Как приручить драконов

Свадьба Джейхейры и Кайла Мартелла ощутимо витала в воздухе, словно ветра зимы. Пока в вопросах войны медленно и неумолимо исполнялся план удерживать в тисках хаоса Чёрных в Речных землях, а тем временем забирать себе власть над Простором, каждый день возникали новые мелочи в столице, решать которые требовалось немедля. Война между всеми ответственными за празднество и размещение разгорелась нешуточная. Сейчас казалось, что притихшая буря между мастером праздничных дел, стольником, распорядителем пиров, гофмейстером, флористом, менестрелями и кастеляном, станет более громкой, чем конфликт Чёрных и Зелёных. Но вышколенные мастера не вызывали у Эймонда беспокойства. Буря бурей, но к назначенному часу всё будет выполнено в лучшем виде, он в этом не сомневался. А сколько взаимных упрёков, криков и тумаков для этого потребуется — пусть они решают сами. На повестке дня горело немало иных проблем. Делегация дорнийцев подозрительно притихла. Аларик Дейн и Дикон Аллирион заинтересованно уточняли силы Зелёных, заставляя от каждого вопроса напрягаться. Эймонд и Кристон Коль вновь оказались в равном положении. Уверенность, что Дорн пожелает воспользоваться знаниями о войсках в своих целях, вступала в конфликт со здравым утверждением, что Дорн присоединится к ним в войне и для победы союзники должны обладать определёнными знаниями. Хотя бы о численности кораблей в прорыве Глотки, чтобы подготовить успешную стратегию натиска. Ведь речь не только о кораблях Веларионов. Блокада достаточно близко к Драконьему Камню, чтобы в случае битвы получить поддержку драконов Рейниры. Да, самые опасные не у дел. Караксес Деймона увяз вместе со всадником в топях Речных Земель, а голова Мелеис могла разве что пугать простолюдинов. Но оставались Сиракс, Вермакс и Лунная Плясунья. Не слишком грозная сила для Вхагар, но ощутимая для кораблей. Но в остальном члены делегации как будто стали паиньками, постепенно входящими в двор Красного замка. Оливия Гаргален, Гвиннет Вилли всё больше сливались с фрейлинами принцессы. Они принимали все приглашения сопровождать Алисанну. Они с интересом отправлялись вместе с ней до Великой Септы, проводили время в будуаре, гуляли по территории Красного замка и королевского сада. При этом тени Эймонда и шепотки Лариса не заметили за ними ничего дурного. Лишь мирное времяпровождение среди других леди. Принцесса Обара отличалась от своих знаменосцев лишь одним — раз или два за день она проводила в западном дворе, тренируясь со своими телохранителями. Этим она повторяла путь брата. Оберон Сэнд и Эймонд теперь тренировались в спарринге каждый день. Чтобы не беспокоить женщин, всё оружие дважды проверяли рыцари гвардии и телохранители дорнийцев, чтобы соответствовало статусу тренировочного. Требование пришло от Обары, которую близнец насмешливо назвал мамочкой, но подчинился. Каждое утро перед заседанием Малого совета они сходились на тренировочном поле. Никаких насмешек. Только клинки, свистящие в смертоносном танце. И, горько признавать, этот дорниец был хорош в бою. По-настоящему хорош. Во время боя с ним Эймонд чувствовал, что соперник ничуть не сдерживается, не уступает и не поддаётся. Он заставлял принца двигаться ловчее, думать быстрее, атаковать умнее. В конце, когда мышцы ныли от перенапряжения, а рука дрожала, едва удерживая меч, Эймонд точно знал, чего он стоит. И за эту честность он невольно уважал раздражающего дорнийца. Но подозрения не утихали. Дорнийцы однозначно что-то задумали, но что? Принц допускал, что делегация будет вести себя тихо и спокойно, в своей манере, покуда не прибудут гости на свадьбу во главе с Квореном Мартеллом или его наследницей, принцессой Алиандрой. Значит, достаточно объединить усилия с Мастером над шептунами и продолжить наблюдение. Ситуацию никак не смягчал тот факт, что вдовствующая королева не менее подозрительно затихла. Теперь она сторонилась любого общества, предпочитала компанию своих фрейлин, но чаще всего предпочитала одиноким призраком находиться где-то под охраной телохранителя. Сир Рикард Торн, приставленный к вдовствующей королеве докладывал, что она теперь ценила уединение и несколько раз выезжала за границы города, чтобы… поплавать в пруду. Рыцарь не позволил себе подглядывать, лишь бросал взгляды, чтобы убедиться — Алисента лишь плавает, а не топится. Отчего у матери появилось именно такое сомнительное занятие было решительно непонятно. Свет на истину пролили тени, тихо следующие по пятам Алисенты.

***

Кабинет Эймонда погружался в сумерки с кроваво-алыми всполохами уходящего солнца. Принц задержался здесь, сославшись на необходимость сверить запросы кастеляна с возможностями казны. Супруга понимающе пожелала ему побыстрее разобраться с надоедливыми свитками и отправилась коротать вечер с Хелейной и Джейхейрой. Свет масляных ламп дрожал на стопках пергаментов. На столе — карта города с отметками, кубок с недопитым вином и маленький каменный Балерион, подарок Алисанны. Бесспорный хозяин этих территорий. Эймонд сидел, поглаживая каменного дракончика, когда в дверь постучали — три раза быстро, два раза медленно. Тени просочились в кабинет. Лоренс Ройс выступил первым, юноша заметно окреп и теперь даже без доспехов отбрасывал большую тень. Рука юноши привычно лежала на рукояти кинжала. На лице — свежий шрам от тренировок. К нему хорошо относились рыцари, он был вхож в казармы золотых плащей и башню Белого Меча, будто бы напроситься на тренировку с одним из рыцарей. И там прислушивался к разговорам. Телохранители, как принято считать, люди исключительно верные, но не бессловесные. Они говорили… — Это случилось в день бунта. Когда вы ушли с королевой Хелейной и принцессой Алисанной, королева-мать собрала своих фрейлин в солнечной галерее. Ройс сделал паузу и поправил перевязь. — Она сказала… дословно: «Если бы эта глупая овца не разбрасывала крошки для нищих, волки не пришли бы в наш дом». Эймонд медленно поднял взгляд. Воздух в помещении на миг показался раскалённым, а внутри пробуждался дракон. Мать не посмела бы… Не настолько явно. Впрочем, в тот момент Джейхейра едва не погибла, а Хелейна вмешалась. Алисента могла на эмоциях утратить маску благочестия. — Она назвала Алисанну овцой? — тихо спросил он. Лоренс кивнул: — И добавила: «Мой сын теперь целует руки той, кто подвела нас под удар». Усилием воли принц заставил себя дышать ровно. Эти разговоры шли среди рыцарей. Значит, дед уже должен был их услышать от сира Гарриса. Он знал и не довёл до сведения внука?! Или… Отто не допустил, чтобы эти слова дошли до Алисанны. Терренс Риверс, чашник, говорил вторым. В руках — серебряный поднос с письмами. Его тонкие пальцы дрожали. Он заметно нервничал. Юноша знал, как опросить служанок. Как мило улыбнуться девушкам и получить от них свежие сплетни. Пикантные и не очень. — В день казни гвардейцев… Её Величество разбила в своих покоях зеркало из Волантиса. То самое, что покойный король Визерис подарил ей на свадьбу. Риверс вжал голову в плечи и продолжил. Видимо, продолжение было самой неприятной частью. Он развернул одно из писем — чернила расплылись от винных капель. — Писала кому-то: «Я знала, что отродье Шёлковой улицы способно лишь на грязь, но не ожидала, что она окажется таким же чудовищем как и мой сын. Они оба — монстры моего отца. В их глазах та же жажда крови». Эймонд сжал кулак. Опять это мерзкое унизительное прозвание. Он бы приказал вырезать языки всем, кто смеет так называть его нежную жену, но придётся начать с собственной матери. Алисента никогда не скрывала своего пренебрежения к невестке, но только недавно оно переросло в неприкрытую враждебность. Иронично, но матушка теперь ненавидела их почти одинаково. Но Эймонда она ненавидела со страхом, а его жену — презрительно и ядовито. — Кому она писала? Терренс понизил голос: — Неизвестно. Письмо перехватил Ларис. Но… — Он достал крошечный осколок зеркала. — Она велела собрать только половину. Сказала, что «целое больше не нужно». Пальцы сжались в кулак. Матушка начинает сходить с ума? Или это лишь попытка мелочной женской мести. Впрочем, Отто снова не допустил, чтобы этот жест дошёл до Алисанны. Дед встал стеной между Алисанной и Алисентой. Надо полагать, из-за Эймонда. Эдрик Дарк, паж, сделал шаг, едва дыша. На его рубахе расцветало пятно от опрокинутого вина. Мальчик, с глазами оленёнка умел прекрасно втираться в доверие любому собеседнику. Он казался столь нежным и невинным, что располагал к себе самых уверенных в себе сухарей. — Когда фрейлина королевы-матери спутала Обару с мужчиной… Мальчик закашлялся, вспоминая. Он не смел прятать глаза, посему не скрывал свой испуг. Ему совсем не хотелось говорить продолжение. — Сначала королева радовалась, пока вы не сделали процесс разбирательства публичным. Эдрик вытер лоб. — После она была в ярости. Пыталась саботировать последующий пир, но приказом лорда Десницы, её проводили в покои… — он говорил сбивчиво, явно пытаясь сгладить углы. Принц мрачнел. Матушка до этого была весьма раздражающей фигурой. Но сейчас она перешла границы. Теперь она вела себя как изменница. Политический противник. Ради чего она пытается вести эту подрывную деятельность? Очередной мелочной мести? Или в ней вновь проснулась неуместная симпатия к Чёрным? — Лорд Десница пришёл к ней сразу после пира. Приказал ей, добровольно выйти из состава Малого совета, — Мальчик не знал, куда себя деть. — Она бросила в него кубок. Он… поднял осколки и сказал: «Ты бьёшься не с теми врагами, дочь». У королевы был срыв, к ней приглашали мейстера Орвиля. В его присутствии королева плакала и бормотала: «Он украл у меня всех детей». Юный Дарк откланялся. Эймонд откинулся в кресле. Матушка действительно перестала посещать Малый совет, ссылаясь на пошатнувшееся здоровье. А после добровольно сняла с себя полномочия советника. В суматохе дел принц не придал этому должного внимания и лишь мимоходом почувствовал облегчение, что вечно недовольная Алисента наконец ушла с горизонта. Но оказалось, что дед вновь решил сгладить углы и скрыть от внука неприятную правду. Стоило ли на него злиться? В большей степени нет, но… «Надо будет обсудить с дедом вопросы доверия. Я хочу знать о его деятельности от него, а не от моих шпионов!» — решил для себя Эймонд, призывая следующего визитёра. Трианна Вессалис, фрейлина-шпионка, говорила предпоследней. В руках она теребила разорванный носовой платок с гербом Хайтауэров, который немедленно положила на стол принца. Её пальцы дрожали. Девушка знала, что Эймонд не терпит нервных голосков и заметными усилиями заставила себя говорить ровно. — Кроме того, что сказали остальные… это случилось давно. В тот день, когда лорд Десница вернулся, — тихо заговорила она. — Её Величество была настолько взбудоражена возвращением отца, что совсем позабыла о моём присутствии. Алисента едва ли понимала, что походит на торговку, которую обсчитали все покупатели, чем на королеву. Едва Отто вернулся, она совершенно утратила над собой контроль и бросилась к отцу искать поддержки. Но встретила холодные глаза того, кто внутри был холоднее Стены. Голос вдовствующей королевы перестал ей служить. Он то падал до мрачного шепота, то взвивался фальцетом, разрывая спокойствие стен замка. — Ты видел, что она делает? Едва ты отбыл, девчонка принялась играть в святую на ступенях Септы! — во отчаянии Алисенты сквозила неприкрытая ревность. Долгие годы игры в благочестие отразились лишь на внешнем виде вдовы Визериса. Её образ стал более мрачным, закрытым и холодным, а на груди неизменно сверкало баснословно дорогое украшение в виде семиконечной звезды. Порой излишне вычурное и роскошное. Любую свою подлость королева старательно замаливала на коленях у алтаря Семерых, но ни капельки не приблизилась к тому статусу, который получила принцесса-выскочка всего за пару дней раздачи еды. — Не видел. Но знал. Принцесса кормит голодных. Хороший жест, — непоколебимо ответил Отто, спокойно запивая вино. Алисента напоминала загнанного зверя, готового броситься на родного отца за его спокойствие. — Это не жест, отец! Это спектакль! — воскликнула она. — Девчонка превратила мои молитвы в фарс! Когда я стою перед статуей Матери, кланяюсь, целую руку септону — это благочестие. А когда она раздаёт хлеб, который ворует с нашего стола, это святость?! Отто снисходительно усмехнулся. Но в его жестах уже угадывалось тщательно сдерживаемое раздражение. Поведение дочери удручало Десницу излишней эмоциональностью. — Разница лишь в том, что она делает, а ты показываешь. Вдовствующая королева отшатнулась как от удара. Она смотрела на отца, будто только что он признался в верности Чёрным. Как на предателя. Губы Алисенты обиженно задрожали. Казалось, ещё секунда и она по-детски захныкает. Но уже мгновение спустя беспомощная обида вновь сменилась жаркой яростью. Она подалась вперёд и ударила ладонью по столу. — Ты не понимаешь! Она заменяет меня! — крикнула она. — Я — королева, я — образец веры, а теперь… Отто не стал поднимать голоса. Он внимательно посмотрел на дочь, и та утихла. Он медленно встал со своего кресла, а королева пугливо опустилась на своё. — Ты — королева-мать. А она — принцесса, которая спасает твоё королевство от бунта, — тихо и холодно отчеканил он. — Благодаря ей народ чтит образ Эймонда. Благодаря ей лорды верят, что мы контролируем ситуацию. Благодаря ей твой сын Эйгон мог пировать, не страшась мятежа. Алисента недовольно поджала губы, не в силах сказать что-то против отца. — Она дочь Рейниры! Слова явно вырвались против воли, но в них заключался корень обиды. Алисанна была и оставалась дочерью Рейниры. И, несмотря на плен, золотую клетку, принудительный союз с нелюбимым сыном Алисенты, она не торопилась страдать и выглядеть несчастной. Более того, назло свекрови она расцветала в Красном замке, о чём частенько говорили лорды. — Она жена Эймонда, — жёстко напомнил Отто. — И если она хочет играть в добрую принцессу — пусть играет. Потому что… — рука лорда Десницы тяжело опустилась на плечо вдовствующей королевы. — Когда война закончится, никто не вспомнит, кто кому подал миску супа. Запомнят только, кто победил. Принц на секунду прикрыл глаза, понимая, как много дед не допускал до его ушей. И теперь воспринимал это с пониманием. Если бы он узнал обо всех словах Алисенты в тот момент, когда те были произнесены, то… Статус убийцы матери уничтожил бы его репутацию навсегда. Последним был ворон. Юноша стоял в тёмном углу с самого начала. Идеальная тень. Рейвен слышал предшественников, но ему явно было что рассказать. Он не утруждался долгими вступлениями и просто выложил всё, что увидел и услышал. Этот скандал от имени Алисенты случился сразу после объявления на Малом совете о встрече делегации Дорна. Вдовствующая королева бушевала, понимая, что её всё больше отстраняют от власти. Ларис Стронг более не обращал на неё пристального внимания. Кристон Коль выбрал войну и собирался покинуть столицу. И даже родной отец не слушал её протестов. — Вы исключаете меня из решений! — она бросала обвинения в лицо Отто. Спокойствие лорда Хайтауэра оставалось непробиваемым. Как и всегда. — Вы исключаете себя, моя дорогая дочь. Каждый раз, когда вы голосуете за мир с теми, кто режет наши гарнизоны. Каждое ваше требование полумер, приумножает число жертв. Теперь на полях боя будут умирать тысячи, потому что вам не пришёл по нраву план убить дюжину людей тихо и быстро… Вдовствующая королева от слов отца едва не сорвалась в истерику, заглушив эмоциональные порывы вином. Но обвинения продолжались. — Ты сделал из Эймонда подобие себя! Каждое слово, каждый жест… даже взгляд тот же. Настолько жаждал увидеть на троне себя?! — отчаянно прошипела она, но голос уже срывался на примитивный женский плач. Отто медленно закрыл дверь. Но не ту, за которой скрывался штормовой ворон. Его тень легла на стену, огромная и безликая. — Я вырастил короля! Тихие шаги. Он подошёл к столу, налил себе вина, попробовал. Поморщился. Налил простой воды. — Я научил внука всему, что знаю сам. Как мать, ты должна была сделать ровно то же самое. Ты могла бы стать его советником. Вместо этого ты норовишь подставить его на каждом шагу… Алисента засмеялась резко, почти истерично. Она сказала что-то ещё, но этого Рейвен уже не разобрал. Больше напоминало бессмысленные причитания. Удар. Отто поставил чашу так, что фарфор звонко треснул о дерево. Его голос не повысился. Но каждое слово било точнее лучшего клинка. — Он мой ученик. И он научился видеть яды… даже в материнском молоке. Алисента побледнела. Её руки задрожали. — Мне жаль, дочь, что ты не замечаешь очевидного. Ты готова разрушить династию ради мелочной обиды. И скорее позволишь государству сгореть в пламени войны, чем примешь хоть одно из его решений… Принц слушал. Рейвен старательно передавал интонации и все жесты, что сумел разглядеть. Юноша стал бы завидным лицедеем. Его пластике могли бы позавидовать юные девушки. По мере изложения Эймонд мрачнел. Сначала его пальцы сжали перо так, что оно сломалось. Но он совладал с эмоциями и просто откинулся в кресло и даже позволил себе улыбку. — Спасибо. Можешь идти. Оставшись в одиночестве он перевёл взгляд на маленького Балериона. Он взял каменного дракончика и задумчиво погладил по чешуйкам. Постепенно эмоции уходили. Оставалось понимание. Слова Алисенты — лишь отчаяние загнанной в угол женщины. Слова Отто — не похвала, а факт. Эймонд — правитель. И неважно, кто сделал его таким. В конце всех донесений морально выжатый принц испытывал к деду благодарность. Возможно, иногда незнание милосердно. Если бы он, помимо внешней и внутренней политики, думал о кознях матери, то даже со всей поддержкой супруги сошёл с ума. Отто построил стену. Между Алисентой… и всем, что Эймонду дорого.

***

Кабинет остался позади вместе с грузом дневных решений и вечерних открытий. Пока он шёл по коридорам, даже факелы горели приглушённо, будто щадя его единственный глаз. Плечи лишь усилием воли он держал прямо, не поддаваясь желанию сдаться тяжести, упавшей на них. Он шагнул в покои. Но вместо ожидаемой темноты и тишины его встретил яркий свет десятка свечей и… — Наконец-то, — голос Алисанны прозвучал тёплым укором. Она стояла у высокой медной ванны, пар от которой клубился вокруг её фигуры, окутывая силуэт дымчатым ореолом. Рукава домашнего платья были закатаны до локтей, а волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбивались серебристые пряди. — Раздевайся, — приказала она, указывая на стул с разложенным полотенцем и мылом с ароматом сосны. — Ты пахнешь железом, чернилами и чужой злостью. Я это исправлю. Улыбка против воли захватила его уставшие губы. Его маленькая тиранша. Его милая заботливая супруга. Он без слов подчинился, стягивая с себя одежду и приблизился к ванне. Последней его покинула повязка. Вода оказалась идеальной — горячей, но не обжигающей, с пеной, пахнущей северными травами. То что нужно, чтобы отпустить тяжёлый день. — Закрой глаза, — шепнула Алис, прежде чем первая струя воды хлынула на его голову. Её пальцы впились в его волосы, смывая не только грязь, но и напряжение дня. Пена стекала по его вискам, шее, плечам, а её ноготки мерно массировали кожу головы, вытягивая из него все мысли, кроме одной: «Как я заслужил это чудо?» Губка скользила по его спине, оставляя за собой пенную дорожку, чистую кожу и мурашки. — Отто сегодня предлагал… — начал он. — Ш-ш-ш. Не сейчас, — перебила она, проводя губкой по его рёбрам, где ещё виднелись синяки от доспехов. — Сначала ты молчишь. Потом — расслабляешься. И только после — говоришь. Эймонд снова улыбнулся и послушался. Когда её нежные ручки тщательно намыливали его спину, говорить действительно не хотелось. Только подчиняться воле своей маленькой нежной супруги. Снова чувствовать её ноготки, расчёсывающие его мокрые волосы… Время летело незаметно. Когда вода остыла, жена высушила, как смогла, длинные волосы и заставила его лечь на медвежью шкуру у камина. Жал огня приятно согревал и подсушивал. Не успел он даже мысленно сформировать вопрос, как она оседлала его бёдра, а в воздухе повеяло ароматом нагретого сандалового масла. — Ты — камень, — прошептала она, разогревая ладони. — А я — вода, что точит тебя. Улыбка уже не сходила с его лица, когда он почувствовал её уверенные прикосновения к своей напряжённой шее и плечам. Юркие пальцы разминали узлы на плечах — жёстко, без жалости. Ладони скользили вдоль позвоночника — медленно, чувствуя каждый позвонок. Она задержалась у основания шеи — там, где усталость накапливалась вернее всего. Принц застонал, когда она нашла тот самый зажим, что превращал его в сжатую пружину. — Ты хранишь всё здесь, — её губы коснулись его шеи, не целуя, просто ощущая пульс. — Даже когда не должен. Когда он перевернулся лицом к ней — уже чистый, тёплый, расслабленный — её глаза сияли в свете камина. — Теперь я твой, — прошептал он, обвивая её талию руками. — Не сейчас, — она увернулась с хитрой улыбкой, бросила ему полотенце. — Сначала ужин. И только потом… Её взгляд упал на широкое ложе. Но Эймонд слишком долго беспрекословно ей подчинялся. Усталость сгинула. И теперь в нём просыпалось желание хорошенько отблагодарить супругу. Но на своих условиях. Он потянулся к шёлковой ленте, удерживающей её волосы и одним движением стянул её, с наслаждением глядя, как серебряные волны волос спадают на её плечи. Лента скользнула между его пальцами. Алисанна ахнула, когда Эймонд перехватил её запястья — не грубо, а с той же уверенной нежностью, с которой она мыла его волосы. — Ты столько отдала сегодня… — его голос был низким, как гул Вхагар перед полётом, — …что теперь моя очередь. Шнуровка платья мгновенно сдалась под его натиском. Несколько секунд Эймонд позволил себе только смотреть, как красиво оно сползает с её плеч, обнажая перед ним желанное тело. Он перевернул её на спину так плавно, будто разворачивал драгоценный свиток, но в его движениях читалась та железная воля, что и в зале военных советов. Его руки повторили её путь — но наоборот. Губы там, где была её губка — на шее, вдоль ключицы, между грудями. Ладонь там, где её пальцы массировали — но теперь не снимая напряжение, а наращивая его. Язык там, где она лишь обещала коснуться — и её ногти впились в простыню, когда он выполнил это обещание. — Ты… не играешь… по правилам… — выдохнула она, когда его пальцы скользнули вверх по её бедру, заставляя её согнуть ногу, открыться полностью. Он ухмыльнулся, прикусив её колено: — Твои правила были для моей пользы. Мои — для твоей. Он не торопился, спускаясь губами по её бедру мучительно медленно, чтобы она прочувствовала каждое мгновение и дрожала от предвкушения. Она была такой нежной и заботливой. Алис заслуживала благодарности. И он благодарил медленно, неотступно, пока она не закричала, не забыла, что надо держать контроль. Когда он вошёл в неё, это было не взятие, а отдача — каждый толчок благодарный, каждый вздох клятвенный. — Смотри на меня, — приказал он, и она подчинилась, улыбаясь той самой улыбкой, от которой ему хотелось подарить ей весь мир. Их взгляды встретились, разделяя не триумф, а тот огонь, что горел в принце, когда она вымыла из его волос пепел войны. После, когда их тела ещё подергивались от волн удовольствия, он не отпустил её, а притянул к себе, ласково прикусив её плечо. — Ты моё всё! — прошептал он, запечатывая укус поцелуем. — Мой мир… Алисанна прижалась к его лбу своим. Некоторое время они просто лежали и наслаждались теплом друг друга. Чувствуя наступление сна, жена с мягкой улыбкой спросила полусонным голосом: — Так что там предлагал Отто?.. — У-м-м, предлагал?.. — Эймонд с трудом вспомнил, о чём хотел сказать супруге. — Ах, да!.. Предлагал. После войны нам с тобой облететь все Семь Королевств. — Ничего себе!.. — тихо удивилась она. — Очень щедрое предложение! — М-м-м, угу! — он обхватил её руками, понимая, что уже не может держать глаз открытым из-за сонливости. — И мудрое. Король Джейхейрис и его жена… его Алисанна… Они… тоже. Так они и уснули, переплетённые и позабывшие обо всём на свете. Её пятка лежала на его щиколотке, а его ладонь прикрывала её руку, как дракон прикрывает кладку. Ужин остался несправедливо забытым. Утром Эймонд оставил ей ленту, аккуратно свёрнутую на подушке и записку «Завтра я мою твои волосы».

***

Эйгон пришёл в сознание. Мейстер сообщил об этом лишь на заседании Малого совета, но к полудню каждая кошка знала о счастливой новости. Как и многие детали, что тщательно держались в секрете. Всё это время король Эйгон был очень плох, но умирать не торопился. Несмотря на множество переломов, страшные ожоги да изуродованную половину тела, он уверенно выворачивался из хватки Неведомого. Уже начиная с третьего дня он начал бредить, что мейстеры посчитали хорошим знаком для обречённого на смерть. Со второй недели он частично пробуждался для одного осмысленного действия и снова впадал в забытье. Едва ли сам Эйгон это помнил, но мейстер Орвиль держал в памяти каждую секунду из тех, что его пациент провел в бессвязном движении. И вот он осознанно проснулся. Секунд на десять и почти сразу взвыл от боли. После нескольких глотков макового молока он вновь уснул с блаженной улыбкой. Но это было осмысленное пробуждение. И в последующие дни он просыпался всё чаще. Не больше чем на минуту. Мучаясь от боли. Едва способный сделать сложное движение. Но мейстеры радовались. Невероятный успех. Король окончательно выскользнул из хватки Неведомого. От королевской семьи ожидалось, что они немедля пожелают посетить короля и лично пожелать ему здоровья. Чаще всего рядом с королём находился Орвиль, ему уступал по времени Ларис Стронг, неожиданно проявивший симпатии за рамками вассальных. Разумеется, королева-мать хоть раз да посетила Эйгона… во всяком случае так думала Алисанна. Что до Хелейны, она по причудливому совпадению приходила ровно в тот момент, когда король только уснул и любой шорох мог причинить ему больше страданий. Джейхеру решили не пугать жутким видом отца. Отто и Эймонд совершенно точно приходили к королю. Не одновременно. Эйгон пережил их посещение. Принцесса знала, что от неё ожидают. С её милосердием и мягкостью, она просто обязана была посетить короля, ведь ей полагается быть всепрощающей и мудрой как Матерь. Смягчать страсти мужчин и смирять свои обиды. Даже если король был немного груб с ней. Или обещал, что будет насиловать её, пока гвардейцы держат и смотрят. А потом сам посмотрит, как они её насилуют. Затем передаст в казармы Золотых плащей. А после подарит борделю, чтобы каждый мог за грош… Алисанна старательно прогнала гадкие воспоминания. Она пыталась думать об Эйгоне лучшее. Хотя бы сейчас, пока двигалась к его покоям, чтобы чинно поздороваться, пожелать благополучия и больше никогда не возвращаться к этому вопросу. Она медленно сделала вдох и выдох, пока шла. Сир Торвин немедленно справился о её здоровье, но получил ответ, что всё в порядке. «Думай о хорошем! — приказала себе Алисанна. — Вспомни, что он был очень милым длинноволосым юношей когда-то… и уже тогда пристрастился к вину, а потом начал заглядываться на молоденьких служанок. Таких как Диана. И затаскивал их в свои покои, зная, что принцу крови ничего не будет!» Мысли о веренице изнасилованных девочек не придали желания идти в покои к королю, но принцесса упрямо двигалась дальше. Наконец, она остановилась у дверей. Гвардейцы у входа поклонились ей и открыли двери, выпуская отвратительный запах. Гнилая плоть, обожжённая кожа и горькие травы, всё это в парах ладана. Удушающий букет. Алисанна замерла на пороге, не решаясь сделать шаг. Она робко осмотрела комнаты Эйгона, насколько позволял обзор. Сквозь тяжёлые бардовые занавеси пробивался последний ало-золотистый свет заката, бросая кровавые блики на каменные стены. Всё лишнее убрали, чтобы освободить место под столы с лекарствами, припарками, травами и Семеро знают чего ещё. В центре находилась огромная кровать, превращённая в странное коленчатое чудище. Непонятного предназначения ремни, рычажки и шесты опутывали её, приподнимая руки и ногу короля, словно тот стал страхолюдной лежачей марионеткой. Рядом незаметными тенями скользили младшие мейстеры с серебряными звеньями. Видя, что она не одна, принцесса вошла в покои чуть свободнее. Руки нервно выхватили молитвенник из поясного кошеля. Не для молитвы, а чтобы хоть за что-то держаться, пусть это лишь крохотная старая книжица. В покоях короля исчезали все звуки, кроме одного — хриплого прерывистого дыхания, похожего на скрип ржавых мехов. В полутьме разглядеть короля не получалось. Тогда Алисанна осторожно сделала два шага вперёд. И тогда увидела. Эйгон лежал на кровати, больше напоминая подтаявшую свечу, чем человека. Вся его левая сторона была обожжена и даже обуглена — кожа потрескалась, как пересохшая земля, обнажая местами плоть. Совсем не розовую. Темнеющую. Левая рука представляла собой печальное зрелище. Что-то от неё ещё осталось, но сочилось сукровицей. Левый глаз остался воспоминанием. Расплавленный и удалённый. Теперь оба брата имели болезненно общую черту. Пересохшие губы с полопавшейся кожей слиплись в постоянной гримасе боли. Сердце забилось быстрее. Дыхание участилось. Рука против воли закрыла рот, чтобы не издать ни одного звука. В груди поселился противный холод, скручивающийся змеями к животу. Это тот самый человек, обещавший отдать её страже? Тот, кто причинял боль Хелейне с её тринадцати лет и наслаждался слезами? Тот, кто был страхом всех служанок в замке? Тот, кто напрочь забыл о существовании дочери, а за сына едва не зарезал Алис? Её пальцы впились в молитвенник, как в единственное спасение. Он что-то бормотал — бессвязные обрывки фраз: «Огонь… Рейнис… Горю… брат… Нет… Боль… Больно… Мамочка!..» Эйгон дёрнулся, его единственный глаз открылся и уставился на неё — и в нём не было ни осознания, ни раскаяния. Только животный страх. Алисанна не хотела жалеть его. И всё же — слёзы покатились сами, горячие и горькие. Они скатывались из глаз и падали на пальцы. Принцесса задрожала, чувствуя, что земля вот-вот покачнётся. Она держалась, чтобы не всхлипнуть, чтобы не разреветься в голос, чтобы не упасть… И всё же покачнулась. Сир Торвин немедля взял её за руку и вывел из покоев. Мейстеры понимающе кивали, видя её слёзы. Зрелище не для принцессы. Они видели проявление её мягкого сердца, но… «Он заслужил десятикратно больше, — подумала она, сжимая кулаки, пока сир Торвин вёл её в башню. — Он заслужил гореть вечно!» Горло сжал ужас от самой себя. От собственного безжалостного пожелания Эйгону страдать. Больше страдать. Вечно. Сгинуть в этих миазмах гниющего беспомощного тела за всё, что сделал. И за то, чего не успел сделать. «Ты хотел быть драконом… теперь ты пепел на его крыльях!» — думала она, давясь холодной противной яростью, от которой становилось дурно. Именно в этот момент она осознала без единого сомнения — Эймонд сделал это, намеренно, но сохранил жизнь брату не из жалости, а чтобы оставить живым предупреждением. Слёзы катились по щекам, но не от жалости. От стыда. Потому что где-то в глубине души… …она радовалась.

***

Алисанна отказалась посещать ужин. Снова. Но на этот раз у неё была уважительная причина. Мейстер получил от служанок весть, что ей нездоровится. Так оно и было. Эта чудовищная радость от мучений Эйгона теперь ощущалась смердящим чёрным гноем, разросшимся внутри. Отравляющим её настолько, что Алис снова тошнило. Перепуганная Диана отправила служанок к Орвилю и на кухню, чтобы для принцессы принесли что-нибудь вкусненького и достаточно приятного желудку. Великий мейстер не нашёл у неё никаких признаков хвори, что совсем не удивило Алис. Он понимающе кивал, когда она сухо произнесла, что плохо стало от вида раненого короля. — Здесь нечего стыдиться, Ваше Высочество, ваша впечатлительность сыграла с вами злую шутку, но сейчас наш король воистину в плачевном состоянии, — мягко произнёс он. — Я не вижу нужды прописывать вам лекарства. Лишь успокоительный чай и здоровый сон. — Благодарю, Великий мейстер, — прошептала Алисанна и, не удержавшись, спросила: — Скажите, король, он… Голос подвёл и сорвался. А сразу после принцесса забыла, о чем хотела спросить. — Его судьба в руках Семерых, он слаб, хоть и борется как настоящий дракон. «Драконы не жалеют. Они выбирают, кто достоин их огня…» — растерянно думала она, пока Орвиль приказывал служанкам поддерживать покой принцессы. Хелейна, словно чувствуя её смятение, вскоре пришла без приглашения в гости вместе с Джейхейрой. Сестра ничего не спрашивала. Она просто обняла и окружила милой сердцу суетой. Пока Джейхейра показывала им чему научилась у мейстеров, прибыли служанки и подали им ужин. Или Диана что-то знала, или оказалась удивительно догадливой, но поданная еда была сразу рассчитана на троих. Алис улыбалась, глядя на Хелейну, мысленно сравнивая её с той сломленной женщиной, потерявшей сына. И с той, говорящей сквозь ломкую вымученную улыбку, как муж проявляет интерес лишь с перепоя. Эйгон пытался сломать собственную жену. Не из сознательного намерения, а потому что способен лишь на разрушение. Даже тот Эйгон, с которым у Алисанны был подчёркнутый нейтралитет. Он не смог. Не успел. И сейчас он обгоревший и жалкий, а Хелейна стала уверенной в себе всадницей, с заметной твердостью во взгляде. Взгляд перешёл к малютке. Она танцевала перед ними, чтобы показать свои успехи у танцмейстера. Говорила на дорнийском плавно и красиво. Почти не сбивалась. Показывала, как правильно приветствовать, кланяться, встречать или принимать гостей. Тихая, лишенная эмоций девочка, превратилась в яркую звёздочку, когда из её жизни ушло равнодушие отца, сменившись другой семьёй. При Эйгоне она выросла бы ледяной статуей. «Он заслужил! Заслужил! И ещё сотню раз заслужил свою боль!» Злые мысли становились только сильнее. Её семья. Её любимые люди. Без Эйгона они окрепли. Расцветали. Рядом с ним они были обречены зачахнуть. Он такая же угроза как те три гвардейца. Они все заслуживают огня! Всех, кто угрожает семье следует уничтожить! Сжечь их всех! Супруг вернулся в покои пораньше. Мейстер, слуги или ещё кто — донесли до него о состоянии принцессы. К тому времени Хелейна и Джейхера вернулись к себе, приглашая завтра на совместную прогулку по саду, после уроков у танцмейстера. С Обарой, которая им обеим очень понравилась. Оставшись без семейной поддержки, Алисанна стояла на балконе, сжимая в руках чашу с недопитым вином. Её пальцы дрожали. Эймонд вошел без стука — его тень легла на стену, искаженная драконьими витражами. Муж смотрел на неё так, словно уже знал, какие мысли не дают ей покоя. Но не спешил приближаться. Давал ей шанс самой высказаться. — Я видела его сегодня. Эйгона, — её голос был тише шепота. Сапоги супруга глухо стучали по каменному полу. Он медленно приближался. — Знаю, — ответил он просто. Алисанна не смотрела на него. Её пальцы сжимали край каменных перил так, что ногти побелели. Наконец, она заставила себя повернуться к мужу. Несколько мгновений она молчала и, прежде чем заговорить, сняла с него повязку. Она хотела сейчас предельной откровенности. Даже если будет больно. Даже если невыносимо. Она больше не боялась. — Ты сделал это, — её голос был тише шелеста пергамента. — Это твой огонь опалил его. Обгоревший полутруп, который когда-то был человеком. Кожа, слезающая лоскутами. Единственный глаз, полный животного страха. — В той битве было три дракона. Двое пали. Один вернулся, — муж подошел вплотную, его дыхание обожгло её щеку. — Я защищал семью. А он был угрозой. Супруг не стал лгать. Ей следовало испугаться. Отстраниться. Осознать, что Эймонд, её Эймонд, обрёк брата на муки осознанно. Сжёг заживо, глядя на него. Она не отстранилась. Внутри она радовалась. Ликовала. — Как это случилось? — её голос совсем утих. Она спрашивала одними губами. Эймонд улыбнулся — без радости, без тепла. — Мелеис атаковала первой. Я лишь… направил её пламя. Алисанна закрыла глаза. — Я видела, во что он прекратился, — прошептала она. — Это… существо будет страдать до самой смерти. Сквозь тонкие веки она чувствовала его взгляд. Супруг внимательно смотрел на неё. Не отвечал. Не комментировал. Ждал. Её осуждения, страха, отвращения. Которых не было. И уже не могло быть. Она прижала ладонь к его щеке. — Спасибо, — произнесла она одними губами, прежде чем он обнял её, закрывая собой ото всех. «Эйгон никогда не был семьёй. Он всегда был только угрозой в стенах Красного замка. А драконы уничтожают угрозу. Огнём и кровью!» — никто из них не произнёс этого, но истина витала в воздухе и ощутить её могли только они двое. — Я радовалась. До боли. Когда смотрела. Теперь я чудовище? — тихо спрашивала она в его кожу, желая получить прощение за свои чёрные мысли. — Мы все становимся чудовищами, когда нужно защищать свою семью. Он не дал ей прощения. Он дал позволение продолжать. Быть чудовищем. Его чудовищем.

***

Окна зала Малого совета были затянуты плотными зелёными шторами, чтобы ни один луч солнца не выдал теней, скользящих по столу. Карта Дорна, испещрённая кроваво-красными метками, стала постоянным гостем на большой вертикальной конструкции картографического стола. По размерам она уступала лишь большой карте Семи Королевств. Воздух пах дымом, воском и чем-то металлическим. Эймонд сидел во главе стола, перебирая в пальцах серебряную печать с пауком — подарок деда. Перед ним стоял кубок с вином, к которому он не притронулся. Отто Хайтауэр справа от регента. Его пальцы, тонкие и сухие, как пергамент, поглаживали нефритово-золотой шар — символ голоса и власти. — Мастера совета, — его голос был мягче шелеста пергамента, но при этом достаточно громким, чтобы каждая мышь в зале его услышала, — перед нами стоит задача перехитрить змею, не отрубая ей голову. Дорнийцы будут искать наши слабости и попытаются использовать их против нас. От нашей стратегии ответных действий зависят итоги всех дорнийских войн. Прошлых и неначатых! Юркий луч света пробился сквозь шторы, чтобы лизнуть его лицо, подчеркивая морщины у рта — не от возраста, а от привычки сжимать губы, когда думал о предательстве. Время настало. Согласно письму Кворена Мартелла, его сын, Кайл Мартелл, и гости со стороны Дорна покинули Солнечное Копьё. До свадьбы осталось совсем недолго. Мейстер Орвиль взял голос первым, постукивая костяшками пальцев по столу. — Их алхимики превзошли нас. Противоядия, что у нас есть, не действуют на львиную долю их токсинов. Великий мейстер разложил свои склянки с противоядиями, словно оружие перед битвой. В руках он сжимал книгу — «Деяния принцев Дорна», раскрытой на странице, где описывалось, как принцесса Мерия Мартелл отравила целый банкет, подослав в подарок бочку вина с ингредиентом. Безвредным самим по себе, но смертельным в сочетании с перцем. Лорд Тиланд отложил в сторону счетную книгу и задумчиво произнёс: — Дорн приготовит для себя отступную стратегию. Им нужна почва для манёвра, чтобы в случае победы Чёрных не пасть от ярости сторонников королевы-самозванки. Предполагаю, что в случае нашей победы все их «подарки» исчезнут на следующий день. Мастер Шептунов, положил на стол пергамент, заполненный именами. Его голос был мягким, почти ласковым — как у человека, который слишком часто говорил в темноте. — Вот все их слуги в замке. Все, кого они уже подкупили. А вот… — он положил второй лист, — …наши люди среди их людей. Отто взял списки, быстро окинул взглядом и кивнул. — Хорошо. Но недостаточно. Тиланд Ланнистер нервно коснулся своего янтарно-алого шара. — Мои люди отследили пять мест в городе, которые посещались дорнийцами и вызвали подозрение: портные на Шёлковой улице, баня у Рыбьих ворот, лавка старого алхимика, а ещё… Отто поднял руку, прерывая его: — Места пока не трогать. Но установить слежку. Зараженные места полезнее, чем чистые. Эймонд мельком ознакомился с донесениями людей Ланнистера. Дорнийцы выбрали не просто какого-то алхимика, а брата Корвина. Прекрасно. Болтун сам нашёл себе шпиона, нужно будет лишь увеличить оплату услуг алхимика. Днем отправить к нему юного Эдрика. — Они проявляют уже невежливый интерес, — задумчиво произнёс он. — Значит, мы будем кормить их ложью. Стронг понятливо кивнул и, подняв шар из слоновой кости, взял голос: — Ваше Высочество, я подозревал, что вы так скажете, и взял на себя смелость сделать упреждающий ход. Мой человек среди младших казначеев уже «продался» им и подсунул фальшивые отчёты о запасах зерна. Лорд Десница удовлетворённо кивнул. Начало положено вполне достойное. — Помимо города, нам следует тщательно следить за Красным замком. Вчера Обара Сэнд попросила доступ в библиотеку. Простая на первый взгляд просьба имела огромный подводный камень, который уже встречался в прошлом. — В тринадцатом году, когда принцесса Дерия приезжала на переговоры, её чашник скопировал чертежи осадных орудий под видом изучения поэзии, — произнёс мейстер Орвиль, заметив, что эту часть истории не все присутствующие помнили. Эймонд, сидевший в тени, медленно выдохнул. — Значит, библиотекарь предупреждён? — уточнил он, глядя на деда. — Он знает, что от него требуется. Мейстер Орвиль, старый и лысый, с руками, покрытыми пятнами от зелий и снадобий, вновь взял слово и положил перед собой маленькую коробочку. — Они привезли подарки. Вина, сладости, ткани… и вот это. Он щелкнул застёжкой. Внутри лежали сушёные лепестки — нежно-розовые, без запаха. — Цветы с оазиса Тоффера. В Дорне их жуют от боли в животе. Но если заварить с нашим королевским мёдом… — Он потрогал один лепесток пинцетом. — …получается тихий яд. Без следов. Без симптомов. Его нужно подавать в питьё на протяжении недели. А после жертва просто засыпает. Навсегда. Эймонд нахмурился. Это уже дурно пахло. Да, цветок можно оправдать как лекарство от естественного недуга, но никто из присутствующих не верил в такие совпадения. Впрочем, неуловимый яд слишком медленный, дающий время одуматься и сохранить жизнь жертвы. Слова Ланнистера про отступную стратегию оправдывали подобный цветочек. — Они хотят убить кого-то медленно. Кого? Эйгона? Эймонда? Или просто пробуют наши защиты? — предположил Мастер над монетой. — Неважно, — отрезал Отто. — Мы дадим им понять, что знаем. — С королевским изяществом, — добавил Ларис. — Подадим каждому на ночь чашу с медом и цветами Речной Кашки, это безобидное соцветие невероятно похоже на их ядовитого любимчика. — Изящно, — оценил Эймонд. — Займитесь этим, лорд Стронг. Великий мейстер, который предпочитал помалкивать на заседаниях, сегодня брал голос чаще других. Вот и сейчас он продемонстрировал крошечный кристалл. Похожий на осколок стекла. — Представляю вам мою разработку. Я довёл до ума изобретение лиссенийских мудрецов, ищущих способ обезопасить себя от яда. Он не является противоядием, но любой яд в сочетании с ним даёт немедленный осадок. Кристаллик перешёл в руки принца, вызвав одобрительный кивок. Своевременное изобретение. — Значит, на свадебном пиру мы будем подавать вина в стеклянных кубках и чашах, — заключил он. — Думаю, это можно будет красиво представить как символ прозрачности наших намерений! Великий мейстер, от вас потребуется как можно больше этих кристаллов. Орвиль согласно кивнул. Мастер над монетой немедленно начал делать записи в своей счётной книге. К свадьбе все чаши и кубки должны быть заменены на прозрачное стекло. И если чего-то недостаёт, то немедля заказать. Лорд Десница поднял руку, и все замолчали. — Подытожим. Наш ответ: мы даём им иллюзию победы. Пусть подкупят кого-то из слуг — но только тех, кто уже наш. Пусть попробуют яд — но только тот, что мы подменили. Пусть увидят слабость — но только ту, что мы сами создадим. Ларис Стронг, Мастер над шептунами, разложил перед собой четыре чёрных фигурки — деревянные, без лиц. — Каждый дорниец в столице получит двух моих людей. Один — в глаза. Слуга, охранник, торговец. Второй — в тени. Тот, кто следит за первым. Если первого убьют, тогда второй становится первым, а я подставлю третьего. Эймонд ухмыльнулся. Хитро. Несмотря на не самый лучший старт их политического взаимодействия, когда принц считал Лариса пиявкой короля, Стронг умел по-хорошему удивлять и обладал полезными талантами, которые сейчас приносили несомненную пользу. — Каждого дорнийца дополнительно будет опекать наш человек, — добавил лорд Десница, выкладывая на стол ещё один свиток, которых скопилась немалая горка. — К принцу Оберону пусть попросится чашником Рейвен Шторм. К Обаре будет приставлен мой камердинер… «Это не тот ли самый лучший ножевой боец в городе?» — напряг память принц, вспоминая, что простых людей дед бы так не выделял. — Корона поручит принцессу Алиандру… вам, лорд Ланнистер. — Ох, уж эти мне семейные поручения! Тиланд притворно ахнул, моментально возвращаясь в амплуа простодушного и неловкого болвана, которым мог бы помыкать любой. Теперь этот его фальшивый образ выглядел куда эффектнее, ведь Эймонд годами верил, что брат Джейсона Ланнистера именно такой. — А если они поймут, что их раскрыли? — уточнил принц. — Если что-то пойдет не так, мы готовы, — не растерялся Отто. — В темницах и на улицах уже присмотрены люди, которые получат клеймо шпиона Рейниры и будут немедленно казнены. «Корона должна остаться чистой. Даже если для этого нужно запачкать другие руки. А у деда всегда есть расходный материал!» Ларис Стронг медленно размял пальцы, прежде чем вновь взяться за шар из слоновой кости. — Принцесса Алисанна — наш лучший щит, — уверенно заявил он. — Дорнийцы не лгут ей. Не потому что не могут — потому что не хотят. Обара Сэнд называет её «сестрой» без насмешки. Оберон Сэнд подарил ей кинжал — тот, что она носила на шее. Отто и Эймонд переглянулись. Принцу эта идея совсем не нравилась. Даже если у супруги неземной талант к переговорам, её следовало держать подальше от грязи политики. — Так дадим им больше Алисанны! — не понимая настроения, поддержал идею лорд Тиланд. — Пусть ведёт переговоры, ужинает с ними, гуляет по проверенной территории! А мы будем следить, что они не говорят при ней. Эймонд сжал кулаки до побелевших костяшек. — Нет. Она не станет приманкой! — отрезал он. — Она уже ею стала. И прекрасно справляется, — холодно парировал Отто, вынуждая успокоиться. — Наша задача, мой принц, убедиться, что за каждым её шагом следит тень с ножом. Чтобы немного разрядить обстановку, которая мгновенно накалилась от упоминания принцессы, Ларис Стронг «внезапно» вспомнил о донесениях с границ Штормовых Земель и Дорна. Ничего критичного, но буря ушла в сторону. Заседание подходило к концу, впечатывая в воздух неотвратимую истину. Политика — это грязь. Но грязь, из которой растут троны.