Область неопознанного

Судьба — не порок, когда мелодичный треск колб на столе заменяется шуршанием пышного наряда Великой Герты. Судьба — всего лишь религиозная фанатичная вера, придуманная последователями Эона Сохранения. Судьба — то, чему ни одна из учёных не доверяет, но считает, что именно здесь, в закрытой от любопытных глаз лаборатории на нижних этажах космической станции, они должны были встретиться. — Перчатки. Сними их, — никаких просьб, это — приказ, завёрнутый в лавандовый магический шёпот. Ладони Жуань Мэй потеют. Она всегда сменяет изумруд шелковистой ткани на грубую резину, когда принимается за работу. Делает это так часто, что забывает о фарфоровой хрупкости кожи Великой — уронишь и разобьёшь. Этого допускать непозволительно, также как и обращаться с Прекрасной против её воли: любое слово и взгляд из-под пушистых ресниц воспринимается серьёзно — биолог машинально стягивает с рук неприятный латекс. Выкидывает его в сторону, не волнуясь, что одна из экспериментальных кошек в будущем может им подавиться. Глаза устремлены в точку невозврата — в богоподобный лик Эманатора Эрудиции. Вишнёвые пышные губы манят своей непорочностью, идеальной симметрией совмещая в себе всё самое лучшее. Жуань Мэй с усилием старается подавить блеклые внутри грудной клетки чувства: она не знает, что это, но совершенно точно понимает, что они — предел всех её возможностей, какие холодный разум способен контролировать. Прагматичность и логическое мышление отключаются, стоит Великой Герте издать тихое подобие недовольного цоканья. Это значит только одно — ей быстро становится скучно, что в мыслях Жуань Мэй — недопустимый результат, к какому главное исследование в виде изучения прекрасной натуры напротив прийти не может. Ошибочно полагать, что Прекрасная — одно из её исследований... Это основополагающая часть её учёной деятельности. — Я не ожидала увидеть тебя здесь, — и клонится ближе к нежной коже на шее, чтобы зафиксировать запах сидящей чутким на медовую сладость обонянием, — Несовершенство условий моего труда — больше не проблема? Вдыхает. Глубоко и пронзительно, так, что по лёгким разбегается опьяняющий аромат зеркально противоположного — идеального сочетания гениального и прекрасного. Кончиком носа Жуань Мэй рисует витиеватый узор, задевая нити, удерживающие ключи к разгадкам таинства вселенной: теплота кожи заметно контрастирует с вечной мерзлотой всего тела биолога, но это отнюдь не проблема. Великая Герта успевает лишь нетерпеливо вздохнуть — холодно-горячая текстура их взаимодействия уничтожает любую приверженность к перфекционизму как в суждениях, так и в окружающем мире. — Моего присутствия достаточно, чтобы сделать их совершенными, — учёная слегка запрокидывает голову, но ненадолго, лишь позволяя достаточно «обнюхать» себя и признать исключительность, — Иди сюда. Великая Герта — идеал. Жуань Мэй никогда не перестанет признавать это как вслух, так и мысленно. От слепого веропочитания её отделяет несколько слоёв одежды пурпурного и объемного платья, скрывающего изгибы невероятного волнения. Речной взор сталкивается с двумя пожирающими пространство квазарами вновь, и убежать, пусть этого не хотелось вовсе, больше не представляется возможным. Они не моргают — Прекрасной требуется всего несколько мгновений, прежде чем ладонями обхватить оголённые плечи и притянуть ближе, поцеловать нетерпеливо и резко. Жуань Мэй опирается о поверхность стола с обеих сторон от её бёдер и, кажется, что мизинцем задевает одну из колб, которая с неприятным хрустом катится в сторону выкинутых ранее перчаток. Исследования не лишены погрешностей, но это — волнение из разряда бытейного, обращение внимания на которое считалось бы грехоподобным. Жуань Мэй знает, что она одна из единственных двенадцати созданий во всей вселенной, кому разрешено касаться Эманатора Эрудиции. Великая Герта упоминала об этом сотни, нет, тысячи раз, лишь бы оправдать собственное влечение к лазурному берегу, запрятанному меж пересечением непоколебимой стойкости и такого приятного учёного любопытства к её персоне. Она пользуется полученной возможностью, не умея испытывать стыд за содеянное — отстраняется, изучающе скользит взглядом, а после, как из уст Великой Герты вздохом просачивается недовольство, примыкает к ней вновь. И ещё, и ещё раз, и третий, и четвёртый, и пятый, удобнее устраиваясь между ног учёной и непозволительно медленно задирая кончиками больших пальцев платье. Биолог часто забывает о том, что её человеческому организму требуется пища, но о десерте медовых губ она помнит всегда: целует и прикусывает, смакуя полученное удовольствие сквозь ширму полуприкрытых глаз, задерживает дыхание так долго, как только умеет, лишь бы Прекрасная в её руках начинала дрожать. Ещё Жуань Мэй знает, что Великая Герта до ужаса чувствительна, пусть никогда об этом и не говорит. При помощи эмпирического метода-изучения тела учёной, она пришла к очевидному выводу — Прекрасной нравится, когда с ней делают многие вещи. Например, прикусывают губу и заставляют чуть ли не задыхаться от переполняющей нежности и учтивости: привыкшая командовать всеми и всем, учёная не чувствует потребности в этом, когда рядом с ней биолог. Ногти с аккуратным лавандовым маникюром ощутимо впиваются в плечевые суставы и не собираются отпускать наряду с коленями, крепко сжавшими бёдра. Капкан схлопывается, а Великая Герта жмурится от бессилия — она хочёт больше, сразу, всегда. Ей плевать, что ещё несколько стеклянных колб и пара отчётов слетают со стола: руками она уже обхватывает шею Жуань Мэй и позволяет делать с собой всё, что только придёт на ум. — Платье... Мне его снять? — во время небольшой передышки биолог задаёт вопрос, на что получает многозначительный ответ: её бёдра крепче сжимают колени учёной. Она и не знала, что в них может быть так много силы. Особенно для той, кто поручает всю тяжёлую работу сотне куколок на побегушках. Грудная клетка Великой Герты едва заметно искрится — замочная скважина, расположенная меж складок ажурной ткани, выдаёт её с потрохами. Магическое естество беснуется, и в этом отсутствует логика — Жуань Мэй не единственная, кто распрощалась с ней в моменте интимного напряжения. Это непомерно возбуждает. Гипнотически зачарованная, биолог не сводит взгляда с невероятной аномалии минуту, а Прекрасная, кажется, успевает стушеваться. Не каждый день стоящая меж её ног и благословлённая взором Нус так долго рассматривает её грудь. — Плевать. Сделай уже что-нибудь... — никаких приказов, это — просьба, обёрнутая в желания физического начала, единственной слабости учёной. И слабости Жуань мэй — тоже. Биолог поднимает правую руку, чтобы с её помощью отодвинуть пышную ткань вниз. Грудь Великой Герты была идеальна: аккуратная и без небольшого пушапа изумительно помещающаяся в обе ладони. В этот вечер, в глубине космической станции, Жуань Мэй сравнивает себя со светлячком — невиданное свечение бездны манит её так рьяно, что противиться этому попросту невыносимо. Она позволяет учёной принять более удобное положение, чуть отодвинувшись назад и оперевшись о руки за спиной — теперь перед ней был накрыт стол самого замечательного пиршества, какой только могла приготовить Прекрасная. Для этого ей не понадобится помощь нескольких десятков кукол: она сама является главным блюдом, поданным по личному заказу Жуань Мэй, здесь и сейчас, горячая и непринужденно великолепная. — Удивительное зрелище, — рот захлёбывается слюной и она спешит занять его делом во избежании удушья. Наклошившись, биолог обводит губами ореолу возбужденного великолепия и оставляет влажный поцелуй после. Ловит застывший в воздухе тихий стон — правильные действия ласкают уши приятной мелодией блаженства. Великая Герта бывает громкой, Жуань Мэй знает об этом лучше всех и корит себя за то, что чувствует из-за этого — только её слух достоин услышанного и она не простит себя, если не заставит Прекрасную вздыхать чаще и больше. Тёплым языком биолог касается груди и смыкает губы вокруг затвердшевшего соска. Не теряет удобного момента, чтобы левой рукой обнять учёную за спину и прижать ближе, правой — сжать другуое полушарие и указательным пальцем в круговом движении вызволить ещё нескольких желанных звуков: уста Великой Герты играли лучше, чем её любимая руань, которую Жуань Мэй всегда считала идеальным музыкальным инструментом. Ошиблась. Эманатору Эрудиции стоит поспешить поздравить её с очередным просчётом. Боковым зрением биолог замечает, как замочная скважина растекается пурпуром вселенной — Жуань Мэй сделает всё, чтобы бережно выкрасть оттуда все тайны. Любопыство подводит к необратимому вновь и пальцы, до этого ласкающие грудь, поднимаются выше, чтобы коснуться завораживающего свечения, аккуратно поджать их и проникнуть вовнутрь, почти что млея от теплоты. Великая Герта дёрнется и вскинет голову — её рука быстро схватит чужой локоть, а тело инстинктивно поспешит отстраниться, в неудачном движении лишь глубже завлекая в себя. — Что ты делаешь? Убери руки, я... — и учёная сдерживает всхлип, так и оставляя фразу неоконченным обрывком мысли: зубы Жуань Мэй с лёгким нажимом обрамляют нежную кожу её груди и она учтиво вынимает пальцы из области неопознаного. С этим — разберётся позже. Биолог воспользовалась доверием ученой и её расфокусированным вниманием. И ей, как в тысячи других случаях, ни капли не стыдно. В качестве извинения она отстраняется и, улыбаясь уголками губ, прямиком на виду у Великой Герты облизывает собственный указательный палец. Вкусно. Таинственные загадки вселенной отдают вишней и медовым привкусом, как и сама Прекрасная, готовая потерять самообладание лишь по этой причине. Любопыство — опасная вещь. И она знакома с этим лучше всех остальных. — Мне стало интересно, какова ты на вкус, Герта,— Жуань Мэй проговорит шёпотом, проглотит слюну с примесью частички безграничной гениальности учёной, — Это лучшее, что я когда-либо пробовала. Видела, слышала, знала — Прекрасная лучшее, что случалось в жизни биолога. Благословление Нус тускнеет перед прерогативой быть той, кто имеет право быть рядом с Великой Гертой. Быть той, чьё сознание бултыхается в благоговеющим возбуждении перед самим воплощением великолепного. В ответ учёная прощает ей акт любопытствующей грубости: только потому, что губы Жуань Мэй целуют её под грудью и поднимаются вверх, оставляя следы мутной помады на ключицах и линии подбородка. Биолог не спрашивает разрешения — грань дозволенного была пройдена ровно в тот момент, когда пальцы коснулись неизведанного замка. Всё остальное превратилось в разумеющееся «просто потому» обязательство перед Прекрасной. Ладонь Жуань Мэй проникает под платье, предварительно разведя бёдра учёной в сторону, и игриво ноготками поддевает край чулок, оттягивает его и отпускает — Великая Герта шипит о чем-то недовольном, но все всё прекрасно понимают и осознают... Если бы происходящее в лаборатории было табуированным и невозможным, то Прекрасная не двигалась бы в сторону руки самостоятельно. Учёная ёрзает по столу и подставляется под все прикосновения: фарфоровая кожа блестит от тусклого света разноцветных ламп и влага, оставленная на ней Жуань Мэй, подчёркивает каждый изгиб идеального тела. Великая Герта — лучшее во плоти, и ей довелось осязать это в действительности. — И всё же, стоило снять платье... — безэмоциональный тон биолога мог бы испортить воцарившуюся атмосферу, но Прекрасная давно к нему привыкла, — Оно мешает. Учёная знает, что это, на самом деле, не так. Жуань Мэй беспорядочно рыскает ладонью по мягким бёдрам и оставляет розовые отметины — Великая Герта уверена на несколько миллиардов процентов, что преграды на её пути в виде платья — не более, чем побуждение к решительному действию. — Разве тебя это останавливает? — и хмыкает недалеко от её навостренного уха, давно превращая всевозможные просьбы и приказы в команду. Вопроса, в корне риторического, достаточно — Жуань Мэй срывается с цепей обыденного спокойствия, чтобы всё ещё немного влажной от собственной слюны ладонью отодвинуть край нижнего белья и накрыть внутренней стороной то место, к которому её безмерно тянуло с самого начала. Реакция Великой Герты не заставит себя долго ждать: охнув сквозь сжатые губы, она крепче прижмёт биолога к себе и почувствует, как тепло разливается по щекам и плечам. Жуань Мэй потребуется несколько движений вверх-вниз, чтобы, собрав необходимое количество смазки, войти внутрь двумя пальцами и поджать их, подушечками отыскав уязвимость учёной — та всхлипнет и в стоне-скулеже дёрнет головой, роняя с себя высокую шляпу и вместе с этим обрушивая к несчастным упавшим колбам ещё несколько таких же. Биолог будет целовать ключицы и всякий раз наблюдать за тем, как во время движения внутри замочная скважина начинает пульсировать пурпурными огнями. В особенно чутких моментах это будет достигать пика, ещё мгновение, и свет из области неопознанного обожжет грудную клетку Жуань Мэй — она решает стерпеть это во что бы то ни стало. Если ей приурочена кончина во время соития с Великой Гертой ради нахождения идеального генетического открытия, то пусть так оно и случится. Прекрасная изумительно сжимает её изнутри. Это ощущение Жуань Мэй запомнит надолго, до следующей их встречи: в лаборатории или в метафизическом особняке учёной — в любом месте и сразу везде, где только их разум потеряет контроль в угоду чувствам, о которых говорить лучше не стоит. Первопричиной вовсе не является похоть — любопытная тяга друг к другу губительна, а они готовы сгореть, лишь бы обуздать влечение. Пальцы погружаются на несколько фаланг внутрь и выходят обратно, снова и снова, пока глас Великой Герты не срывается на откровенные стоны и мольбы. Жуань Мэй не из тех, кто может отказать гениальной учёной в завершении эксперимента. Она с той же силой желает довести начатое до изумительного конца, в котором воедино сольются пути их совместных исследований. — Ты прекрасна. Великолепна, — поджимает, выводит и снова вставляет, пока Великая Герта не может связать двух слов и добавить в ответ ожидаемое «Я знаю», приправленное замашками самоуверенного эго, — Удивительна. Биологу на руку «молчание», в котором невозможно разобрать, где начинается стон, а где кончается всхлип — учёная самостоятельно насаживается на пальцы и единожды за вечер теряет связь с реальностью: спокойствие Жуань Мэй в интимной ситуации убийственно. Несовершенно, но завлекающее настолько, что нутро не сдерживается и превращает гения в подобие одной из тысячи её кукол, которой достаточно нескольких толчков укора, чтобы чувствовать себя идеально. — Мэй... — сквозь липкость приоткрытых губ Великая Герта назовёт её по имени, умоляя и прося, и подарит свою самую большую уязвимость в эти холодные руки, — Мэй... М-м-х... Прекрасная изумительна. Прекрасная лучше всего выглядит в мозолистых от неудач ладонях Жуань Мэй. Прекрасная прекрасна — и в этой аксиоме удивительным ключом бьётся покрытое кромкой инея сердце биолога. Интересно, какова душа Великой Герты на вкус? Попробовав раз, Жуань Мэй не может отказать себе в завершающем удовольствии: её губы съезжают ниже ключиц, где взрывом сверхновой пульсирует скважина в унисон с сжимающими её пальцы мягкими стенками. Она целует — прямо по центру, в перекрёстке всех известных и неизвестных обществу гениев созвездий. И в последнем пике вставляет пальцы до упора, чувствуя, как они обхватываются особенно сильно: с громким вздохом Великая Герта опаляет взор двух речных глаз пурпурным свечением и тяжёло вздымается грудной клеткой, борясь с собственным предателем — сбившимся от интенсивности дыханием. Жуань Мэй аккуратно высвобождает ладонь из-под платья учёной и, прежде чем отстраниться, оставляет на разгорячённых щеках поцелуй, так сильно похожий на дуновения ветра. Великой Герте требуется несколько мгновений, чтобы немного прийти в себя. — Я ценю... Твою несоизмеримую тягу к себе и собственным секретам, однако, — её голос дрогнет, а взор упадёт на ехидно-довольное лицо Жуань Мэй, разводящей указательный и средний пальцы в стороны и наблюдающей за тем, как между ними нитями растягивается смазка, — Никогда больше не пользуйся моей благосклонностью так. Биолог обратит внимание на Прекрасную, а на её губах заиграет искренняя улыбка. Они обе знают, что предупреждения об опасности для исследователя — пустой звук. Только Жуань Мэй уверена в том, что Великая Герта жаждет их совместного времяпровождения также, как и она сама. Пусть стены лаборатории сохранят эту тайну до следующего раза.