когда один из них укусит за горло. Но ты можешь стать тем, кого они боятся глотать.» — из речи Альфарда Морна в на встрече Совета ________________________________________________ ЛЮК. Венеция дышала солью и дымом. Зимнее утро лежало тяжёлым покрывалом над лагуной, и даже башни Совета, вздымающиеся к небу, казались сегодня чуть ниже. Как будто сам город знал: сегодня собираются те, кто носит на плечах древнюю власть. Я не любил эти собрания. Не за скуку, нет — здесь скуки не бывало. А за лицемерие, скрытое под масками ледяной вежливости. Но являться было необходимо. Каэлий Морвен, старейшина всех кланов, сидел во главе круглого стола из мрамора. Его глаза, всегда мутные, сегодня казались совсем лишёнными света. Он говорил медленно, с паузами, будто сам был ветром, гуляющим среди руин. Рядом — его советник, Альфард Морн. Слишком прям, чтобы не раздражать. Слишком проницателен, чтобы ему доверяли. По кругу — мы. Семеро. Лорды кланов. Я — пятый по счёту, но давно уже перешагнул по силе многих из тех, кто сидел выше. Мой взгляд пересёкся с Эдрианом. Он, как всегда, стоял чуть за моей спиной, не как прислужник — как человек, к которому я, сам того не замечая, прислушивался чаще, чем к другим. Я размышлял о том, не предложить ли его на ранг Советника. Он вырос. От моей тени давно осталась только форма — внутри он стал сам. И, что важнее, остался верным. Эдриан выглядел безупречно: строгий тёмный камзол, волосы уложены, лицо — маска тонкой иронии. Он склонил голову чуть ниже, чем требовалось этикетом, и я понял, что он что-то хочет сказать — но позже, вне этих стен. Темы встречи текли одна за другой: — нападения оборотней на восточных границах, — исчезновение ведьм в северных болотах, — моряки, отправленные на запад — в Море Теней — не вернулись, лишь обломки их судов прибило к скалам. — Возможно, мы недооценили чудовищ, обитающих там, — произнес Альфард. — Или же они вовсе не чудовища. Каэлий лишь хмыкнул. — Всё, что выходит из Тени, когда-нибудь станет её частью. Я задумчиво вёл пальцем по холодному камню подлокотника. Где-то внутри шевельнулось старое предчувствие. Что-то грядёт. И это будет не снаружи. Это будет изнутри. Из окружения отсутствовал один голос. Агата. Я отметил её отсутствие вскользь. Она всегда появлялась на этих собраниях — слишком умела лстить и тонкую провокацию, чтобы упустить возможность напомнить о себе. Но не сегодня. Я не придал значения. Тогда ещё — нет. Когда мы, наконец, вышли из Зала Теней, Венеция уже начинала золотиться в свете послеобеденного солнца. Каналы медленно светились, как вены под кожей. Эдриан молчал, пока мы не свернули в сторону канала, где ждали наши гондолы. — Я должен показать тебе кое-что, — сказал он негромко. — Лучше не откладывать. — Что-то срочное? — Я повернулся к нему. — Крепость в Далессандре. — Что с ней? — Новообращённые. Клан ропщет. Очень громко. — Из-за запрета на нападения в Адарлании? — И не только. Один из них... сказал нечто. О твоей супруге. Я остановился. — Слова были… грязные. Но суть сводится к тому, что твоя “смертная сучка” мешает им питаться, как раньше, — протянул он в своем привычном беспечном тоне. Он выдержал паузу. — Я знаю, откуда пошло. Агата. Они всё ещё вращаются в её кругу и.. — он поморщился — в ее ложе, кажется тоже. Она кормила их своим ядом — годами, с тех пор как ты ушёл. Это то, что осталось. Кровь во мне остыла. Хищный, глубокий гнев поднимался в груди медленно, точно ртуть в тонком стеклянном столбе. — Мы идём сейчас. ☾ ☾ ☾ Крепость в Далессандре встретила нас запахом серебра и холодного пепла. Мои вампиры — те, кого я вырастил, собрал, создал — столпились в зале ожидания. На них были маски уважения, но я чувствовал: под ними гниёт недовольство. Некоторые из них не были здесь, когда я принёс свои законы. Они — жадные, новые, избалованные, не знавшие иного кроме жажды. Я дал им приют. Имя. Безопасность. А теперь они кусают руку, что кормит. — Который? — спросил я у Эдриана, который шел позади. — Лекс. Новообращённый, три месяца назад. Когда я вошёл, Лекс сидел, развалившись, как в трактире. Тёмные волосы, наглый взгляд, голос, пропитанный ядким сарказмом. Он даже не поднялся. — Говорят, ты недоволен. — Я лишь говорю то, что думают все, — огрызнулся он. — Мы вампиры. Мы охотники. А не домашние псы при королевском дворе. Он ухмыльнулся. — Всё ради твоей смертной сучки, да? Твоей маленькой игрушки, которая спит в золотых простынях, пока мы жрём заплесневелую кровь? Комната застыла. Я подошёл к нему. Медленно. Каждый шаг — как удар сердца. — Повтори. Он улыбнулся шире, будто ещё не понял. — Что? То, что смертная сучка командует теперь нами? Моё дыхание стало ровным. Губы даже не дрогнули. Но тени вокруг меня сдвинулись. Я схватил его за горло и поднял, как куклу. Его глаза расширились, ноги забились в воздухе, пальцы царапали мою руку. — Я — дал тебе имя. Моя речь стала льдом. — Я — дал тебе кровь. Он захрипел. — И я — заберу всё это. За то, что ты осмелился. Огонь внутри не кричал. Он пел. В каждом слове было обещание смерти. В каждом вдохе — вековая ярость. — Люк, — голос Эдриана, тихий, твёрдый, — достаточно. Я слышал. Я не хотел. Я — почти не отпустил. Но потом, спустя несколько секунд, всё же разжал пальцы. Лекс упал на пол, кашляя кровью, глаза вылезали из орбит, но он молчал. Все молчали. Я повернулся к залу. — Слушайте меня, и запоминайте. Мой голос гулко отразился от каменных стен. — Адарлания под моей защитой. Моя супруга — ваша госпожа. Вы можете пить кровь, которую я вам даю, или утонуть в собственной. Выбор — очевиден. Пауза. — И если кто-то из вас ещё раз назовёт её подобным словом — я сделаю из его сердца чашу. И напою ею всех остальных. Никто не спорил. ☾ ☾ ☾ Я должен был вернуться ещё два дня назад. И если бы всё шло по плану, я бы сейчас сидел в кресле рядом с её роялем, наблюдая, как лунный свет скользит по изгибам её щёк, а тонкие пальцы играют что-то наивно-меланхоличное. Я бы не стал говорить. Просто слушал бы. Впитывал. Дышал ею. Но я вернулся позже. И вернулся другим. Потому что мой чёртов клан, на который я — по глупости — надеялся, устроил спектакль, достойный худших страниц нашей истории. Мне всё ещё трудно сдержать ту красную ярость, что поднимается при воспоминании о словах Лекса. О том, что он позволил себе сказать об Аделин. О моей жене. О моей избранной. О той, чья душа чище, чем всё, что осталось от нас, от бессмертных. О той, что — несмотря ни на что — умеет смотреть в глаза даже чудовищам. Я был вымотан. До костей, до мыслей, до самой души. Но держался. Потому что знал: дома меня ждёт она. Я думал о ней каждую ночь, когда сидел под гулкими готическими арками зала Совета. Пока двое древних спорили о крови, как о выдержанном вине, я мысленно был здесь. В её мире. Я вспоминал, как она замирает, прежде чем ударить по клавишам. Как склонившись над нотами, нахмуривает брови. Как смотрит на меня, не зная, вижу ли я. И только это — только она — удерживала меня от убийства. Я не вернулся с пустыми руками. Внутри внутреннего кармана пальто — коробочка, обтянутая тёмно-синей кожей. В ней — серебряный гребень, тонкой работы, с резными лепестками лотоса и вставкой из нефрита. Он напомнил мне её глаза. Не когда она смотрит — а когда улыбается. Я хотел подарить его без повода. Без драм. Просто потому, что хочу. ☾ ☾ ☾ Я телепортировался не в замок. Как всегда — в сад, на границе леса, под снежной вязью обнажённых деревьев. Здесь пахло хвойным морозом, ночной прохладой, старой древесиной и снегом. Снег лёг тихо, пушистым слоем на голые ветви. Он скрипел под моими шагами, но мягко — как будто сам сад признавал меня. Всё было так же. Почти. Почти. Я не сделал и пары шагов, как почувствовал. Резкий, сладко-горький запах, будто ядовитый цветок, сорванный в полночь. Он вонзился в обоняние, как лезвие. Его невозможно было спутать. Он был частью прошлого. Ошибкой. Остатком чего-то, что давно должно было исчезнуть. Агата. Мир вокруг сразу потускнел. Снег стал серым. Ветер — жёстким. Воздух — вязким, как кровь на холодном металле. Она была здесь. Совсем недавно. В моём саду. В моём замке. В доме, где живёт моя пара. И всё во мне застонало, заскрежетало, выло — от ярости, от тревоги, от страха. Не из-за Агаты. Из-за нее. Из-за того, что она могла сказать. Что могла сделать. Я вошёл в замок. Коридор был тих. Только огни в канделябрах мерцали — будто знали. Тени на мраморе плясали, как привидения воспоминаний. Огонь в камине в дальней комнате потрескивал лениво, но мне он показался угрожающим. Каждый шаг гремел не звуком, а тревогой. Нить, что связывала нас, звенела — невыносимо тонко, как струна, натянутая до предела. Я чувствовал её. Где она. Как она. В каком состоянии её дыхание. В каком тембре — её мысли. Я поднимался по лестнице, и запах становился всё сильнее. Сладкий яд Агаты впитался в ковры, в занавеси, в воздух. И он был в её комнате. В комнате, которую я создал для неё — для моей солнечной девочки, которая теперь живёт среди вечной зимы, но сама умеет быть весной. Я открыл дверь. Она сидела у рояля, в мягком, кремовом платье с длинными рукавами, укрытая светом от огня в камине. Волосы — свободной волной спадали на плечи. Пальцы зависли над клавишами, но не касались их. Она просто сидела. Прямая. Безмолвная. Она знала. Почувствовала меня, ещё до того, как я появился. Как я шагнул в коридор. Мы оба почувствовали. — Я вернулся, — сказал я тихо. И это было почти молитвой. Она подняла голову. Её глаза… Зелёные, как лес в середине лета, были немного насторожены. Словно кто-то вбросил в них каплю холода. И это убило меня. — Ты… задержался, — сказала она. Без укора. Просто факт. — Были обстоятельства, — шагнул ближе. — Ты знаешь, я бы не стал… — Конечно, — перебила она с кивком. — Я понимаю. Но голос стал другим. Чуть тоньше. Чуть тише. В нём больше не было того безусловного, тёплого принятия. Что-то ушло. Или спряталось. Я достал коробочку. Протянул. Она взяла — осторожно. Словно боялась того, что внутри. Не открыла. — Ты не рада? — спросил я. — Я… устала, — тихо ответила она. — Просто… за эти дни было много всего. Я прищурился. Чувство под кожей начало ползти — гнилое, едкое. Словно в моей крепости появилась щель. — Аделин, — произнёс я чуть громче. — Кто был здесь? — Что? — она вздрогнула. — Никто. Только слуги. — Не лги мне. Пауза. Слишком долгая. Слишком многозначительная. — Я не… — Агата была здесь, — прошипел я. — Я чувствую её. Повсюду. Она сидела в твоём кресле. Говорила с тобой. Была близко. Без моего разрешения. Без предупреждения. В моём доме. Она отвела взгляд. Лицо стало холодным. Закрытым. Принцессой снова стала — не девочкой, что начинала прятаться в моем присутствии от бурь. — Я не хотела, чтобы ты знал, — сказала она наконец. — Почему? — Потому что… я не знала, как ты отреагируешь. — Как я отреагирую?! — сорвался я. — Ты должна была сразу сказать. Написать. Послать гонца. — Чтобы ты бросился в бешенство? Или замкнулся, как в тот раз? — Она не имела права! — А я? — её голос стал острым. — Я имею право знать, кто она? Что она тебе значила? Вот оно. Сердце раны. Я замер. — Я видела, как она смотрела на тебя… — прошептала она. — И она сказала, что вы были вместе. Что ты…не только пил у нее кровь. — Это ложь, — я шагнул ближе, — это.. не то, что ты думаешь. — Но ты молчал. Всегда молчишь, когда дело касается прошлого. А прошлое — это тьма, Люк. И я всё время… старалась не бояться этой тьмы. А потом она пришла. И вытащила из неё что-то, что ты прятал. — Я не прятал. Я хотел, чтобы ты знала меня сейчас. Не чудовище, которым я был. Я охотился, да. Я убивал. Но я никогда… никогда не играл с сердцами. И все это было задолго до тебя. Она снова села, уронив взгляд в пол. Пальцы сцеплены на коленях. Дрожат. — И всё же… она оставила во мне сомнение. И я не знаю, как вычеркнуть это. Как вернуть то доверие, что было до неё. Я опустился перед ней на колени. Взял её ладони в свои. Теплые. Тонкие. Дорогие. — Я не могу без тебя, Аделин. Даже дышать. Я держался только потому, что знал — ты ждёшь. А теперь не знаю, остался ли у меня дом. Она посмотрела на меня. Впервые — по-настоящему. И в её взгляде было всё: любовь, обида, страх, память, — и тот страшный, ранящий вопрос, который она не решалась задать. — Я не могу… — прошептала она. — Я не смогу жить с тобой, если не буду знать, что ты всегда скажешь правду. Я закрыл глаза. — Прости меня. За то, что не защитил. Что позволил призраку коснуться тебя. Но всё, что осталось во мне живого — принадлежит тебе. Она смотрела. Молча. А потом медленно поднялась. И вышла. Без крика. Без слёз. Без двери, захлопнутой в гневе. Просто ушла. Я остался один. В комнате, где всё ещё звучали ноты несостоявшейся мелодии. Где висел запах серебра, пепла и её боли. А за окном медленно шёл снег. И впервые за долгие десятилетия я понял, что такое настоящая боль. Не голод. Не ярость. Потеря.