Как приручить драконов

Сначала была острая боль. Потом пугающе алые ленты крови спустились по ногам. Алисанна что-то говорила. Но голос ей уже не подчинялся. Рассудок помутился. Мир лихорадило. Пол и потолок несколько раз поменялись местами. Боль разрывала на части. Отрывала от неё по кусочку нечто бесценное. Безжалостно. Словно мясник. Принцесса хотела кричать. Она хотела сопротивляться. Но не могла даже руку поднять. Тело превратилось в неподвижный камень, в котором метался воспалённый разум. «Пейте. Сейчас. Иначе умрёте!» — слышала она резкий, словно пощёчина, голос леди Редвин. Пришлось подчиниться. Губы разжались. Она позволила холодной вязкой жидкости проникнуть в себя. Словно улитку проглотила. Холодная скользкая субстанция медленно ползла по горлу. И по длинной холодной дорожке расползалось онемение. Раздражающее. Не позволяющее уснуть. «Слушайте меня, принцесса, не засыпайте! Ребёнка не спасти. Но вы — нужны Эймонду!» Снова резкий голос. Требующий. Отдающий приказы. Не позволяющий просто уснуть. Просто отстраниться от боли и получить желанный покой. Холодные тонкие руки тормошили её, а безжалостные серые глаза требовали смотреть в ответ. «Горячую воду. Чистые простыни. Живо! И никого не впускать, пока не скажу!» Тепло забытья рассеивалось от жесткого голоса. Пришлось слушаться. Глаза начали различать что-то больше чем только серые глаза. Алисанна поняла, что её перенесли в покои. Кто-то раздел её и несколько раз вымыл. Мейстер Орвиль с потемневшим лицом глухо говорил какие-то слова. Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем до Алис дошёл смысл. Ребенок в её утробе умер. Начавшееся кровотечение угрожало забрать её с собой, но леди Маргарет успела вытащить принцессу из когтистой хватки Неведомого. Но ребёнок умер. В памяти остались окровавленные простыни, которые спешно уносили… Ладонь опустилась на живот, но, едва коснувшись кожи, взлетела к груди. Словно обжегшись. А изнутри поднялся вой, как у раненого зверя по потерянному малышу. Всё тело казалось сломанной вазой, раскалывающейся на части, чтобы разбиться, рассыпаться и разлететься по ветру. Тёплые руки, пахнущие мёдом, луговыми цветами и мускусом Пламенной Мечты обняли её, не позволяя раскрошиться окончательно. Тихий шёпот Хелейны окутывал чувством защиты. Сестра мурлыкала ей разные колыбельные, заставляя воющего зверя внутри утихомириться. Хотелось плакать. Но шею сдавила незримая длань. Остался только хрип. Алис задыхалась. Но по щекам катились слёзы вопреки старому запрету Эймонда. Он не любит слёзы. Нельзя плакать. Иначе сомкнётся на горле его рука. Снова. Но слёзы больше не подчинялись приказу мужа и нескончаемым потоком скользили по щекам. Какая теперь разница, если супруг, возможно, уже мёртв? Долго ли она проживёт? Эйгон позаботится, чтобы подольше. Чтобы хорошенько помучилась… — Санна… — голос Хелейны дрогнул, как паутина на ветру, а следом за ним ещё один: — Тётя Санна… Алисанна не ответила. Не подняла головы. Маленькие ручки обхватили её за плечи. Малютка Джейхейра, утратившая брата, уже знала вкус потерь. Сейчас девочка остро, почти невыносимо пахла молоком. Милый ребёнок. Ребёнок… Принцесса задрожала ещё сильнее, не в силах смотреть на племянницу. Но девочка так трогательно что-то говорила. Что-то милое и доброе, как она сама. Время просачивалось сквозь неё. Алисанна не знала, сколько прошло минут, часов или дней. В покоях поддерживали темноту. Запах ладана безуспешно пытался победить железистый привкус крови. Малютка ушла, осторожно ступая маленькими ножками, словно боялась раздавить невидимые осколки горя, рассыпанные по полу. — Я… я принесла тебе цветок, — прошептала Хелейна, сунув ей в пальцы засушенный бутон синего лютика. — Он рос у меня в запретном саду, куда Эйгон запретил мне ходить. Но я… я поливала его тайком. Видишь, он выжил… Её пальцы порхали по исподнему платью, поправляя складки ткани. Ладони рассеянно гладили растрёпанные волосы. Будто боялась, что если перестанет касаться, принцесса рассыплется. И улетит в пропасть. В ту бездну, из которой нет выхода. — Мой паук-ткач… тот, что жил у меня в детстве… он тоже потерял кокон. Раздавил случайно. Но потом… потом сплёл новый. Лучше прежнего. Ты видела когда-нибудь, как они плачут? Нет, конечно, нет, это же… это глупо, я… Сестра смутилась, осознав, что начала заговариваться от волнения. — Мне было тринадцать, — вдруг вырвалось у неё, голос треснул. — Он рвал меня. Каждую ночь. А я… я держала в руках куколку бабочки и думала: «Если она вылупится — я выживу». Но она не вылупилась. И я тоже. Потом… потом были близнецы. Её ладонь легко прижалась к животу Алисанны — там, где теперь была пустота. Принцесса всхлипнула, давясь икотой. Она помнила о раннем браке сестры. Подозревала, что ничего приятного для Хелейны в исполнении супружеского долга не было. Но так, прямо, как ножом по плоти, она ещё не говорила. — Первый раз я выкинула через месяц, — продолжала та, не замечая взгляда принцессы. — Второй — через два. Девять месяцев… девять… а он приходил, и всё продолжалось… Хелейна задохнулась, уткнувшись лбом в плечо Алисанны. Сердце принцессы разрывалось за себя, но сейчас стыдливо притихло. Разве могла она сравнить свои слёзы с тем кошмаром, в котором жила её сестра с момента свадьбы? Сколько силы должно храниться в нежной душе Хелейны, чтобы всё это пережить. Чтобы остаться собой, а не сломленной тенью. — Но потом… потом были Джейхейрис и Джейхейра. И я поняла… что боль… что она… Она не договорила. Не смогла. Но Алис повернула к ней голову, вслушиваясь в каждое слово. Сестра что-то не договорила. Что-то важное. Что-то… Возможно, это что-то должно было поднять принцессу из постели. Но сейчас она тихо дрожала. Дорожки солёных слёз начали высыхать, склеивая щёки. — А если… если у меня не получится снова? — голос дрожал, не скрывая страха. Хелейна притянула её ближе, целуя в макушку, как когда-то делала Рейнира. Редко-редко, но каждый момент закрепился в памяти. — Тогда будем пытаться. И ещё раз. И ещё. Потому что… потому что жуки-точильщики… они ведь прогрызают дуб… год за годом… пока не пробьются… Дуновение холодного ветра заставило Алис встревожиться. Она встрепенулась. И вновь едва не задохнулась от подступающего витка рыданий. Она видела его. Как тогда Джейхейриса во сне. Совсем живого. Эймонда. Он стоял совсем рядом. Всклокоченный. Почти безумный. Именно такой, каким она его запомнила. Она незаметно для себя погрузилась в сон? Только Эймонд был не холодным, как Джейхейрис, а тёплым. Почти обжигающим. Происходящее всё больше превращалось в горячечный бред, приправленный её грёзами о лучшем мире. «Ты здесь? Ты реален?» Супруг держал её. Крепко. Шептал слова. Добрые слова. Утешающие. Он не исчез. Не сгинул в битве. Он вернулся победителем. Пал Эйгон. Слёзы радости смешались с горечью. От обилия таких противоречивых эмоций хотелось кричать. Ей казалось, что она летит в пропасть и только руки мужа держат её на весу. Но если отпустит… Она подвела его! Муж вернулся, а она не смогла сохранить их малыша! Она ведь обещала, что не будет подвергать себя и ребенка опасности! И что же в итоге? Оказалась слишком слабой! Под успокаивающий шёпот в её руке оказалась чаша, пахнущая травами. Что-то такое она пила, когда вышла из себя после смерти Люцериса. Алис безропотно выпила. Сейчас она выпила бы всё, что он предложит. Даже яд. Рассудок трещал, угрожая окончательно разбиться на осколки. Всего этого — новости об Эймонде, потеря ребёнка и возвращение мужа — оказалось слишком много. Слишком. «Я буду здесь, когда ты проснёшься…»

***

Алисанна проснулась ночью. Сначала ей даже казалось, что она вовсе не спала. Но лежащий рядом с ней Эймонд шепотом упомянул, что она не просыпалась сутки. Голос мужа звучал как сквозь воду. Принцесса чувствовала себя утопленной. Весь окружающий её мир покрывался рябью. Возможно, ей следовало ужаснуться от своего разбитого состояния. Но принцесса ничего не чувствовала, кроме желания лечь и уже не подниматься. Настоящая Алисанна не проснулась. Вместо неё проснулась тень. Комната превратилась в каменную крипту. К телу противно липло пропитанное кровью исподнее платье. В спину болезненно врезался неровный камень, на котором она лежала. Холод стен проникал под кожу, отъедая по капельке её тепло. А стены подступали всё ближе, сдавливая её неподвижное тело. И каждая стенка, словно кора чардрева, обладала лицом. Лицами. Деймон и Рейнира, Люцерис и Рейнис. Каменные головы открыли рты, наполняя тишину хриплым свистящим шёпотом. «Ты позор нашей семьи! Как смела ты стать женой братоубийцы!..» — хрипел Люцерис. «Неблагодарная внучка! Смердящим злом ты отплатила мне за любовь?!..» — вторила ему Рейнис. «Ты опорочила себя его семенем! Да отнимут боги деторождение у тебя!..» — рычал Деймон. «Кровь дракона в тебе сгнила! Это ты должна была умереть! Не Рейнис!..» — кричала Рейнира. Стены сходились всё теснее. Сжимали тело болью. Терзали сердце мукой. Обвинения лились волной непрекращающегося стыда. Виновата. Она виновата. Она предательница. Ей суждено сгнить в этой крипте под крики родных! — Алис! — голос мужа заставил их всех замолчать. Стены замерли. — Эймонд?.. — прошептала она. Отчего-то она не могла его видеть. Но вокруг плеч сомкнулась знакомая сила жилистых рук мужа. Кошмар понемногу отступал. Словно плотный утренний туман, он рассеивался медленно и неохотно. — Я здесь. Здесь, моя маленькая принцесса. Тебя никто не побеспокоит! Не бойся… — шелестел бархатом её голос, вынуждая лица родичей меркнуть. Наконец её глаза выхватили в темноте бойкий язычок пламени свечи. Голова пылала и налилась чугуном. Алисанна попыталась подняться с кровати, но тело вдруг стало неповоротливым и мучительно горячим. Кровь болезненно пульсировала да так быстро, как если бы кипела. Непослушными пальцами она цеплялась за прохладные простыни, чтобы приблизиться… Подтянуться… — Лежи… Алис! — твёрдо произнёс Эймонд. Живой настоящий. — У тебя горячка. Рассудок — рваная ткань, сквозь которую прорывались крики, тени, чужие голоса. Тело — сгорающая оболочка. Кровь — чёрная кипящая смола. Кошмары ждали. Едва прикрыла глаза — набросились. Голова коснулась подушки — захватили. Пытали. Стыдили. Рвали на части. «Гнилая кровь…» Шепот. Сначала из угла, потом из-под кровати. Они приближались. Умело обходили существование Эймонда. Дожидались момента, пока он отвернётся. Рейнира вытекла из теней, её волосы — жидкое серебро, капающее на пол: «Ты предала нас… Отдала нашего ребёнка зелёным… Твои дети должны продолжать мою династию!!!» Деймон вырос из зеркала, его пальцы паучьей хваткой вцепились в простыни: «Ты думала, они примут тебя? Ты для них — всего лишь самка для приплода. Племенная кобыла…» Разорванный на части и криво сшитый чёрными нитями Люцерис пугающе сверлил её вытекающими из разбитого черепа глазами, вцепившись в изножье кровати: «Признайся! Ты любишь его? Убийцу. Монстра. Запятнанного нашей кровью…» — Нет! — закричала Алис, чувствуя подступающее отчаяние. Они вновь окружили её. «Лгунья!» — хор голосов оглушал её. — Я… я не знаю, клянусь! — воскликнула она. Принцесса давно запуталась. Она не знала. Сердце разорванное на куски, разбитое и кровоточащее, сшитое кривыми стежками рукой мужа. Могло ли оно теперь вообще любить? Могло ли оно помнить о любви? Могло ли отличить её от чего-то другого. Пугающего. Но настоящего. Последней явилась Рейнис — её лицо обожженное, как сгоревший лист пергамента — она выбралась из-под кровати, чтобы обхватить костлявыми пальцами и заскрипеть прямо в ухо: «Ты умрёшь в этой комнате! И никто не придёт…» Когда пальцы Рейнис почти сомкнулись на её горле, она ощутила живую, настоящую хватку. Руки супруга сжимали её плечи почти до боли. Он несильно тряс её, вырывая из цепкой хватки бреда. На лоб легла его рука. Непривычно прохладная. — Алис. Дыши, — её подняли на руки и погрузили в воду. Холод на мгновение обжёг кожу, срывая сдавленный стон. — Нет… нет, отпус… — но это уже не бред, а собственный голос, хриплый от жары. — Не отпускай. Не отдавай меня им! Рассудок шёл трещинами. Картинка действительности уступала теням горячечного бреда. Эймонд то превращался в Деймона, то в Люцериса. А позади неизменно оказывались Рейнис и Рейнира. Царапая её спину и плечи. Чтобы наконец дотянуться и разорвать её. Как Вхагар разорвала Арракса. Она пыталась с ними бороться. Царапаться. Бить. Кусаться. Хоть что-то… Эймонд. Бледный и осунувшийся вспыхивал перед глазами. Он держал её. Не дрогнул, даже когда она дралась с ним и поцарапала его щёку. — Здесь только я. И ты. Их нет. Это лихорадка… — его голос звучал единственным якорем в море безумия. «Пожалуйста, не отпускай меня! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Безмолвный крик поглотила тьма. Маленькая ручка сжала её ладонь. Хелейна? Джейхейра? Алисанна не до конца понимала. Осколки разума подсказывали, что прошло какое-то время между кошмарами. Но чувства верили, что кошмары настигли её одной постоянной вереницей. «Мама…» — детские голоса резали по сердцу мучительнее, чем обвинения родичей. Её малыши. Её крохотные дракончики. Она видела их. Она узнала их сразу. Не могла не узнать. Сердце болезненно сжималось от одного вида. Маленькая девочка с прямыми серебряными волосами и мальчик постарше с шевелюрой, вьющейся как у Лейнора. И как у неё. Васильковые глаза у обоих. Как у Эймонда. Двое маленьких крошек спешили к ней. Мальчик немедленно обнял её, прижавшись лбом к её животу, вызывая болезненный хрип, переходящий в отчаянный вой. Девочка прижималась, держась за юбку. Спустя минуту появился ещё один мальчик. Среброволосый. Немного напоминающий Хелейну. Он смотрел по-детски пытливо, цепляясь за её ноги. «Почему ты не защитила нас? — шептали они. — Драконица должна защищать свою кладку!» Алисанна закричала. От отчаяния. От невыносимой боли, рвущейся изнутри. В сердце она чувствовала ответный рёв Зарницы. Крошечные ручки продолжали тянуться к ней. Детские лица смотрели с печалью. И повторяли «мама»… Крик разрывал горло, когда в проблеске яви она почувствовала запах мёда, луговых цветов мускуса с жжёным сахаром и корицей. — Пей, — произнёс голос Хелейны, а губ коснулась холодная чаша с питьём. Горький отвар кривил губы. Сестра держала её голову, как мать. Кто-то гладил её по голове, пока она пила. Утешающий шепот, разобрать который она была не в силах, заглушал эхо кошмаров, возвращая её в подобие спокойствия. — Не бойся, это не паучья отрава… Это сбивает жар… Я так лечила моего паука… Он танцевал после в маленьких туфельках! — слова плыли, смешиваясь с бредом. Алисанна с трудом открыла глаза и увидела, как изо рта Хелейны выползают пауки. Она не вздрогнула. Даже так это была её сестра. Она послушно выпила предложенное. Некоторое время Алис даже чувствовала прикосновение Хелейны к своей руке. С трудом, но она оставалась в сознании и даже что-то умудрялась говорить. Вспышки выхватили момент, когда Эймонд взял её на руки и отнёс в ванну. Снова. Вода оставалась противно холодной. Мытьё пришлось терпеть с приглушённым шипением, прежде чем её вынули из воды, обтёрли полотенцами и вернули в сорочке обратно на постель. Жар окутал голову, и в следующий момент она увидела свою разорванную ночнушку. Под ней живот — распоротый кривыми полосами. И пальцы — в крови. «Я вырезала его сама…» Мейстер рядом что-то говорил, но его голос потонул в рёве дракона — это Вхагар за окном? Или Зарница? Или это кричала Алисанна? Она вновь очнулась в крипте. В темноте. В окружении каменных стен. Но теперь у них не было лиц. Она осталась одна. Похороненная. Обреченная гнить в темноте. За своё преступление. За то что испугалась беременности. За то что думала о лунном чае. Воздуха не хватало. Тесная каменная могила. Её рёбра упирались в плиту сверху. Алис не дышала, даже не пыталась. Она почти смирилась, когда почувствовала, что не одна. На этот раз он был здесь. В её кошмарах. Вместе с ней на ледяном камне лежал муж. Не пугающий мертвец, не призрак… это был мальчик Эймонд. Десяти лет. С синяком под глазом из-за очередной драки. Оба глаза на месте и смотрели на неё с надеждой. Его пальцы — липкие от крема, неумелые — пытались схватить её запястье. — Ты не умерла? — щекотал ухо его шёпот переходящий в детский голос, звонкий, без привычной хрипоты. — Я украл пирог. Хочешь? Крошки посыпались ей на грудь. Она не могла пошевелиться, чтобы стряхнуть. — Нам нужно выбраться, — попыталась сказать она. С пугающим скрипом, обещающим смерть, каменная плита сдвинулась ниже, сжимая их ещё теснее. Тогда он изменился. Взрослый Эймонд, в привычном дублете, пахнущий дымом, железом и мускусом Вхагар. Его руки жилистые и сильные. Он изо всех сил пытался удержать плиту от движения, успев украдкой поцеловать её в висок. — Тише. Дыши со мной, — шелестел бархатом его голос. Но при попытке сделать вдох она едва не закашлялась. Воздух пах мертвечиной. — Я не хотела терять его, — прошептала она в темноту. Мальчик-Эймонд уронил кусок украденного пирога. Одноглазый Эймонд отрицательно покачал головой. — Но ты же боялась меня? — спросил он, и его глаз, единственный, ясный, смотрел прямо в душу. — Ты думала о лунном чае. Думала, что я не заметил? Взрослый Эймонд сжал её руку до боли. — Неважно. У нас будут ещё дети. Наши принцы и принцессы… Камень заскрипел громче, могильная плита опускалась на них, угрожая раздавить, как лягушат под сапогом. С ужасом принцесса слышала, как трещали и ломались рёбра Эймонда, пытающегося удержать плиту, чтобы она не давила на неё. — Мне больно, — сдавленно прохрипел мальчик, беспомощно глядя на неё. Кровь потекла из его носа и рта. Он пытался улыбнуться ей, но боль исказила лицо в болезненную гримасу. Безжалостный кошмар заставил её смотреть, как умирает её муж, её защитник, её верный друг детства. Медленно и неумолимо. В отчаянной попытке защитить её. — Прости! — заплакала Алисанна. — За что? — рассмеялся взрослый Эймонд, уже полураздавленный. В хриплом смехе из его рта выливалось всё больше крови. — Ты выжила. А драконы… — …никогда не сдаются, — закончил за него мальчик. Громогласный скрип перешёл в трескающийся скрежет. На мгновение все звуки погасли. Но сразу после прозвучал удар. Плита с влажным чавкающим звуком сомкнулась с каменным полом. Алис вздрогнула и проснулась. Сердце колотилось безумным боем. Впервые за долгое время рассудок был прозрачен и чист. Веки не наливались свинцом. Она могла трезво смотреть вокруг. Взгляд опустился на живот. Пустой. Плоский. Но не раздавленный. Она всё ещё была жива. Не в склепе. В спальне башни. Рядом — настоящий Эймонд, целый, спящий. В помятой домашней одежде и без повязки. Его рука — тёплая, живая — сжимала её запястье. Его пальцы бессознательно сжимались, по-детски одёргивая её от кошмаров. В спальне темно. Лишь тонкие солнечные лучики упрямо пробивались сквозь толщу плотных штор. Принцесса приподнялась на постели. Краем глаза она заметила Хелейну, уснувшую в кресле напротив кровати. На руках у сестры спала малютка Джейхейра. Они все были здесь. Её родные. Её семья. Они ждали её возвращения из забвения. На глаза навернулись слёзы. Впервые не от потери нерождённого ребёнка, а от осознания, насколько она больше не одна. Она не сдержала судорожного вздоха, от которого Эймонд немедленно подскочил на месте, готовый к бою. Единственный глаз покраснел от явного недостатка сна. Кажется, впервые она видела его настолько уязвимым и угрожающим одновременно. — Эймонд… — прошептала она одними губами, касаясь ладонью его лица. Его кожа больше не казалась прохладной на фоне её пылающего тела. Алис чувствовала, что горячки нет. Чем бы ни была её хворь, она разжала свою хватку. Подушечками пальцев принцесса провела по шраму супруга. Казалось, прошла вечность с тех пор, как она его касалась. Ей хотелось вспомнить. Вернуть по разрозненным фрагментом то приятное и нежное, что неожиданно проросло между ними, вопреки всему. — Ты… оба… вытащили меня, — продолжила она. Едва ли муж понял её слова. Но обнял её так, как не делал с десяти лет — крепко, без власти, просто спасая. Он тяжело дышал и уткнулся лицом в её плечо, не говоря ни слова. На мгновение она испугалась, что сделала что-то не так, но немедленно была атакована сразу с нескольких сторон. Малютка Джейхейра проснулась и с визгом «Тётя Санна!» бросилась её обнимать. А вслед за ней и Хелейна. Но самая отчаянная хватка всё ещё была у Эймонда, рьяно покрывающего её щёки поцелуями. Здесь он не скрывал эмоций. Перед ними был готов показать свою привязанность к жене. Тишина спальни немедленно сменилась множеством голосов, переполненных радостью, тревогой, печалью и надеждой. А под окнами ревела Зарница, требующая к себе внимания, пока несчастный драконоблюститель никак не мог заставить сбежавшую драконицу вернуться со двора замка обратно в Логово. Вскоре Алисанна выйдет к верной подруге, обнимет её чешуйчатую морду, что стала больше и как будто чернее за недели разлуки. Зарница ласково боднёт принцессу в живот, как будто спрашивая «а где наш маленький?», и нежно заурчит, когда Алис не сдержит слёз. Отяжелевшее брюшко драконицы покажет, что та с гордостью носит в себе будущую кладку яиц от Солнечного Огня. И, несмотря на долю горечи в каждой, эта встреча даст им обеим так недостающей близости дракона и всадника.

***

Четыре дня Алисанна пролежала в горячке, название которой впервые услышала от мейстера Орвиля. Пепельная лихорадка. Гадкая хворь, хватающая тех, до кого ещё не дотянулась чёрная тоска. Но если её страшная подруга отъедала душу кусочек за кусочком, то лихорадка сжигала тело быстро, заставляя рассудок плавиться в вине. Но, отступив, она больше не возвращалась. Эймонд и Орвиль повторяли, что дети у них ещё будут. Мейстер наметил срок — три недели и можно начинать пробовать. По её просьбе он вновь провёл осмотр и с клятвой Семерым подтвердил свой прошлый прогноз — физически Алис здорова. Нерождённый малыш не пережил самого опасного времени беременности. Увы, многие покидают мир в первые месяцы. С этим придётся смириться и уповать на милость Семерых. Просто продолжать жить. Самая трудная часть — просто жить. Эймонд и Хелейна были рядом. Как и Джейхейра. Счастливая Диана упала на колени и плакала от счастья, когда увидела, что Алис оправилась от лихорадки. Её не оставляли одну. Рядом были фрейлины. Флоренс сочиняла для неё приятную музыку и заказывала лучшие цветы. Лоретта сплела льняной браслетик, чтобы принести на алтарь Матери, и ещё один в качестве талисмана от злых сил. Беатрис просто молча сидела рядом, держа наготове кинжал, если кто-то посмеет обидеть принцессу. Леди Джослин и леди Элисса старались утешить её рассказами о своём не самом безоблачном опыте материнства, что в конце концов у них родились дети. Близнецы у Элиссы и трое у Джослин. Остальные дамы взяли на себя обязанность продолжать дело Алисанны — кормить голодающих и следить за швейным цехом. Пока она окончательно не поправится. Алисанна пыталась им улыбаться, но внутри ощущала всё ту же крипту. И скрежет камня. Боль и вина от потери ребёнка утратили былую остроту, но не исчезли. Она чувствовала себя израненной и не знала, затянутся ли эти раны или нет. Она ела и пила через силу. Не потому что чувствовала голод, но из-за взгляда мужа. Из-за тревоги сестры. Эймонд и Хелейна видели её состояние, но дали ей время. Шанс справиться самой. Леди Редвин появилась в своей манере. Она не показывалась с самой потери ребёнка. Не пыталась проведать принцессу. Она вошла, когда по странному совпадению Алис ненадолго оставили одну. Эймонду срочно потребовалось отлучиться, а Хелейну позвал мейстер, обучающий Джейхейру. Присматривать осталась Диана, но девочка не могла противиться приказу леди Маргарет, оставить их наедине. Алис сидела в кресле у камина, раздумывая, хочет ли она сжечь книгу о травничестве или нет. Сегодня холёная леди, образец дворцового этикета выглядела непривычно приземлённой. Сложная прическа вдовы сменилась на простую косу, а изысканное платье на домашнее. Память услужливо подсказывала принцессе каждый из дней, что леди Маргарет поила её неизвестно чем. А ей хватало глупости это пить. Лишь разок проверить принесённое. А что если она потеряла ребенка из-за снадобий фрейлины? Но зачем тогда та её спасала?! — Мейстер сказал, что вам стало лучше. Что лихорадка отступила и вы начали узнавать людей. Я решила дать вам немного времени, чтобы прийти в себя, — мимолётно заметила она, присаживаясь на соседнее кресло без разрешения. — Помните меня? — Леди Маргарет. Моя фрейлина, — сухо ответила принцесса. — Вы добавляли что-то в моё питьё. Принцесса не видела смысла в этикете. В сохранении благородного облика или красивой игры. Это уже стоило её ребенку жизни. Лучше говорить прямо в лицо, и будь что будет. — Хотите начать с этого? — ничуть не растерялась леди Маргарет, чуть улыбнувшись. — Хорошо. Не спорю. Добавляла. Ваша служанка уже показывала моё снадобье мейстеру или алхимику, я полагаю? Алисанна медленно кивнула. — Значит вы знаете, что это не яд, — продолжила фрейлина. — Я открою истину. Я подливала вам снадобье под названием «кровь Матери», на основе цеп-корня, малины и пастушьей сумки, слышали о таком? В книгах ничего подобного не описывалось. Или принцесса невнимательно читала. Она отрицательно покачала головой. — Оно не слишком популярно в народе. Зато вы, Выше Высочество, точно слышали о лунном чае. Думаю с вашей любознательностью к травничеству, вы могли бы задуматься, почему у такого крепкого яда нет противоядия. Не так ли? — голос леди звучал словно у мейстера, объясняющего ребенку урок. Принцесса растерялась. Она не задумывалась. Попросту ей не было дела, почему это жуткое снадобье не имело противоядий. А стоило? — Кровь Матери делает лунный чай безвредным, — просто сообщила леди Маргарет. — Травы не ядовиты и сами по себе крепко держат ребёнка в утробе. — Вы думали, что я захочу избавиться от ребёнка? — В день, когда вы узнали о беременности, принцесса, у вас были глаза как у изнасилованной служанки, что понесла от хозяина, — безжалостные признания продолжали литься как осенние дожди. — Очевидно, я сделала неверные выводы. Но вдовствующая королева дала мне чёткий приказ — не позволить вам избавиться от ребенка. Простота признания сбивала с толку. Алис не знала, как реагировать. Всё стало куда понятнее после слов фрейлины. Её приставили следить, чтобы принцесса не избавлялась от детей Эймонда. Вдовствующая королева. Но зачем? Алис порой замечала мрачно поджатые губы недовольной Алисенты, наблюдающей за ней и супругом. Второго сына она не любила. И это ещё мягко сказано. Вне всяких сомнений она его боялась. Но дошла ли её неприязнь к сыну до ненависти, трудно было сказать. Разве не стала бы она радоваться, что его брак остаётся бесплодным? Или… Или вдовствующая королева дала своё благословение браку по иной причине? Прозрачная, как дождевая вода, память вновь дала подсказку. День свадьбы. Алисента подарила ей ту же диадему, в которой выходила замуж за короля Визериса. И пожелала невестке таких же плодотворных лет совместной жизни. Алисента не выбирала себе мужа. На Драконьем Камне Рейнира и Деймон не стеснялись в выражениях, когда описывали, как хитрый паук Отто подложил дочь под короля. Они так плевались желчью, что в то время юная Алис не задумывалась — а каково было самой пятнадцатилетней девушке, выданной по воле отца за больного старика? Каково это вступить в принудительный брак? «Алисента хотела, чтобы я хлебнула тех же горестей, что и она. Жила с нелюбимым мужем, терпела его близость и рожала ему детей без права выбора!» — осознала принцесса, но вместо этого произнесла: — Я думала об этом. Немного. Боялась. Но я поняла, что не смогу выпить лунный чай. Леди Редвин рассеянно кивнула. Больше своим мыслям, чем словам принцессы. Алисанна посмотрела на неё внимательно. Вне призмы своих обид и страхов. И наконец увидела уставшую женщину, осунувшуюся, как если бы она сама не спала много ночей. Холёные руки были покрыты царапинами, которые можно нанести лишь самой себе. Маргарет явилась к ней без привычного лоска не ради представления. Неужели она явила себя истинную? — Я… признаюсь честно, изначально ни капли не поверила в сказку Отто Хайтауэра о вашей пылкой любви, которую он внушил всем гостям на помолвке и свадьбе. Вы слишком напоминали запуганную пленницу, как леди Лоретта, — признание становилось всё более откровенным, а голос терял силу, превращаясь в исповедь простой женщины, а не холодной вдовы Рунного Камня. — Но я поменяла своё мнение, когда видела вас и вашего супруга. Такое не играют на публику. Ещё больше я убедилась, когда вы потеряли ребенка при мысли о смерти принца Эймонда. — Я не справилась. Я была слабой… — слова вырвались сами собой и были немедленно пресечены. — Слабым было ваше дитя, принцесса. Ребёнок был обречен. Последние два дня перед вашей потерей я поила вас цеп-корнем так, что хватило бы на галлоны лунного чая. Я видела, что с вами что-то не так. Были признаки. Я пыталась удержать дитя внутри вас, но… Я не справилась. Слова леди Редвин казались слабым утешением. Но почему-то Алис не могла усомниться в их правдивости. Если по приказу Алисенты она всеми силами должна была сохранить ребёнка и делала это, но не преуспела, то напрашивался один ответ. — Боги наказали меня за мысли о лунном чае. За мою слабость. — Вы думаете, боги наказали вас? — голос Маргарет был острым, как лезвие. — Боги не наказывают. Они равнодушны. Иначе я должна была сгнить в седьмом пекле десятки раз. Принцесса подняла на неё удивлённый взгляд. — После третьего выкидыша мой первый муж привёл в замок любовницу. Говорил, что я бесплодная сука, — тонкие губы растянулись в пугающую улыбку: — Я отравила её. И его. Они умирали долго, зато в одной постели. Она не дрожала. Не опускала взгляд. — Дети умирают, потому что так случается. Нам дано почувствовать их в себе, а после умываться слезами, если они не выживают. Но в этом нет воли Старых или Новых богов. Маргарет наклонилась, впервые за всё время коснувшись Алисанны — крепко сжала её руку. — Вам повезло, принцесса. Большинство мужей винят жён в выкидышах. Потом ищут утешения в борделях, в вине и в любовницах. Ваш… он ждёт. Не смотрит на других. Безумец, конечно. Но ваш. И если вы сломаетесь сейчас — у вас никогда не будет детей. Только одиночество. Боль. И смерть. Алис сама не заметила, как вновь начала плакать. Каждое слово леди Редвин резало по нежному сердцу и оставляло болезненный след. — У вас есть время на горечь. Мейстер дал вам три недели, так? Рвите простыни. Кричите. Проклинайте богов. Потом — вставайте. Жизнь и смерть всегда нас сопровождают. Жизнь — это борьба. Она положила руку на живот Алисанны. Серые глаза вдовы с Рунного Камня смотрели строго, но по-доброму. Так мать даст пощёчину дочери, зная, что нет иного выхода привести в чувство. В ней чувствовался опыт той безжалостной заботы, что причиняет боль, но спасает жизни. — Запомните навсегда! Вы не виноваты. Лунный чай — лишь трава. Мысли — лишь ветер. Вы живы. А значит — сможете снова. Принцесса задыхалась. Слёзы жгли, но она не отводила взгляд. Леди Редвин сжала её руки в своих. Неожиданно тёплых и мягких. Держала, не позволяя вновь пасть в уныние. — Почему?.. Почему вы так добры ко мне? — вырвался сам собой вопрос. — Я думала, что не нравлюсь вам. Фрейлина мягко улыбнулась и по-матерински заправила прядь волос за ухо Алис. — На мой вкус вы — дикарка с Драконьего Камня, но в вас больше достоинства, чем в тех людях, которым я служила. И даже ваше невежество доброе. Возможно, нам нужна именно такая принцесса, — прошептала она и добавила: — Я подвела вас, когда не смогла сохранить одну жизнь. Этот долг останется со мной, пока я не выплачу его. — Кому вы теперь служите, леди Редвин? Вопрос дрожал в неуверенном шепоте. Но Алис хотела знать. Она всё ещё верна вдовствующей королеве? — Я служу благородной женщине, которая кормит и согревает подданных ценой своего времени и своих ресурсов, и даже при всей нелёгкой доле защищает своих дам. Маргарет встала и направилась к двери, но на пороге остановилась. — И ещё… — её голос впервые дрогнул. — Моя дочь выжила. Во втором браке. После пятого выкидыша. После неё родились сыновья. Так что выбирайте — сдаться или прорасти сквозь боль. Дверь закрылась. Алисанна недолго сидела одна. Вернулась Диана, проверяя, что с принцессой всё в порядке. Потом взяла чашу. Выпила предложенное питьё. На вкус — пряное, горько-сладкое. «Прорасти», — шепнула она пустой комнате. Вечером Алисанна на дрожащих ногах пожелала погулять. Ослабевшее тело плохо слушалось. До королевского сада не дойти. Но упрямство толкало посетить хотя бы солнечную галерею на закате, благо, осень вновь становилась тёплой. Эймонд бросил все дела, коротко приказав оруженосцу, чтобы их не беспокоили, и немедленно взял её под руку. Прогулка не продлилась долго. Очень скоро принцесса споткнулась, и муж подхватил её на руки, чтобы вернуть в покои. Но первый шаг был сделан. Дни, отведённые на горечь неспешно следовали один за другим. Алисанна всё также ела лишь в присутствии мужа или сестры. Но, окрепнув, выпросила разрешение вернуться к Великой Септе и кормить голодающих горожан. Неизвестно, кто распустил о ней слухи, но встречали её так, словно она вырвалась из хватки Неведомого. Женщины, старухи и дети плакали и желали ей долгого здоровья. От вида их печальных, голодных, но переполненных надеждой взглядов, Алисанна чувствовала горечь вины. Эти люди, её люди, надеялись на неё. Сгинь она в горячке, и все её начинания растают, как снег по весне. Осознание собственной значимости для тех, кто во много раз беспомощнее, гнало прочь накопившуюся меланхолию. Фрейлины спелись с Хелейной на общей идее вернуть её к прежним временам. Сестра организовала «тихие вечера»: они сидели у камина и читали вслух книги о драконах, делая глупые голоса для каждого. Джейхейра находилась рядышком, рисуя мелками семью драконов. Леди Флоренс сочиняла для Алис новые музыкальные композиции на арфе. Получалось не слишком хорошо, но принцесса ни разу не решилась остановить девушку. Постель пугала. Необходимость укладываться, отдаться на волю сна и, быть может, вернуться в крипту, вызывала упрямое желание не спать больше никогда в жизни. Алис дрожала от мыслей, что вновь окажется во власти кошмаров. Словно в далёком детстве, когда в грозу она не могла спать одна, Алис цеплялась за Эймонда. Закрыть глаза она соглашалась, только пока чувствовала его руку. Её молитвой перед сном стал шёпот: «Не уходи. Не оставляй меня одну с ними…». Диана старательно подкладывала под подушки засушенные цветы. Для хороших снов. Лоретта вместе с Беатрис и Серой вместе сделали витиеватое нечто из веточек, своих волос и нитей. Они назвали его ловцом кошмаров, который не позволит дурным снам добраться до принцессы. Мыслями Алис была готова идти к исцелению, снова стать собой. Той собой, что строила планы, мечтала и думала о хорошем до потери ребёнка. Разум нацелился на лучшее. Хуже было с чувствами и эмоциями. Они не поддавались контролю. И тянули её на дно. Принцесса словно разом разучилась испытывать хоть что-то по желанию. Кроме страха перед кошмарами и вины за потерю ребенка, она чувствовала ничего. Внутри рассыпалась безжизненным песком лишь тихая пустыня, где каждый камень — осколок вины. Она трогала лилии в саду — пальцы запоминали текстуру лепестков, но не радовались. Пробовала любимые сладости — малиновые пирожные перекатывались горьким пеплом на языке. Слушала музыку — звуки трогательных песен не долетали до того места, где раньше жили эмоции. Только страх оставался живым — липкий, как смола. Страх, что кошмары не уйдут, что Эймонд разочаруется, а она никогда не сможет снова зачать ребенка. Всю вторую неделю она пыталась вспомнить, как это — быть живой. Алис начала методично проверять себя, как мейстер проверяет пульс. На рассвете — стояла босиком на холодном камне балкона, пока ступни не леденели. «Холод — это чувство?» Днём — давила ладонью на грудь, где должно было щемить. «Почему не больно?» Вечерами — прислушивалась, когда Хелейна читала о драконах. Вдруг что-то пробудится? Лишь один раз что-то дрогнуло — когда Джейхейра, не спрашивая, влезла к ней на колени и обняла так крепко, что ребро хрустнуло. По телу болезненно сладкой волной пронеслась острая рвущая нежность. Но затем — снова ничего. — Тётя Санна, ты теперь пустая? — прошептала проницательная девочка. Ответить Алисанна боялась даже мысленно. На третью неделю она решила, что если не может чувствовать, то будет действовать. Она притворялась, пока это не стало ритуалом. Как с Эймондом, когда в самом начале их брака она лишь играла перед ним покладистую нежную жену. Улыбалась фрейлинам. Целовала мужа, не чувствуя ничего. Гладила Зарницу по чешуе, ощущая холодную отчуждённость. Ладонь чувствовала жар, но душа не взлетала. И только во сне никуда не могла сбежать от себя. От настоящей измученной себя. Бегущей по коридорам Красного замка. Кричащей без звука. Рвущей на себе одежду в поисках раны, которая должна болеть. Видела снова и снова того ребенка — с серебряными волосами и глазами Эймонда — который отворачивался и уходил в туман. «Вернись! Прошу, вернись!» — пыталась она кричать, но задыхалась и пробуждалась на смятых простынях. В объятиях мужа, которого шепотом просила не отпускать её. Никогда.

***

Туман висел над богорощей плотной пеленой, словно сама земля не решалась показаться на свет после того, что произошло. Длинные травинки и большие валуны у корней чардрева блестели от утренней росы — или, может, от слёз, которые никто так и не увидел. Алисанна шла впереди, её серебристые волосы, некогда сиявшие, как лунный свет, теперь казались тусклыми, будто покрытые пеплом. Платье — тёмно-зелёное, цвета хвойных лесов, висело на ней, как на вешалке. Она похудела. Решение пойти к чардреву возникло спонтанно. Целую вечность назад она молилась у корней о Джейхейрисе и Хелейне. Ныне её тень пришла просить помощи у Старых Богов. Просить у них забрать тот самый осколок льда в сердце, что сделал её пустой. Но когда они приблизились, она поняла, что не знает нужных слов. И не может придумать. Эймонд шёл чуть позади, как тень, как призрак, как грех, который не смыть. Его единственный фиалковый глаз неотрывно следил за ней, но он не смел приблизиться. Между ними было ровно три шага — ровно столько, сколько требовалось, чтобы не коснуться, но и не потерять из виду. Что-то пришло с ним сюда. В их тайное место, где детьми они играли вокруг древа и купались в давно пересохшем пруду. Крона алых листьев скрывала их от равнодушного синего неба. Алис растерянно коснулась белой коры, когда почувствовала, что Эймонд собирается что-то сказать. — Я убил Рейнис, — так просто и грубо, как плевок кровью на землю. Алисанна не вздрогнула. — Я знаю, — прошептала она. Помнила письмо. Бабушка погибла в битве. Кто ещё мог это сделать? — Я обезглавил Мелеис, — глухо продолжил он. Супруг стоял неподвижно. Он мог показаться равнодушным и холодным, но она видела. Побелевшие костяшки пальцев на эфесе меча. Судорожно стиснутый дублет у горла, словно ему не хватало воздуха. Напряжённую челюсть. Отчаянный взгляд. Он был как натянутая струна, готовая вот-вот порваться. — Я знаю, — повторила она, держась за дерево, чтобы не упасть. Алис вдруг расхохоталась. Резко, горько, почти истерично. Мучительный смех захватил её тело и не собирался отпускать. Вихрь давно забытого хаоса вновь охватил сердце, напоминая, какими болезненными могут быть эмоции. — Кто ещё мог бы убить её, если не наездник на самом могучем драконе, верно? — громко спросила она сквозь хохот. — Думаю, она была бы очень разочарована, если бы её убили простой стрелой или мечом! Это же нелепо! Или от старости и немощи в постели? Просто смешно! По щекам Алис скатывались слёзы, но она продолжала тихо говорить с хохотом, едва не загибаясь пополам от смеха. — Бабушка Рейнис была воительницей, драконьей всадницей. Она бы не согласилась на другую смерть. Только погибнуть в бою. В огне и пепле. И не от руки неумёхи, а от мастерства того, кто стал лучше её. Думаю, она была бы счастлива умереть именно так! Живот болел от смеха, но остановиться она не могла. Никак. — Ты меня ненавидишь? Эймонд сжал кулаки. С той силой, от которой ногти впиваются в кожу. Его терзало это откровение. Всё это время он не мог признаться и терзался этим. Только сейчас эта простая истина дошла до неё. Тогда смех резко затих. Будто его и не было. — Да… Один короткий слог. Как удар ножа. Алис отпустила ствол чардрева и сделала шаг к мужу. Она едва не покачнулась, но смогла удержать равновесие. Она знала, что сейчас её лицо искажает гримаса боли и безумия. — Но если ты отпустишь меня сейчас… я умру, — прошептали губы. «Не отпускай» — умоляли её глаза в безумном отчаянии. Эймонд не сдвинулся с места. Он стоял растерянный и уязвимый. Позволяющий ей сделать собственный выбор. Идти к нему или… А могло ли быть это «или»?! — Я не могу… без тебя. — Её голос стал тише шепота. — Даже если я ненавижу тебя. Потому что Люцерис мёртв. Потому что Рейнис мертва. Потому что её собственные родители отреклись от неё. А он. Он остался. «Я не отпущу!» — ответил взгляд его единственного глаза. Эймонд сделал шаг. Потом ещё один. Пока не оказался так близко, что мог чувствовать её дыхание. — Я никогда не отпущу тебя! — прошептал он, как клятву. Тогда она наконец упала — не в пропасть, а вперёд, в его объятия, цепляясь за него, как утопающая за последнюю доску. — Потому что без тебя я тоже не могу! Они стояли под ветвями чардрева, в тумане, в молчании, в ненависти, в боли — но вместе. Сцепленные и сросшиеся крепче чем когда-либо. Боль от потери связала их сильнее, чем могла бы любовь. Впервые, после потери ребёнка, Алисанна взяла его руку в свою и прижала ладонью к своему животу. Без клятв и обещаний. Без слов. Но Эймонд всё понял.