Как приручить драконов

Своды Великой Септы еще хранили запах дыма и ладана, смешавшийся с ароматом восковых свечей. Лучи полуденного солнца, пробиваясь через витражи с изображением Семерых, рисовали на каменном полу кроваво-золотые узоры. Алисанна опустилась на колени перед алтарём Матери, её пальцы сжимали восковую свечу, уже наполовину истлевшую. — Рейнира Таргариен, — прошептала она, сдерживая слёзы, которые подступали всякий раз, когда она называла имя матери. Свеча на алтаре загорелась крохотным факелом. Принцесса сложила руки в молитве. Спустя десятилетие после её притворства в вере ради коротких встреч с Эймондом и Хелейной, она не могла сказать точно — истинно верует в Семерых или нет. А сейчас, после войны, тем более. Она знала одно — в молитве она обретала толику покоя, который позволял ей жить дальше. — Отец, суди её справедливо, Матерь, прими её в сады твои, Дева, омой её душу светом, Кузнец, переплавь её ошибки в мудрость, Старица, направь её к покою, Неведомый, да будут объятия твои легче пёрышка. Пусть горечь земных дел растает как воск этой свечи, а любовь, что она дарила, останется в памяти живущих. Во имя Семи… Принцесса поднялась, ощущая тяжесть в ногах. Краем глаза она видела свою незаметную защиту. Два гвардейца в плащах стояли у дальних колонн, притворяясь прихожанами. Их руки не лежали на мечах, но пальцы были готовы сжаться в любой момент. Фрейлина Лоретта наблюдала за дверями, перебирая четки — если бы вошел кто-то опасный, она бы кашлянула особым образом. Сир Торвин Стоун, закутавшись в плащ нищего, сидел у входа. Его глаза, обычно холодные, сейчас были мягкими — он тоже молился. За кого? К принцессе приблизилась женщина, до этого стоящая за колонной. Алис узнала её, безутешная мать мальчика Люка. Она была просто одета — платье серое, поношенное, волосы туго стянуты, как у всех горожанок, знающих тяжёлый труд. На руках — маленький мальчик, не старше трёх лет, цепляющийся за её плащ. Придерживая малыша за спину, она держала цветок. Белый, с фиолетовыми прожилками, похожий на зрачок, смотрящий в небо. — Око Матери, — тихо сказала женщина, протягивая его. — Чтобы смягчить её взор. Алисанна замерла. — Вы знаете, за кого я молюсь? Женщина кивнула, её глаза не опустились. — Но вы — её дочь. А сегодня вы просто дочь. Дрожащей рукой Алис взяла цветок. Он пах горько, как полынь, как несбывшиеся надежды. — Ваш сын? — она глянула на мальчика. — Младший. Старшего… Женщина не договорила. Но принцесса кивнула. Она не забыла. Порой перед глазами вспыхивали сцены ужаса. Мальчик, что погиб, когда толпа штурмовала септу. Когда Алисанна вытаскивала из огня человеческой ярости маленькую Джейхейру. Принцесса положила белый цветок к подножию статуи Матери. — Пусть её душа найдёт то, что не нашла в жизни, — прошептала она. Потом развернулась — и увидела, как десятки людей молча подходят к алтарю. Нищие. Торговцы. Даже золотые плащи. Каждый принёс для неё что-то. Старая пряха — клочок шерсти, чтобы Матерь связала Рейнире тёплый покров. Мальчик-рыбак — ракушку, чтобы её душа не заблудилась в ином мире. Слепой певец — ноту на клочке пергамента, чтобы её сон был без кошмаров. Никто не молился за Рейниру. Но все дарили ей, Алисанне. Потому что сегодня она не принцесса. Не защитница. Не победительница. Просто дочь. Ещё одно Око Матери ей дали на лестницах Септы. Принцесса задумчиво держала цветок в руках, пока они возвращались в Красный замок. Вечерний воздух становился всё холоднее. Просто осень, но внутренний голос повторял — это Север идёт в столицу. Последний и самый сложный шаг, который должен будет высечь на костях ныне живущих — война подошла к концу. Если, конечно, с Криганом Старком удастся договориться о мире. Эймонд сделал всё, чтобы на его стороне была позиция силы и закона. Мейстер Орвиль объявил, что маленький Эйгон отказывается от мирской участи в пользу служения храму науки — Цитадели. Мальчик бесстрастно подтвердил его слова. Куда хуже было с Джоффри. Не успела Алисанна обнять братика и умыть слезами, как на его хрупкие плечики свалилось сразу два приговора. Бастард. Стронг. Из Харренхолла вызвали Саймона Стронга в сопровождении Кристона Коля и армии Королевских земель. Двоюродный дедушка в письме показался воодушевлённым идеей воспитать из сына Харвина Стронга истинного лорда речных земель. После Эймонд долго обнимал её в спальне, подло использовал подсказки из Песчаных грёз и повторял до самого утра, что только так у мальчишек будет шанс нормальной жизни. Воздух в кабинете супруга был густым, как бульон, сваренный из воска, старого пергамента и тяжёлых дум. Алисанна вошла без стука и отправила чашника за мятным чаем для неё. Вторжение в мир мужа стало привычным маленьким бунтом в их отношениях. Эймонду это нравилось, хоть он и не признавал. Сейчас он, склонившись над картой Вестероса, водил по ней пальцем. Его единственный глаз был прищурен, в нём горел знакомый огонь — нет, не ярости. Напряжённого ожидания. Ожидания последней битвы, которая должна была произойти не на поле, а здесь, за этим дубовым столом. — Они придут с яростью в горле, — сказал он, не глядя на неё. — Старк видел, как горят Речные земли. Его люди дышали дымом сожжённых замков. Их мечи тосковали по мясу. Мир для них — не милость, а оскорбление. Мне предстоит говорить с бурей. Пальцы неосознанно поглаживали лепестки цветка. Алисанна проследила за взглядом мужа, но быстро утратила интерес к большой карте материка и пододвинула ближе ту, что демонстрировала Королевскую Гавань со всеми её районами. Её взгляд скользил по прямой линии улиц от Божьих врат до Красного замка. Широкие улицы… Вспыхнувшая в голове идея показалась слишком простой, но достаточно перспективной. — С бурей не говорят, — задумчиво произнесла она. Её голос прозвучал непривычно мягко в этой каменной комнате. — Её… останавливают. Не мечом. Она положила хрупкий белый цветок прямо на карту, поверх Речных земель, откуда должен был прийти Криган Старк. — Прикажи собрать вот этот цветок. Око Матери. Он растёт всюду — в полях и лесах. Пусть соберут всё, что есть в окрестностях. Каждый куст, каждый стебелёк, — решительно произнесла она, собственный голос показался ей сухим и властным. — Что ты задумала? — супруг поднял цветок с сомнением во взгляде. — Доверься мне. Я кое-что понимаю в том, как останавливать бури, — она мягко коснулась его руки. Подумав, она добавила. — Мне потребуется новое платье, в цвете дома матери. Для встречи со Старком. И, возможно, дольше. Она знала, что он поймёт. Поймёт язык силы, даже если эта сила была одета в лепестки. Поймёт, когда сам увидит. Следующее утро было серым, скупым, будто само небо жалело света для города, ещё не смывшего с улиц память о дыме и страхе. Но у Великой Септы толпился народ. Не лорды в шелках, а её люди. Те, кого она кормила, для кого открыла швейный цех, кого защищала верхом на Зарнице. Женщины с потрёпанными подолами и руками в мозолях. Старики, смотревшие вдаль мутными, видавшими виды глазами. Дети, притихшие не по годам. Алисанна стояла на ступенях. Она надела простое платье цвета морской волны, без драгоценностей, только тот же белый цветок, приколотый у сердца. Она чувствовала на себе их взгляды — не раболепные, а внимательные, испытующие. Они видели в ней не принцессу. Они видели ту, кто в день битвы с Хелейной летала над пылающими улицами, приказывая гнать банды мародёров, спасая дома и лачуги. Видели ту, кто у Септы своими руками раздавала хлеб. Она не стала говорить громко, ораторствовать. Она просто позволила тишине лечь на площадь, а потом заговорила так, будто доверяла тайну каждому в отдельности. — Северяне идут, — сказала она, и её голос, чистый и немного хриплый от бессонницы, нёсся над притихшей толпой. — Идут с мечами. И с гневом в сердце. Они забыли зачем воевали. Знают только, что должны ненавидеть нас. Она сделала паузу, дав этим словам осесть, стать осязаемыми, как холод камня под ногами. — Мы не дадим им повода. Мы дадим им напоминание. — Она подняла руку с белым цветком. — Это Око Матери. Им молятся о душах усопших. И о мире для живых. Когда настанет день, то возьмите эти цветы. Просто возьмите. И когда северяне пройдут мимо — протяните. Не говорите ничего. Просто отдайте. Пусть они подержат в руках то, что кладут на алтарь, когда война уже позади. Пусть почувствуют его вес. Она увидела, как в глазах одной из женщин, потерявшей сына в ополчении, блеснула слеза. Как старик кивнул, сжав беззубый рот. Как мать прижала к себе ребёнка. Алис выдохнула, позволила себе быть хрупкой, слабой, человечной — такой же как они. — Я не приказываю вам. Я прошу. Не как принцесса. Я прошу вас как дочь, потерявшая родителей. Как сестра, утратившая братьев. Как жена, проливающая слёзы над раненым мужем. Как мать, дрожащая о своём дитя, — она положила ладонь на живот, признаваясь перед горожанами в том, о чём даже знать столицы не ведала. — Я прошу вас стать моими посланниками мира. Просьба принцессы быстро переросла в тихий сговор выживших. Они понимали. Понимали язык искреннего слова лучше, чем любой приказ. Когда северяне миновали последний рубеж перед столицей, горожане брали цветы — не как оружие, а как доспехи. Доспехи из самой хрупкой и неопровержимой правды: что у войны должны быть границы. И что эти границы проходят не по полю боя, а по способности взять в руку цветок и не сломать его.

***

Криган Старк въехал в Королевскую Гавань, и ярость в нём была настоящей, костяной, как мороз за Стеной. Он ждал враждебных взглядов, сомкнутых рядов стражников, может, даже насмешек. Он был готов на всё, кроме этого. Вдоль главной улицы, по которой двигался его отряд, стояли горожане. Молча. Они не кричали, не бросали камни. Они стояли с белыми цветами в руках. Сотни, тысячи бледных точек против серого камня и тёмной одежды. Сначала никто не двигался. Потом, когда всадники поравнялись с первой группой, девочка лет семи, с серьёзным личиком, шагнула вперёд и, запрокинув голову, посмотрела прямо на сурового северного лорда. И протянула ему цветок. Криган смотрел на неё, и его рука, привыкшая сжимать рукоять меча, повисла в воздухе. Взять? Оттолкнуть? Цветок был таким маленьким, таким беззащитным в её крохотном кулачке. Он неосознанно взял его. Лепестки были прохладными и влажными. Это стало странным знаком для остальных. Женщина сунула цветок в руку ошеломлённому солдату. Старик ловко прикрепил стебелёк к ремню седла другого. Молча. Только шорох шагов, фырканье коней да этот немой диалог, страшнее любого боевого клича. Северяне ехали, а на них смотрели не глаза врагов, а глаза тех, кто уже устал. Кто хоронил. Кто боялся. И в этих глазах не было вызова. Была тихая, измождённая просьба: «Хватит. Положи свой меч. Возьми это. И помолчи хоть немного». Ярость в Кригане не исчезла. Но она споткнулась. Наткнулась на что-то, против чего не было аргументов. Нельзя сразить цветок в честном бою. Нельзя назвать трусом старика, давшего тебе символ молитвы. Его воины опускали глаза, вертели в пальцах хрупкие стебельки, и их боевой пыл, такой жаркий ещё у ворот, начинал остывать, замещаться смущением и странной, непонятной тяжестью.

***

Эймонд и Алисанна стояли плечом к плечу на холодном камне барбакана, глядя, как растянувшаяся процессия северян медленно, словно в тумане, приближается к Красному замку. Они видели, как всадники сидели в сёдлах уже не с победной выправкой, а как-то неуклюже, с белыми пятнышками цветов на тёмных плащах и доспехах. Эймонд наблюдал, и по его лицу пробегали тени. Тень Одноглазого, который оценивал произведённый эффект, слегка сжимая эфес Молчания. Тень мужчины, патриарха своей маленькой семьи, который уже просчитывал, как вести переговоры с людьми, чья агрессия была так изящно нейтрализована. И где-то в глубине — слабый отсвет мальчика Эймонда, который впервые понимал, что есть сила, не оставляющая ран и пепла. Супруг повернулся к Алисанне. Не сказал ни слова. Просто обнял её за плечи, притянул к себе, и его рука была твёрдой, но в жесте не было привычной собственнической грубости. Только благодарность. Благодарность полководца — мудрому советнику. Благодарность мужчины — женщине, которая видит то, чего не видит он. Алисанна прижалась щекой к его плечу, глядя вниз на море белых точек среди тёмной реки всадников. В груди не ощущалось триумфа. Только ледяная усталость и горькое удовлетворение. «Мы не победили, — думала она, чувствуя тепло его тела через ткань. — Мы просто заставили ярость уставиться на цветок и замереть. И, может быть, этого на сегодня достаточно. Чтобы начать жить дальше. С этим». А внизу, Криган Старк, сжимая в латной перчатке помятый белый цветок, впервые за многие месяцы сомневался, что мир — это поражение. Может быть, это просто тишина, наступившая после того, как все наконец устали кричать. Официальная встреча Эймонда и Кригана Старка в Великом Чертоге завершилась на самой неожиданной для всех ноте. В первую очередь для самого Старка и для Отто Хайтауэра. Лорд Десница был в неприкрытом шоке от объявления Эймонда, что с гостем он будет говорить наедине без свидетелей. Алисанна не смогла сдержать улыбку. Увидеть Кровавого Паука поражённым дорогого стоило, обычно он был готов к любому исходу событий. Чтобы не выдавать природу своей улыбки, Алис и её дамы немедленно затесались к дорнийцам, которые окружали беззлобными шутками и насмешками любое явление в тронном зале. Оберон не упустил случая сделать комплимент платью Алис, мягко обойдя острый угол покойной матери, на которую стала похожа принцесса в изначальных цветах дома. Даже знамёна Таргариенов, справа и слева от трона, имели оба цвета в знак примирения расколотой семьи. Видя усталость на лице принцессы, дорниец понимающе обеспечил ей отход. Пока лорды и леди боялись упустить момент, поэтому не покидали Великий Чертог, проводя время в светских беседах, предположениях и почти что ставках, а слуги удовлетворяли их аппетиты, принцесса сбежала. Мир придворных интриг её утомил. Богороща всегда была другим миром. Непричастным. Здесь не пахло гарью и кровью, не отдавало эхом криков с поля брани. Здесь пахло влажной землей, мокрыми листьями и древней, спокойной тишиной. Алисанна вошла под резную каменную арку, оставив за спиной мир Красного замка с его призраками и пустыми победами. Мысль звучала в голове с холодной ясностью, которую она не осмеливалась произнести вслух. Слова Кристона Коля, услышанные здесь почти вечность назад, всё ещё жгли душу, как неостывшая зола. «Пылающая пустота» — так он назвал будущее, которое они строили. И с тех пор она видела это в глазах Эймонда, в молчаливой поступи прислуги, в самой столице, залечивающей раны слишком быстро, слишком тихо, будто стыдясь своего выживания. Бледный ствол чардрева встретил ее все тем же печальным, бесстрастным взглядом. Она пришла сюда не молиться. Она пришла дышать. Одна. Без фрейлин, без охраны — лишь верный сир Торвин остался у входа, скрестив руки и уставившись куда-то в пространство. Здесь она могла позволить маске усталой, сильной принцессы-регентши треснуть по швам. Но и здесь она была не одна. Тот же силуэт, согнутый в той же позе отчаяния, сидел у подножия дерева. Белый плащ, сброшенный на пожелтевшую траву, лежал как призрачное знамя забытой войны. Сир Кристон Коль. Он прибыл вместе с северянами и Саймоном Стронгом. Рыцарь не рыдал и не стонал. Он просто сидел, уставившись в землю, будто вглядываясь в трещину мироздания. — Сир Кристон, — тихо позвала она. Гвардеец вздрогнул, медленно поднял голову. Его лицо уже не было таким опустошенным, как в прошлый раз. Теперь в глазах горел не просто ужас, а нечто более горькое — холодное, трезвое понимание. — Принцесса, — его голос звучал хрипло, без интонаций. — Вы снова пришли к дереву. Ищите мудрость Старых богов или тишину? — И то, и другое, — Алисанна подошла ближе, не боясь. Она села рядом, но на почтительном расстоянии, склонившись к дереву. — Тишина здесь кажется… чистой. Коль коротко кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на руках, покоившихся на животе. Он ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то, что можно было бы принять за сожаление. — Переговоры идут, — сказала Алисанна, больше для того, чтобы нарушить тяжелое молчание. — Эймонд и лорд Старк. Они говорят о мире. — Мир, — Коль произнес слово так, словно пробовал его на вкус и находил горьким. — Когда перестают падать драконы и гибнуть армии. Но пепел все еще на губах, принцесса. И земля под Простором все еще дымится. А Драконий Камень пропитался кровью. Новости о финале войны уже дошли до Лорда-командующего. Без прикрас, судя по виду. — Знаю, — прошептала она. — Я вижу это теперь во снах. Ужас, который не уходит. Но мы должны… Нет. Мы обязаны построить что-то поверх этого пепла. Ради тех, кто остался. Рыцарь посмотрел на нее с острым, пронзительным интересом. — Вы так похожи на неё в этом платье, но говорите не как она. Совсем, — он сделал паузу, будто взвешивая слова. — Она смотрела на мир и видела то, что ей принадлежит по праву. Вы… вы смотрите и видите то, что нужно отстроить заново. Даже если камни будут обжигать руки. Алисанна почувствовала странное тепло от этих слов. Признание того, кем она стала. Собой. Женщиной, которая вопреки всему нашла свое место в руинах. — У войны простые правила, сир Кристон, — произнесла она, глядя на красные листья чардрева. — Были враги. Была цель — победить или умереть. Была ярость, которая грела изнутри. Мир сложнее. Он требует терпения. Требует прощать тех, кого ненавидел, и доверять тем, кто предал. Это работа на десятилетия. Возможно, на всю жизнь. — Вы искренне верите в это? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь усталое любопытство. Алисанна положила ладонь на свой живот. Под тканью платья угадывалась уже мягкая, заметная округлость. Новая жизнь. Не искупление, не замена утраченному. Просто жизнь. — Да, — ответила она твердо. — У меня есть надежда. И долг. Перед этим ребенком. Перед Джейхейрой и всеми детьми, которые родятся после нас. Они должны увидеть не пылающую пустошь, а сады. Библиотеки. Мирные дороги. Диалог вместо клинка. Она посмотрела на него. На этого сломленного воеводу, чья гордыня сгорела в драконьем пламени. Он сидел, обхватив колени, и смотрел куда-то вдаль, за пределы богорощи, за пределы самого себя. — А у вас, сир Кристон? — спросила она мягко. — Какое ваше место в мире, который больше не нуждается в воинах вашего толка? Рыцарь долго молчал. Ветер шелестел листьями, и казалось, само Белое Древо слушает его ответ. — Мое место… — начал он, и голос его дрогнул. — Мое место на поле у Медовички. Среди пепла и криков. Я заслужил его. Но я продолжаю дышать. И каждый вздох отдает той гарью. Эта боль… она здесь. — Он прижал кулак к груди. — Она не уходит. Она не должна уходить. Иначе все это было просто бойней без смысла. А я превратился в старого мясника, которого пощадили. Алисанна слушала, и сердце ее сжималось от странного сострадания. Он искал не прощения, не забвения. Он искал наказания, которое соответствовало бы масштабу его вины. И в его глазах она увидела то, что давно чувствовала сама: они все были в ловушке. Победители, проигравшие — все заложники одного чудовищного события. — Что если белый — просто не ваш цвет? — тихо произнесла она, думая, что из клетки можно найти выход. — Возможно, он никогда им и не был. Рыцарь медленно повернул к ней голову, глаза сузились. Она сделала паузу, собираясь с духом. — Быть может, ваше место там, где носят чёрное? Где дают клятву, которая стирает все прошлые грехи, все старые имена? Где человек может начать всё с чистого листа, заплатив за это служением до конца своих дней? Вы сражались за политику. Там сможете сражаться за людей. Глаза Кристона Коля расширились. Понимание, медленное, как движение ледника, стало проступать в его взгляде. Он смотрел на нее, будто впервые видел не принцессу, а провидицу. — Вы говорите о Стене, — прошептал он. — О Ночном Дозоре. — Говорю о шансе, — ответила Алисанна. — Шансе смыть кровь долгой, тяжелой, холодной службой. Шансе найти искупление не в смерти, а в защите жизни других. Это не бегство. Это перерождение. Возможно, единственное, на что способна израненная душа после всего, что мы видели. Он откинулся назад, прижавшись спиной к стволу чардрева. Его взгляд устремился вверх, на переплетение ветвей и багровых листьев на фоне бледного неба. На его лице отчётливо просматривалась борьба. Гордый воин, лорд-командующий Королевской гвардии, привыкший к власти и близости к трону, слышал предложение отречься от всего. Стать никем. Стать вороном. — Холод, — наконец сказал он. — Говорят, там вечный холод. И тишина. И долгие ночи. — Да, — кивнула Алисанна. — Но там нет драконов. Нет политики. Нет трона, за который стоит убивать. Там есть только Стена. И долг. И братья, у каждого из которых своя ноша. Возможно, именно там и можно обрести мир. Не спокойствие, нет. Но смысл. Он долго молчал. Потом медленно поднялся, движением, полным невероятной усталости и странного, нового достоинства. Он подобрал свой белый плащ, долго смотрел на него, словно спрашивал совета. — Возможно, вы правы, принцесса, — произнес он, и его голос обрел твердость, какую она не слышала от него с начала войны. — Возможно. Но это следует обдумать. Алисанна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она видела, как тяжесть на его плечах не исчезла, но изменилась. Из давящего груза вины она превратилась в ношу, которую можно нести. Целенаправленно. Куда-то. Он поклонился — не как рыцарь принцессе, а как человек человеку, который указал ему дорогу в кромешной тьме. Потом развернулся и пошел прочь. Алисанна осталась одна. Она посмотрела на белое древо. Из глаз вырезанного лица стекали кроваво-красные слёзы. Возможно из-за осени или это был знак. В груди растекалось странное чувство — не радости, не триумфа. Скорее, тихого, горького удовлетворения. Она положила руку на живот, где теплилась новая жизнь. «Мы будем строить мир, малыш, — мысленно пообещала она. — Даже если для этого кому-то придется надеть черное и уйти в холод. Чтобы белое снова могло стать чистым».

***

Переговоры длились почти до заката. Хелейна, уже не прячущая свой живот, присоединилась к Алис. А с ней пришли Диана и Шейла Мутон. Их заметили Алиандра и Обара… Так стремление погрузиться в тишину и одиночество плавно перетекло в пикник под тёплыми пледами, с горячим чаем и дорнийскими сладостями. Женщин не радовало обсуждение переговоров, поэтому беседа касалась прибавления в драконьем семействе. Хелейна и Алисанна с улыбками представляли, какими несносными будут их дети. Наконец, их позвали в тронный зал. Волнение в Великом Чертоге можно было чувствовать кожей. Рваный шепот резко прервался, когда эхо донесло звук шагов. Все взоры были прикованы к тому, кто поднимался по ступеням Железного Трона. Эймонд Таргариен шёл медленно, с достоинством, которое было куплено кровью и бессонными ночами. Его единственный глаз обводил зал, холодный, пронзительный, видящий не только лица, но и тени за ними. В пустой глазнице сапфир мерцал тусклым, ледяным светом. Он не садился на трон с триумфом. Он опускался на него, как на тяжёлое бремя. Тишина стала абсолютной. — Добрые подданные Семи Королевств, — голос Эймонда прозвучал низко, без лишней громкости, но он нёсся под сводами с металлической чёткостью. — Мы собрались здесь не для празднования победы. Ибо нет победителей в войне, где брат поднял меч на сестру, родич — на родича, а дракон — на дракона. Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании. Алис в волнении стиснула руку Хелейны, получив в ответ такой же силы хватку. — Танцу Драконов пришёл конец. Огонь, опаливший наши поля, наши города, наши души — погас. Не потому, что одна сторона сломила другую. А потому, что мы, оставшиеся в живых, приняли простую истину: дальше — только пепелище. И на нём ничего не вырастет. Его взгляд скользнул по знамёнам над головой. Дракон золотой на изумрудном поле, дракон красный — на чёрном. — Эти стяги будут висеть здесь, бок о бок. Не как трофеи. Как напоминание. О цене, которую заплатил наш дом. О цене, которую заплатили все вы — лорды Севера и Речных земель, Простора и Долины, Запада, Штормовых земель и даже Дорна. Мы все обожжены одним огнём. Алисанна смотрела на него, и в груди сжималось странное чувство — гордости и бесконечной печали. Он говорил как человек, заглянувший в бездну и узнавший её имя. — С этого дня, — продолжал Эймонд, — мы начинаем дело более долгое и трудное, чем война. Мы начинаем строить мир. Чинить то, что сломано. Залечивать раны. Искать прощение там, где, казалось, возможна лишь ненависть. Это займёт годы. Десятилетия. Возможно, жизней всех, кто стоит сейчас в этом зале, не хватит, чтобы стереть шрамы полностью. Но начинать надо. Сейчас. Он кивнул в сторону северной делегации. — И первый шаг к этому миру сделан. Лорд Криган Старк, Хранитель Севера, прибыл не с мечом, а с готовностью слушать. И я благодарен ему за это. Все взгляды переместились на молодого лорда Севера, стоявшего в первых рядах справа. Криган Старк был подобен высеченной из гранита статуе — непоколебимый, суровый, с глазами цвета зимнего неба. Он вышел вперёд, его шаги отдавались гулко по каменному полу. — Ваше Высочество, — голос Старка был грубым, как скрежет камня о камень, но в нём не было непочтения. — Север помнит. Помнит клятвы, данные Таргариенам. Помнит и кровь, пролитую в этой войне — нашу и чужую. Он обвёл зал медленным взглядом, останавливаясь на лицах бывших Чёрных. — Но война драконов окончена. И Север признаёт законность того, кто сидит на Железном Троне. По праву крови, по праву наследства, по праву выжившего. — Он повернулся к Алисанне и склонил голову, не как вассал, а как уважающий равного. — Принцесса Алисанна Таргариен, дочь Рейниры, наследница её линии. Ваше право — неоспоримо. И Север признаёт это. Мы признаём власть принца-регента Эймонда Таргариена, действующего от вашего имени и имени будущего наследника, до того дня, когда новый король или королева смогут взять бразды правления в свои руки. В зале пронёсся сдержанный гул. Несколько дам начали стремительно обмахивать разгорячённые лица веерами. Кто-то украдкой смахнул намечающиеся слёзы. Грянуло не просто признание. Это был акт примирения. Старк публично скреплял законность власти, рождённой из кровавого хаоса. Алисанна чувствовала, как взгляд Эймонда на секунду задерживается на ней. В нём проскользнула нежность, быстро утопленная в стали. «Ты сделала это, — словно говорил он. — Твоё право дало нам легитимность!» И в этот момент, когда, казалось, церемония достигла своей кульминации, из рядов гвардейцев у стены вышел вперёд один человек. Сир Кристон Коль. На лице гвардейца читалась решимость, выкованная в горниле стыда. Зал затих ещё больше. Отто Хайтауэр нахмурился. Эймонд на троне слегка наклонился вперёд, его единственный глаз сузился. Алисанна кивнула рыцарю, понимая, что он скажет. — Ваше Высочество, — голос Лорда-командующего звучал ясно, без тени прежней гордыни. — Лорды и леди. Я прошу вас, позволить мне покаяться. Ибо то, что я скажу, должно быть сказано здесь, при всех, прежде чем эта война окончательно уйдёт в прошлое. Эймонд медленно кивнул. — Говорите свободно, сир Кристон. Коль вышел на открытое пространство перед троном. Он не стал на колени. Он стоял прямо, как солдат перед казнью. — Я пришёл сюда, чтобы признаться в моих грехах, — начал он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец тишины. — Я нарушил мои клятвы. Я давал обет защищать короля и королевскую семью. А вместо этого… я возложил корону на голову Эйгона Второго, зная в глубине души, что поступаю против воли покойного короля Визериса и совести. В зале кто-то сдавленно ахнул. Отто побледнел, но не дрогнул. Алисанна чувствовала, как Хелейна сильнее сжимает её руку. — Я убивал, — продолжал Коль, его голос стал ещё твёрже. — Не в честном бою. Убивал тех, кто стоял на пути. Казнил без суда и приговора. Я отправил на грязное, бесчестное дело человека, которого называл братом по оружию — сира Аррика Каргилла. И это дело привело его к смерти. Я прелюбодействовал. — Он не назвал имени, но все знали, о ком речь. Взгляды невольно скользнули в сторону опустевшего места королевы-матери. — Я сеял раздор и ненависть там, где должен бы искать мира. Я… я разжигал пламя, которое опалило государство. Он замолчал, и казалось, весь воздух из зала ушёл вместе с его словами. Его грудь тяжело вздымалась. — Я признаю себя виновным во всём этом. Не только перед вами, лорды. Перед памятью павших. Перед этим троном. Перед белым плащом, который я обесчестил. Перед моей собственной душой, которую я запятнал. Он наконец поднял глаза на Эймонда. В них не было мольбы. Была только готовность принять всю тяжесть наказания. Даже смерть. — Я не прошу прощения, мой принц. Ибо некоторые дела непростительны. Но я молю вас о возможности искупить. Хоть часть. Хоть крупицу. Я прошу одной милости — позволить мне завершить мою жизнь в служении, которое стирает все имена и все грехи. Позвольте мне облачиться в чёрное. Шёпот прокатился по залу. Ночной Дозор. Край света. Пожизненная ссылка. Коль повернулся к Кригану Старку и склонил голову. Лорд Старк изучал его долгим, непроницаемым взглядом. Потом медленно кивнул. — На Стене есть место для тех, кто хочет начать с чистого листа. Или закончить с достоинством. Если таковой будет воля принца-регента, Ночной Дозор примет тебя, сир Кристон. Как брата. Все взоры устремились на трон. Эймонд сидел неподвижно, его пальцы сжимали рукоять королевского кинжала. Он смотрел на Кристона Коля, и в его живом глазу мелькало что-то сложное. Когда-то он был его оруженосцем. Когда-то этот человек учил его. — Сир Кристон Коль, — наконец произнёс принц, и его голос был лишён эмоций. — Ваши признания требуют мужества. Вы просите не милости, а приговора. И я его вынесу. Он поднялся с трона. Каждый его шаг по острым ступеням вниз отдавался эхом. — Более вы не Лорд-командующий. Вы освобождены от службы в Королевской гвардии. — Он остановился перед Колем, глядя на него с досадой. — За ваши преступления приговором станет ссылка на Стену. Найдите там своё искупление в служении или свой конец. Но с этого дня ваша жизнь принадлежит Дозору. Коль глубоко, с облегчением выдохнул. Он упал на одно колено, не как вассал, а как кающийся. — Благодарю, Ваше Высочество. Благодарю, лорд Старк. Церемония продолжилась, но её сердцевина уже прошла. Объявлялись указы о помиловании для некоторых лордов, запятнавших себя в войне, о восстановлении прав, о начале работ. Но Алисанна почти не слышала. Она смотрела на Кристона Коля, который отошёл в сторону, снял со своих плеч белый плащ и аккуратно сложил его. Он был свободен. И обрёл новые оковы.

***

Спустя несколько дней, северяне грузили повозки, готовясь уезжать. Королевским указом на Север отправлялось немало обозов с ресурсами, необходимыми для зимовки. Осень на севере была холодной и колкой, следовало вернуться и подготовиться к зиме. Кристон Коль стоял у ворот, уже в простой кожаной броне, без знаков отличия. На королевском помосте его ожидала Алисанна, кутаясь в тёплый плащ с горностаевой опушкой. Пронизывающий ветер с Черноводной нёс запах соли и сырости. Внизу, у подножия холма, выстраивалась длинная колонна. Серые плащи, суровые лица, знамёна с лютоволком, развевающиеся на ветру. — Сир Кристон! — позвала она, когда он уже уходил. Он обернулся, удивлённый. Остановился. Северяне вокруг с любопытством поглядывали, но не задерживались. — Я желаю вам доброго пути, — произнесла она, и вынула из-под плаща венок из её любимых лилий. — И найти тот покой, который вы ищете. Покой своего места в этом мире. Даже если это место — на краю света. Она протянула ему венок. Символ невинности, которую он утратил. И надежды, которую она ему дарила. Кристон Коль смотрел на подарок, и в его глазах, таких суровых и видавших столько ужаса, на мгновение промелькнуло что-то хрупкое, почти детское. Он медленно, почти благоговейно, взял венок. Его грубые, покрытые шрамами пальцы бережно коснулись хрупких лепестков. — Лилии, — прошептал он. — Их дарили рыцарям на турнирах. На удачу. — Да, — кивнула Алисанна. — И я дарю его вам. На удачу. И на память. Чтобы вы знали, я верю — вы найдёте то, что ищете. Рыцарь поднял на неё взгляд. В нём не было страсти, не было старой ненависти. Была лишь тихая, бездонная благодарность и прощание. — Спасибо, принцесса. За всё. Венок он держал бережно, как величайший трофей. Сир Кристон ещё раз кивнул ей, развернулся и направил коня догонять колонну, растворяясь в серой массе плащей и знамён. Алисанна долго стояла, глядя ему вслед, пока последний всадник не скрылся за поворотом дороги. Ветер подхватил с земли один опавший лепесток лилии, покружил его в воздухе и унёс прочь — на север.

***

Холодный ветер гулял между каменными сводами, раздувая плащи Алисанны и Хелейны, когда они шли за Эймондом. Среброкрылая лежала в дальнем углу Логова, подняв голову при их приближении. Её чешуя блестела в свете факелов, а бледно-голубые глаза следили за каждым движением Эймонда. Он остановился в шаге от неё, сжав кулаки. Сегодня утром принц почувствовал, что война мертва. Время настало. — Iōrās! — произнёс он твёрдо. — Dohaerās! Драконица не рычала, не огрызалась — лишь медленно вытянула шею, приблизив морду к его ладони. Алисанна затаила дыхание. Хелейна непроизвольно сжала её руку. И в этот момент Среброкрылая вдохнула — глубоко, шумно, будто впервые за долгое время чуяла того, кто достоин её. Драконица охотно вышла из Логова под утреннее солнце. Она давно ждала, когда её всадник закрепит между ними связь. Она привыкла к его обществу, к его голосу, к его присутствию. Связь между ними выстраивалась медленно и бережно. Но её следовало окончательно завершить, слиянием душ в полёте. Эймонд вскочил в седло стремительно. Руки привычно скользили по седлу, отмечая его инаковость в сравнении с привычным седлом Вхагар. Ремни для крепления не там, валик для колен недостаточно упругий, ручки для удержания тела слишком близко к центру, спинка не под тем углом… Отогнав мысли о заказе нового седла, Эймонд сосредоточился на важном — закрепиться и найти устойчивую посадку. Чтобы вновь не висеть на ручках удержания тела, как было с Вхагар. Наконец… — Sōvēs! — прошептал он и крепко сжал ручки управления. Дракон взметнулся вверх — не так яростно, как Вхагар, не так стремительно, как Пламенная Мечта. Плавно. Величественно. Как будто знала, что её всадник ещё не готов к бешеному полёту. Эймонд не кричал. Не смеялся. Он зажмурился и чувствовал. Ветер, бьющий в лицо. Мощь мышц под собой. Тепло, исходящее от чешуи. Другой дракон. Другой полёт. Но — его. Он открыл глаз, когда они уже парили над чёрными водами залива, оставив позади зубцы Красного замка. И в этот миг он понял. Понял разницу не умом, а каждой клеткой, каждым нервом, что натянулся тетивой между ним и чешуёй под его ладонями. Вхагар была силой. Среброкрылая — движением. Старая королева разрывала небо, как тяжёлую парчу — грубо, яростно, с рёвом, от которого содрогалась земля. Она была живым свирепым ураганом, и он, мальчишка, цеплялся за неё, как за скалу во время шторма, принимая её ярость как продолжение своей. Их связь была молчаливым пактом о взаимном разрушении. Среброкрылая рассекала воздух. Чисто, почти беззвучно, если не считать мощного взмаха крыльев. Её движение было не падением камня, а скольжением лезвия. Она не давила пространство — она его пронзала, находя путь там, где Вхагар проломила бы стену. И в этой стремительности была не агрессия, а точность. Точность хищной птицы, знающей, куда парить. Молодая, гибкая мощь, которая отзывалась не на его ярость, а на волю. На тончайшее смещение центра тяжести, на лёгкое давление бёдер, на сам замысел маршрута, который рождался в его голове за секунду до того, как драконица поворачивала. Он сжал ручки, не для управления, а чтобы почувствовать. И тогда оно пришло. Не взрывная волна древней силы, как с Вхагар, а что-то иное. Тонкое, как паутина, но невероятно прочное. Ощущение, будто в его груди, рядом с бешено колотящимся сердцем, распустился ещё один орган чувств. Он не слышал мыслей дракона — драконы не мыслят словами. Но он чувствовал настроение. Спокойную, бдительную ясность. Нетерпеливое ожидание его команды. И глубинную, животную радость от того, что она больше не одна в небе. Что у неё есть свой, подходящий ей всадник. Это была не данность. Это был выбор. С обеих сторон. За спиной послышался знакомый, чуть более резкий свист рассекаемого воздуха. Он оглянулся, не поворачивая головы — достаточно было лёгкого намёка, и Среброкрылая чуть качнула крылом, давая ему обзор. Пламенная Мечта Хелейны вышла слева, её лазурная чешуя с аметистовыми перепонками пылала в лучах солнца. А справа, плавно и уверенно, как тень от облака, скользила Зарница Алисанны, её серебристые переливы на чёрной основе напоминали ювелирное украшение. Они не приближались слишком. Они заняли позиции флангов. Но не как в бою, а сопровождая. Выстраивая их мир привычно — они трое над всеми остальными. Как было с самого детства. Хелейна подняла руку, не для приветствия, а чтобы поймать луч солнца на ладони и мягко направить его в его сторону — их детский жест, означавший «я здесь, я с тобой». Алисанна просто смотрела на него. И в её взгляде, даже на таком расстоянии, он читал всё: и гордость, и тревогу, и то самое тихое обещание, которое она дала ему в покоях накануне: «Мы будем летать так каждый день. Пока не состаримся. Все вместе». Их присутствие стало последним ключом. Одиночество в небе с Вхагар было его крепостью. Полёт втроём — домом. Он перевёл взгляд вперёд, на расстилающийся перед ним мир — его мир, который он должен был теперь отстраивать, а не сжигать. И почувствовал, как в той самой новой «паутине» в груди что-то щёлкнуло и закрепилось намертво. Эймонд не просто управлял драконицей. Он доверял ей. А она — доверяла ему вести. Их души сплелись не в узел одиночества, гнева и боли, как с Вхагар, а в узел общей цели. Она будет его крыльями для мира. Для охраны. Для дальних полётов к детям, когда они вырастут. Для быстрых перемещений между концами королевства, которое нужно скреплять уже не огнём, а присутствием. — Eglikta! — скомандовал он уже громче, и в голосе его впервые зазвучала не привычная резкость, а уверенность. Среброкрылая мгновенно откликнулась. Она не взмыла — она ускорилась, будто её и сдерживала лишь его нерешительность. Ветер засвистел в ушах, мир внизу поплыл быстрыми мазками зелени и камня. Это была скорость, от которой захватывало дух. Осознанная стремительность полёта. И Эймонд, принц-регент, муж, брат, дядя, будущий отец, улыбнулся. Тихо, только для себя. Потому что в этот миг он понял самое главное. Вхагар научила его падать с небес, чтобы все боялись. Среброкрылая учила его подниматься — чтобы строить то, что увидят с высоты. А по бокам, как два верных спутника, летели его сестра и его жена — живые крылья его новой, трудной, но единственно возможной жизни. И этот полёт был не концом старой связи, а началом новой. Более зрелой. Более страшной в своей ответственности. И бесконечно более нужной. Он отпустил одну ручку и на секунду положил ладонь на горячую чешую у основания шеи дракона. Чтобы почувствовать. Чтобы поблагодарить. Потом взялся снова, твёрдо. Впереди была целая жизнь. И теперь у него были крылья, чтобы её прожить.