Опрометчивый шаг.

В его наушниках громкая музыка, со стороны напоминающая шум радиотрансляции, которая сбилась с волны. Если бы Мактавиш не знал предпочтений лейтенанта, то скорее всего решил бы, что он и в правду слушает помехи уже третий час. И ведь не просыпается: лежит на краю дивана, с закинутыми на журнальный столик ногами, в подвёрнутых по щиколотку армейских штанах и безразмерной футболке с логотипом Napalm Death — какой-то настолько древней, что принт на ней пошёл трещинками. Странно видеть его… таким. Джон не привык — и вряд ли когда-то привыкнет к тому, что теперь может порой приглядывать за Саймоном так близко, почти на расстоянии вытянутой руки. Ему нравится, как лейтенант просто в определенный момент решил, что может наведаться в гости и не называть его идиотом. Сначала они смотрели новости, потом перешли на старые концерты с фестиваля Bizarre девяносто девятого — тогда Райли не упустил возможности выпить пару стаканов бурбона, а затем с кривоватой улыбкой наблюдал за тем, как какой-то пьяный солист носится по сцене с сигаретой. Он сказал: Не позволяй мне засыпать, но Мактавиш уже использовал все варианты. Он успел даже сходить в ночной супермаркет, но когда вернулся — Саймон уже спал, прикрыв рукой лицо. Отросшие светлые волосы падали на скулы, скрывали свежие синяки и мелкие шрамики от осколков. Кожа у глаз темнела от недосыпа, сомкнутые губы наоборот стали ярче — у Райли есть привычка кусать их. Джон рассматривает его аккуратно, стараясь не издать лишнего шума, хотя даже громыхающий грайндкор в ушах никак не смущает. Просто эта картина, такая редкая, казалась выдуманной. Слишком нереальной для их мира — того, где они позволили себе переступить черту рабочих отношений, хоть многого не добились. Пока они — просто неоднозначно настроенные коллеги, только вот Джону позволялось к Саймону прикасаться. Коллеги, которые иногда творят друг с другом неприличные вещи. И раз уж он просил, то нужно будить. Мактавиш оставляет несколько сигаретных пачек на краю стола и подходит к Саймону, протягивая ладонь к его голове. Чистые светлые волосы кажутся почти сияющими в блеклом свете телевизионного экрана. Пока в комнате не горит свет, лейтенант выглядит сбитым с толку и даже славным. Хорошим парнем. И это ложь. Тяжело осмелиться и тронуть — убрать волосы за ухо, разбудить, увидеть в тёмных глазах смятение, как и всегда. Джону приходится задержать дыхание, а только потом облизнуться и прогладить Райли по голове. Ничего не происходит. Саймон дёрнулся, откинув голову и хмурясь, но так и не проснулся: где-то на грани сознания Джону почудилось, — Господи, — что он вслух застонал. Мактавиш присел рядом, ощущая, как голова начинает набиваться дурными мыслями. Как приходят слишком плохие идеи, как рассудок играет за чужую команду. Убравший руку от лица Райли морщит нос, и весь внешний мир для него, вероятно, глушит музыка, яростно отбивающая ритм в чёрных беспроводных наушниках. И лишь рука Джона, касающаяся шеи, заставляет веки дрогнуть. — Ты же не так много выпил… — он шепчет самому себе, не в силах поверить, что такое прикосновение его тёплой ладони не может разбудить. Тёмные веки продолжают подрагивать, и Мактавиш закрывает уже и свои, чувствуя, как в груди всё ноет от волнения. Это нормальная реакция. Не нормальная будет позднее — когда в лицо от лейтенанта прилетит кулак и разнесёт ему нос. Но он слишком давно этого хотел. Всегда хотел, ещё тогда, когда и лица его ещё не знал. Хотел дотронуться там, где никому не позволено. Хотел ворваться в этот рот, мазнуть языком по бледным ранее губам. Сейчас всё настолько нереально, что кажется адской мукой, а не спасительной протянутой рукой судьбы. Джон держит Саймона за шею, сжимает чуть сильнее, — чёрт возьми, — и она напрягается. Кровь пульсирует под кожей, манит продолжать. Это всё — выдумка. Сон. Плохой или хороший — будет известно потом. Губы вздрагивают у чужого рта, но ложатся ровно так, как можно целовать мужчину, который может убить одной левой — по-девчачьи нежно и осторожно, почти до собачьего скулежа, рвущегося наружу. Под поцелуем рот Райли раскрывается медленно, но он всё ещё спит — или уже на грани, и это заставляет Мактавиша застыть. Он почти слышит голос солиста, когда начинает сходить с ума, когда чувствует, как ему отвечают, а на затылке уже расставляются длинные пальцы лейтенанта. Саймон сонно мычит, но прижимает его к себе, так сильно, что Джон почти валится сверху. Одно неверное движение — и оба могут оказаться на полу. Вполне реально будет разбить стеклянный стол, скатиться на паркет и начать драку. Или продолжить это. Всё заканчивается проще. Саймон отдаёт ему один наушник, и в голову сержанта врывается поток рычащего английского метала, затем звучит уже знакомый грубый голос: — Это было смело, Джонни. Чертовски смело. Он даже не меняется в лице, а просто прикрывает веки и, толкнув Мактавиша на диван, стаскивает с себя футболку. У Джона перехватывает дыхание. Он просто хотел целоваться...