Там, где солнце встретилось с тенью.

♫ ♫ ♫ ________________________________________________ — В сторону луны — только по краю. Никогда не шагай в полосу света. Там тебя могут увидеть. Из писем Селесты к брату, герцогу Ардинскому. ________________________________________________ АДЕЛИН. Я почувствовала это сразу, как только вышла из той комнаты. Он исчез. Не оставил ни звука, ни слова, ни взгляда — просто ушёл. Растворился, будто и не было. Будто меня тоже не было. В коридоре было прохладно. Каменные стены хранили вечернюю стужу, несмотря на утренние лучи, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые окна. За витражами с гербами — лес, утопающий в тумане. Всё словно замерло: не шелестели листья, не звенели птицы. Только стражи внизу тихо переговаривались у ворот. Я стояла под этим стеклом, и сердце моё было пусто. Ну и пусть. Пусть идёт. Куда хочет, с кем хочет. У него есть выбор. Всегда был. Красивые. Идеальные. С глазами, полными ночи. С губами, полными яда. Его подруги. Его... равные. А я? Я — смертная. С кожей, покрывающей синяки. С руками, дрожащими от ветра. С сердцем, которое бьётся от каждого взгляда, будто оно — птица в клетке. Пусть идёт. Пусть. Идёт. ♫ ♫ ♫ Всю ночь я пыталась отвлечь себя — разговорами со служанками. Тихими, добрыми, чуть сдержанными в начале. Я спустилась на кухню, босиком, в ночной рубашке, с накинутым на плечи пледом. Там, внизу, среди теплоты очага и запахов хлеба, трава и сдобы, было легче дышать. Марта, старая кухарка с серебристыми волосами и выцветшими глазами, тихо кивнула мне и только спросила, не холодно ли мне. — Немного, — прошептала я, присаживаясь у огня. — Но это лучше, чем наверху. Грета — та, что любит музыку и просила как-то сыграть ей на рояле — поставила передо мной кружку горячего молока с мёдом. Я обхватила её ладонями, словно боялась, что замёрзну совсем. — Вы не должны быть здесь, миледи, — сказала Мелисса. Она прятала лицо за косой, но я помнила, как она рассказывала о травах и показывала мне сушёную лаванду. — Почему? — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал тепло. — Здесь уютно. И вы со мной говорите. Это редкость. — Но это... недостойно принцессы, — пробормотала она. — А я не люблю слово «достойно», — сказала я. — Особенно если оно отдаляет нас друг от друга. Я всего лишь человек. Как и вы. Молчание. А потом — короткий смешок. Грета первая. Потом Марта. Потом и Мелисса. Я рассказывала им, как сбегала ночью на кухню, ещё в дворце отца. Как воровала яблоки с пирога, пока повариха спала. Как однажды переоделась служанкой, чтобы выбраться в город с Селинией, и попала на деревенскую ярмарку. Мы смеялись. Смех был неровным, усталым, но искренним. Кто-то назвал меня по имени. Просто Аделин. Без титула. И я почувствовала, как что-то сжалось в груди — от тепла, от близости, от этого простого слова. Мы сидели рядом. Я слушала их истории: о детях, о потерянных сёстрах, о снежной буре, в которой однажды застряла Марта по дороге в деревню. Но Эдды не было. Эдды — той, что помогала мне одеваться, с которой я обсуждала ткани и узоры, которая мечтала стать швеёй. Моей первой подруги в этом замке. Я подумала, что, наверное, спит. Или ушла по делам. Не заметила, как Мелисса задумалась и отвела глаза. Как Грета сжала губы и в ее глазах блеснули слезы. Не придала значения. Я была слишком занята тем, чтобы не чувствовать. ♫ ♫ ♫ К утру стало тише. Снег начал ложиться на крыши. За окнами темнело, несмотря на раннее время, — завихрения серого, цвета пепла и молока. Ветер подвывал в зубчатых проёмах башни. И тогда я почувствовала его возвращение. Не шаги. Не шум. Не голос. Что-то другое. Как будто внутри — в самой глубокой, тонкой точке, где сердце сливается с чем-то большим — что-то натянулось. Канат. Тонкий, но прочный. Между мной и ним. Связь. Связь мэйтов. Наверное, это и есть то, о чём он говорил. Но вместе с этой тягой пришёл... запах. Беладонна. И сладость. Приторная, липкая, тянущаяся по воздуху, как шёлк, пропитанный ядом. Он был на нём. Словно она дотронулась до него. Словно он... дотронулся до неё. Агата. Я не хотела запоминать это. Не хотела знать. Но разум запомнил. Запах врезался в память, как кинжал в дерево. Он был у неё? Потому что я держу дистанцию? Потому что я не бросилась в его объятия после брака, как, наверное, должна была? Потому что мы... не спим вместе, и он устал ждать? Потому что я — не ледяная королева, не женщина-вампир с глазами из мрака и кожей из мрамора? А просто… девочка, что боится его боли, боится себя рядом с ним? Он пошёл к ней? Просто так. Ради... облегчения? Я сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Смотрела на сад — засыпающий, пустой, будто стерильный. Даже тени казались безжизненными. Я не заплакала. Слёзы не шли. Только внутри — пустота. Когда боль стала сильнее, чем страх, я встала. Я пошла в другое крыло. Туда, где не было его запаха. Где не было ничего от него. Ни пальто, ни книги, ни рояля, ни даже следа его взгляда. Туда, где можно было дышать. И хоть я всё ещё чувствовала этот натянутый канат между нами, как будто он держал моё сердце в руке, я старалась не смотреть в ту сторону. Потому что если бы посмотрела — пошла бы. А я не могла. Не сейчас. Не с этим запахом на нём. ♫ ♫ ♫ Следующее утро проскользнуло тихо, словно стараясь не потревожить ни меня, ни дом, который теперь казался слишком большим и чужим. Я проснулась поздно — свет просачивался через узкие шторы, мягкий и рассеянный, как шёпот забытого сна. Вздохнула глубоко, чувствуя в груди тяжесть, словно там поселилась осенняя туча, неспешно собирающая дождь. Взглянула на своё отражение в зеркале: волосы, собранные в простой узел сиреневой ленты, нежно ложились на шею. Сиреневое платье было лёгким, словно обернутое в утренний воздух — не для кого-то, а для себя, чтобы хоть как-то уравновесить боль и хаос внутри. Хочу чувствовать себя в порядке. Хочу притворяться, что не думаю. Что не болит. Я спустилась в столовую уже ближе к вечеру — это был наш новый ритуал, который длился уже много месяцев. Обычно он всегда появлялся здесь раньше меня, тихо занимал свой привычный стул в конце длинного стола. Он редко ел, но был. Просто сидел и смотрел, иногда говорил, иногда молчал. Но всегда был. Сегодня — его не было. Пустой стул напротив. Как и вчера. Скатерть без единой морщинки, серебряные приборы ярко блестели в приглушённом свете свечей, но его не было. Сердце сжалось, словно в ладони сжимают ледяной комок. Разве можно привыкнуть к человеку так быстро? К пустоте, что оставляет его отсутствие? Я села во главе стола, выпрямилась, как учили во дворце. Каждый жест, каждая поза — учтивость и достоинство, которые должны были скрыть дрожь внутри. Служанка осторожно поставила передо мной тарелку с тёплым супом. Я улыбнулась, тихо поблагодарила, но еда казалась бумажной — безвкусной и бессмысленной. Ложка скользила по тарелке, а взгляд невольно устремился к окну — за стеклом ветви деревьев едва заметно колыхались под лёгким вечерним ветром, словно шёпот старых друзей, рассказывающих свои истории. Перевела взгляд на противоположный конец стола. Пусто. В первый раз, когда он предложил ужинать вместе здесь, я сама настояла на том, чтобы сидеть далеко. Тогда я боялась его — чужого, загадочного, опасного. А сейчас… Всё, что мы так осторожно строили — от первых робких взглядов, тёплых диалогов, прогулок под дождём и молчаливых вечеров у рояля — растворилось. Исчезло в густой тени сомнений и измен. Из-за неё. Агаты. Я никогда не была человеком, который держит злобу или ненависть. Ни к злым, ни к завистливым, ни к глупым. Но эта женщина… она разбила то, что мы создавали, словно хрупкое стекло. Вдруг — шаги. Тихие, но властные, знакомые. Я знала их. Узнала бы среди тысячи. Моё сердце рванулось в груди, как птица в ловушке. Но я не обернулась. Сидела прямо, неподвижно. Ни капли радости, ни боли. Ни намёка на то, что важен для меня. Я услышала, как он остановился. Секунда. Другая. Затем шаги приблизились. Он встал напротив. Молча. Я не подняла головы. Смотрела в тарелку. — Аделин. Его голос был тише обычного. Глубокий и тёплый, но сдержанный, будто бы спрятанный под слоем льда. — Ты не пришёл к ужину, — ответила я спокойно. — Я думала, ты снова уехал. Или был занят. — Мне жаль. Задержался. Я хотел быть здесь. — Знаю, — тихо. — Просто не получилось. Ничего страшного. Пауза затянулась, как паутина, простирающаяся между нами. — Я… — начал он и вдруг замолчал. — Я не был в Венеции. Я наконец подняла глаза на него. Серые, красивые, уставшие. Беспокойные. И с этим запахом. Я не спросила. Не могла. Потому что если он скажет, что был у неё… я не знаю, как после этого дышать. Он продолжил, словно читая мои мысли: — Я был у Агаты. Слова упали в тишину, холодные, как ледяные капли дождя. — Я знаю, — прошептала я. — Тогда ты знаешь, что я был там… не ради того, что ты подумала. Я снова уставилась в тарелку. — Ты пахнешь ею, — вырвалось невольно. Я не хотела, но ревность жгла меня изнутри. Он закрыл глаза. — Я пошёл, чтобы предупредить. Чтобы она больше не смела приближаться к тебе. — Я пообещал… — голос дрогнул, — я никогда не позволю никому сделать тебе больно. Даже если это из-за меня. — Уже поздно, Люк, — прошептала я. — Она уже сделала. Он осторожно протянул руку через стол, боясь дотронуться. — Позволь мне всё исправить. Я… не хочу возвращаться в начало. Не хочу, чтобы ты отстранялась. Чтобы боялась. Я посмотрела на его руку. Не взяла её, но и не отвернулась. — Я не боюсь, Люк. Я просто… не знаю, как снова доверять. Мы сидели в тишине, двое на противоположных краях длинного стола. Между нами — целая вечность. Но он не ушёл. Остался. Наблюдая, как я, наконец, впервые за этот вечер взяла вилку в руки. ♫ ♫ ♫ Следующее утро снова было серым. Без снега, но туманное. Такое же, как вчера. Такое же, как внутри меня. Небо затянуто молочной пеленой, прохладный свет скользил по полированным плитам коридора, и в окнах отражались беспокойные ветви деревьев. Замок дышал тишиной. Но не той уютной — а тяжёлой. Вязкой. Такой, от которой закладывает уши. Я накинула шерстяную накидку поверх тонкого платья, надела домашние туфли и вышла в коридор — просто пройтись. Подышать. Попытаться… не думать. Я всё ещё не видела Эдду. Вчера утром её не было, когда я проснулась. Вечером она не пришла зажечь свечи в моих покоях. Это была мелочь, но… Эдда никогда не забывала. Сначала я подумала, что она заболела. Потом — что, возможно, Люк дал ей задание. Но сегодня было уже утро, и снова — ни звука, ни её голосов, ни её шагов. Ни запаха её сиропных духов, которыми она всегда перебарщивала. Мелочь. Но она пахла домом. Я шла по коридору, скользя пальцами по холодной каменной стене. Пока не услышала… — …и он… он ведь мог… — всхлипы. Голоса. За тонкой дверью кладовой. Один — дрожащий. Второй — приглушённый, пытающийся успокоить. Я сразу узнала их. Грета и Мелисса. Я замерла, не сразу решаясь — ведь я не привыкла подслушивать. Но шагнула ближе. Открыла дверь. Они стояли возле ящиков с полотенцами, глаза опухшие от слёз. Обе — в своих светло-серых передниках, с белыми лентами на запястьях. Те, кого Люк лично выбрал, когда привёз с Эддой, чтобы мне было не одиноко в этом чужом замке. — Аделин! — испуганно выдохнула Мелисса, утирая слёзы. — Мы… мы не думали, что вы… — Где Эдда? — тихо, но твёрдо. Они переглянулись. Молчание. — Девочки, — я шагнула внутрь. — Я не стану кричать. Не накажу. Я просто хочу знать. Они застыли, потом Грета отвернулась, а Мелисса опустила глаза. — Она… ушла, миледи. — Куда? — Её… — Грета взяла на себя смелость. — Её уволили. Позавчера. Ночью. Мир внутри меня сжался в точку. Позавчера. Это та же ночь, когда вернулся Люк и узнал, что ко мне приходила Агата. — Кто? — Господин, — прошептала Мелисса. — Он был… очень, очень зол. Я сделала шаг ближе. — Почему? И вот тут они замялись по-настоящему. Почти испуганно. Но я не дала им шанса уйти от ответа. — Пожалуйста, скажите. Всё. Я должна знать. Они рассказали. По кусочкам. О том, как Эдда — добрая, простая, честная — просто впустила женщину, назвавшую себя подругой Люка и моей, потому что думала, что она действительно подруга. О том, как Люк пришёл, узнал… и потерял контроль. — Он был как… — Мелисса всхлипнула, — как не человек. Глаза… красные. Он… он чуть схватил её. Эдду. — Мы слышали, как она кричала, — добавила Грета. — Он чуть не швырнул стражника о стену, когда тот заступился за нее. Потом сказал, что если она не исчезнет утром, он… не ручается за себя. Я больше не слышала ничего. Только кровь в ушах. Я выбежала. Даже не поблагодарила. Сердце стучало в груди, как молот. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я неслась по лестнице, мимо гобеленов, мимо окон, мимо портретов старых вампиров, пока не добралась до двери его кабинета. Не постучала. Ворвалась. Он сидел за столом, спиной ко мне, в полумраке. Свет из окна был бледным, он чертил что-то на бумаге. — Верни её, — сказала я. Голос дрожал. Не от страха. От ярости. Он повернулся. На нём чёрная рубашка, волосы чуть растрёпаны. Взгляд усталый. Но не удивлённый. — Аделин. — Верни. Эдду. Он медленно встал. — Я не могу. — Можешь. Ты хозяин этого замка. Ты можешь всё. И ты это знаешь. — Она впустила… — Она не знала! — я почти закричала. — Неужели ты думаешь, что она хотела мне зла? Он молчал. Глаза серые. Каменные. — Я не знала, Люк, что ты… что ты способен так… — Я защищал тебя. — Ты напугал её до смерти! Их всех! Это не защита. Это жестокость! Он сделал шаг ко мне, но я отступила. — Не трогай меня. — Аделин… — Ты говоришь, что не хочешь, чтобы я боялась. А сам превращаешься в чудовище, как только я не вижу. А если бы я не узнала? Ты бы никогда не сказал? Он отвёл взгляд. — Вот и ответ, — прошептала я. Тишина между нами снова стала вечностью. Холодной, ломкой. — Я найду её, — сказал он наконец. — Я верну Эдду, если ты этого хочешь. — Это не жест доброты. Это исправление ошибки. Позднее. Слишком позднее. Я развернулась, вышла. Он не остановил. ♫ ♫ ♫ На следующий день Эдда вернулась. Бледная. Молчащая. Глаза её потемнели. Она не носила больше белую ленту - парную с девочками, символ их дружбы и дружбы со мной. Я обняла её, и она заплакала у меня на плече. А Люк... Он не пытался поговорить со мной. И я не пыталась простить. Потому что боль, которую я носила в себе — это уже не была ревность. Это было предательство. И теперь, чтобы доверять — нужно было бы воскресить ту часть меня, что он раздавил этой ночью. Но она молчала. И я — тоже.