Как приручить драконов

Тьма милосердно скрыла от него горнило боя, боль сломанных костей и муку горящего тела. Сначала был запах. Сладковато-кислый, густой, въедливый — запах гниющего мяса, пота и кипящих трав. Землистый гнилостный, как от могилы — умирающих тел. Потом — звуки. Стоны, перемежающиеся хриплым дыханием, скрип тележек, приглушённые голоса, плач, отчаянный шёпот. Иногда — тишина, страшнее любого крика. Тишина, которую нарушало лишь шипение раскалённого железа, прижимаемого к плоти. Он не мог открыть глаза. Веки стали слипшимися, тяжёлыми, будто приваренными. Он лежал в темноте, но сознание толчками пробивалось сквозь пелену боли и лихорадки. Обрывками. Он чувствовал своё тело — или то, что от него осталось. Правая сторона пылала нестерпимым жаром, будто под кожей всё ещё полыхал драконий огонь. Левая ощущалась онемевшей, чужой. Каждая кость выла болью. Но хуже всего голова — в неё словно вонзились когти дракона и всё ещё оставались внутри. Где-то далеко, сквозь гул в ушах, он слышал голос: — Держи его, седьмое пекло! Живчик опять дёргается! Женский голос. Молодой, но с грубоватой, простецкой окраской. Говорила быстро, отрывисто, коверкая слова. — Воды ему… нет, не так, подними голову, аккуратней. Видишь, глотает. Живучий, мать его. Пальцы — шершавые, но удивительно лёгкие — приподнимали его голову. Прохладная, горьковатая жидкость коснулась губ. Он сделал глоток, потом ещё один. Казалось, влага гасит огонь внутри. — Вот так, молодец, — голос стал мягче, заботливее. — Ты у меня выкарабкаешься, слышишь? Я стольких проиграла Неведомому, а ты вертишься. Как угорь. Он снова провалился в бред. Сны перемешивались с реальностью. Нога — словно отрывают, он чувствовал шевеление костей. Ему снились драконы. Голову раскалывают и вонзают иглы, стягивают, до судорог. Тессарион — её кобальтовая чешуя, холодная и скользкая под пальцами. Рука — теперь отрывают её, резко, несколько раз до хруста. Рёв, переходящий в визг. Столкновение. Кожу правой стороны срывают с тела кусками, от плеча до ступни. Алый взрыв. Падение. Земля, принимающая его в кипящие объятия. Он кричал, но звука не было. Временами он возвращался. Не до конца — лишь на грани слуха и обоняния. Он узнавал запахи лазарета: уксус и полынь для очистки воздуха, мёд и плесень на повязках, дым от жаровни, на котором что-то постоянно кипятили. И ещё один запах — свежих трав, которых она касалась чаще всего: ромашки, календулы, чего-то пряного и горького. Она всегда находилась рядом. Он слышал её шаги — быстрые, лёгкие, будто она не ходила, а скользила между кроватей. Слышал, как она говорила с другими: ласково, терпеливо, иногда с раздражённой грубостью, но никогда — с отчаянием. Порой она отдавала приказы. — Звать-то как тебя? — спрашивала она время от времени, протирая его обожжённые участки чем-то холодным и слизистым. — Ну ладно, молчи. Я тебя и так Живчиком зову. У меня тут все по прозвищам. Вот — Тихий, вот — Хрипун, а вон тот — Бормотун. А я — Призрак. Потому вы достаётесь мне, когда мейстеры уже руки опустили. Однажды в лазарет вошли тяжёлые, мерные шаги. Чужаки. Они принесли с собой холодный дымный ветер. Звякали доспехи. Голос, жёсткий и без эмоций, разрезал привычный гул: — …оказать помощь в поисках… принца… Таргариена, — доносились до него голоса, совершенно незнакомые. — Его приметы… Серебряные… а глаза… Тишина. Потом голос Призрака — нарочито глуповатый, деревенский: — М'лорд, чего ж не помочь? Коли узнаете принца вашего, так забирайте — слова против не скажу. Да все мои под одно лицо. Волосы сбриваем от вшей, глаза заплыли… Какой из них принц, а который пахарь — один Неведомый разберёт. Драконами все бредят. То кричат, что на них летят, то что сами в огне. Мешать не буду, смотрите. Мы никого не прячем. Шаги приблизились. Он почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Он заставил себя дышать ровно, глухо, как спящий. Не шевельнулся. Он сам не знал почему, но испугался. — Он мог умереть по дороге. Или его уже нет здесь, — сказал другой голос, помоложе. — Осмотреть всех, — приказал первый. — Особенно с ожогами. Призрак засуетилась. — Только осторожней, м'лорд! У Тихого гангрена может начаться. А Хрипуна только вчера штопали, тронете — зараза пойдёт! А этот без сознания третий день, только и дышит что через раз… Вы смотрите. Только не вредите, во имя Семерых. Шаги удалились. Она вернулась к нему, её пальцы легли на его запястье, проверяя пульс. — Ну ты даёшь, Живчик, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Сердце колотится, как у перепуганного зайца. А лежишь — будто труп. Шибко умный, значит. После этого она стала говорить с ним больше. Будто поняла, что он слышит. Или просто ей нужно было выговориться — в этом царстве смерти и боли, где она одна тянула воз. — …Я много книг тащила из Цитадели… Это не воровство, я возвращала… Тот мейстер покрывал меня… Я книгу такую видела, — бормотала Призрак, меняя ему повязку на бедре. Боль была адской, но её голос удерживал его в сознании. — Про то, как чистить раны не огнём и вином, а кипячёной водой с мыльным корнем. Мейстеры сожгли бы ту книгу, узнай. А я попробовала — и правда, меньше гноя, быстрее заживает. Вот только корня не хватает… Она рассказывала о доме. О сёстрах — весёлых, шумных, по которым она скучала. О матери, едва не умершей в родах, чтобы подарить отцу долгожданного мальчика. О старухе-знахарке, что спасла её мать от смерти в родах, а её научила врачеванию и травничеству. Потом — о мечте. Не о замужестве и детях, а о настоящем, не полевом, госпитале, крепких стенах, чистоте, полках с лекарствами и о том, чтобы не хоронить, а лечить. — В Пентосе, слыхала, есть такие лекари — не мейстеры, а просто учёные. Без цепей. Хочу туда… как здесь закончу. Я по монетке откладываю на дорогу, если мне за труды платят. Её монологи стали якорем в море боли. Он ловил каждое слово, цеплялся за них, чтобы не утонуть в кошмаре. И однажды, сквозь хрип и жар, он выдохнул: — И… мя… имя… Она замолчала. Потом, будто улыбнувшись, сказала: — Зовут-то? Призрака мало?.. — сознание гасло из-за попыток говорить. Слова доносились как из-под воды: — … Ло… Р… Ему послышалось: «Лорена». Красивое имя. Не вязалось с грубоватой манерой речи, но сейчас ему было всё равно. Оно стало точкой света. — Ло… ре… на… — прошептал он. Она помолчала. Потом тихо ответила: — Ну, если хочешь… Лорена, так Лорена. Спи, Живчик. Спи.

***

Очнулся он внезапно. Свет — тусклый, пропускаемый грязной тканью шатра — резал по глазам. Он зажмурился, потом медленно открыл веки. Над ним был низкий потолок, тканевый, укреплённый лапником, судя по торчащим ветвям. Он повернул голову — больно, но возможно. Он лежал на узкой койке, застеленной грубым, но чистым полотном. Правая рука и бок были закрыты бинтами. Левая нога — в деревянной шине. Всё тело ныло, горело, но острая, разрывающая сознание боль отступила. Услышав знакомый голос, он наконец смог увидеть её. Лорена сидела на табуретке у соседней койки, склонившись над мужчиной с перевязанной грудью. Невысокая, худощавая, в простом сером платье, запачканном травяными пятнами. Волосы, тёмные, почти чёрные, были небрежно собраны под платком. Лицо сначала показалось ему некрасивым, с резкими скулами, слишком тонким ртом и маленькими глазами. Но стоило ей улыбнуться, как она преображалась, а былая неказистость оказалась отпечатком хмурости и сосредоточения. Ей было лет восемнадцать, не больше. Она почувствовала его взгляд и обернулась. Голубые глаза широко распахнулись. — Ну наконец-то, — выдохнула она, и её голос звучал уже иначе — не так грубо, теплее, живее. — Добро пожаловать в наш мир обратно, Живчик. Целительница подошла, коснулась его лба. Её пальцы были прохладными. — Жар спал. Хорошо. Думала, ещё неделю проваляешься. — Она присела на край койки. — Меня ты, я смотрю, уже запомнил. А как тебя-то звать? Он попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Лорена помогла ему отпить воды из глиняной кружки. — Не спеши. Связки, наверное, повредил, когда орал. Или дымом опалил. — Она смотрела на него внимательно, изучающе. — Лазарет этот для безнадёжных. Здесь выкарабкиваются только такие вертлявые как ты. И не каждый день мы побеждаем Неведомого. Считай, что Семеро тебя в лоб поцеловали. С такими ранами не живут. Он кивнул, едва заметно. Его тело изуродовано ожогами и ранами, лицо едва ли лучше, волосы сбриты. Он стал одним из многих покалеченных тел. Здесь, среди боли и смерти, он был в безопасности. Пока был никем. На войне драконов принцев теперь убивали первыми. — Дей-рон, — сумел он наконец выдохнуть, не хотел врать той, чей голос держал его живым. — Спа-си-бо те-бе. Лорена усмехнулась — уголком рта, по-мальчишески. — Не за что. Ты мне ещё полезен будешь. Как окрепнешь — помогать станешь. Лекарства толочь, повязки менять. В знахарстве тут только я разбираюсь, остальные помогают. Нас мало. Лекарств ещё меньше. Так началось его выздоровление. Дни сливались в череду боли, слабости и простых, но важных дел. Он учился ходить с костылём, помогать Лорене переворачивать тяжелобольных, растирать травы в ступке. Лазарет казался адом, вывернутым наизнанку — здесь не было роскоши, чистоты и покоя, но была яростная, упрямая борьба за каждую жизнь. Лорена была её сердцем. Она делала невозможное: доставала лекарства из ниоткуда (позже он узнал, что она обменивалась с мейегами на молоко, а молоко брала в ближайшей деревне за услуги повитухи), умудрялась готовить сносную еду из скудных пайков, утешала умирающих и подбадривала выздоравливающих. И всё это время Лорена училась. По ночам, при свете жировой коптилки, она доставала потрёпанные, переписанные от руки тетради и изучала их. Он видел сложные схемы тела, рецепты, заметки. Её речь, когда она объясняла ему что-то о лечении, теряла деревенскую грубость, становилась чёткой, почти учёной. Это была игра — маска простолюдинки, которую она носила, чтобы выжить и чтобы её не сочли опасной выскочкой. Дейрон видел в ней утончённость, присущую благородной женщине, но не бередил раны. — Мейстеры, — сказала она однажды вечером, когда они вдвоём меняли повязку на гниющей ноге у Хрипуна, — они как драконы. Охраняют свою мудрость. Новое для них — угроза. А я… я просто хочу, чтобы меньше людей умирало от глупости. Дейрон смотрел на её руки — быстрые, точные, срезающие мёртвую плоть тонким лезвием. Он думал о другом драконе. О Тессарионе. О том, как та же мудрость, та же ярость к новому привела его на поле у Медовички. К падению. К смерти, которой не было. Он выжил. Искалеченный, изувеченный, но живой. И этот лазарет, эта девушка-призрак, эта борьба за жизнь — стали его новым полем битвы. Пока что — единственным, которое он мог вынести. Серебряные волоски, тонкие и мягкие, уже отросли, прикрывая шрамы на черепе. Руки, изуродованные ожогами, обрели силу от бесконечного толчения трав, перевязок и подъёма тяжёлых горшков. Но каждый шаг без костыля все еще отдавался глубокой, ноющей болью в бедре, а при резкой смене позы его накрывало головокружение. Он смотрел на юг, туда, где дымилась земля у Медовички. Невидимая нить, тугая и болезненная, тянулась из грудной клетки, звала, требовала. Тессарион выжила. Он чувствовал это в каждом ударе сердца — неясным эхом тревоги, щемящей тоской, вспышками чужой боли в собственных рёбрах. Ей было больно. Она звала. Отказывалась умирать. Дейрон не мог ждать. Он сумел почти покинуть раскинувшийся в поле госпиталь, когда вспыхнувшее болью бедро отдалось мучительным головокружением. — Чёртов дурень! — голос Лорены прозвучал у него за спиной, резко и безжалостно. Она ставила на стол поднос с мисками, её движения были отрывистыми, злыми. — Ноги еле волочишь, а уже о подвигах мечтаешь? Там сейчас не поле боя, а братская могила под открытым небом. А ещё там фанатики с факелами шастают. Тебе только на пирушку к ним явиться не хватает. Он повернулся. Она стояла, уперев руки в бока, в своём вечно запачканном платье. Угольные волосы выбивались из-под платка, обрамляя лицо с тонкими, резкими чертами и слишком выразительными голубыми глазами. В гневе она была прекрасна — дикой, неукротимой красотой. От последних мыслей Дейрон невольно покраснел. — Я должен её найти, — сказал он тихо, но твёрдо. — Она зовёт. Она одна. И она… боится. — Боится! — Лорена фыркнула, но её взгляд стал пристальнее. Она видела не пациента — бледного, дрожащего от слабости, с тёмными кругами под глазами, в которых плавала фиалковая глубина отчаяния. И видела что-то ещё — упрямство, которое сильнее страха и боли. Она вздохнула, звук вышел сдавленным, почти рычанием. — Седьмое пекло! Ладно. Ты хоть понимаешь, что это не конь и не человек, а… Она не сказала последнее слово. Здесь, среди раненых слово «дракон» было под запретом. Вечером она ушла, взяв с собой сумку, и сказав на прощание: «Не вздумай сдохнуть, пока меня нет». Он остался один в полумраке лазарета, прислушиваясь к стонам Хрипуна и бормотанию Тихого. Каждый час тянулся вечностью. Он менял повязки, раздавал воду, пытался отвлечься работой, но мысль о Тессарион, одинокой и покалеченной, грызла его изнутри. Лорена вернулась ночью, запыхавшаяся, с разорванным подолом и странным блеском в глазах. От неё пахло дымом, землёй и чем-то диким, звериным. — Нашла, — выдохнула она, скидывая плащ. — Твою… ящерицу. Забилась в старую берлогу, милю от того места, где ты упал. Медведя, видать, давно сожрала. Раненая. Голодная. Огромная, пекло раздери. Сердце Дейрона ёкнуло от надежды и новой боли. — Как она? Что с ней? — Как думаешь? — Лорена налила себе воды, выпила залпом. — Крыло переломалось, висит тряпкой. Рваные раны на боку и шее, уже гноятся. Но… живая. Очень живая. Рычала на меня, как разъярённый кот. Мои ребята из деревни — те, что на ноги встали — помогли. Скормили ей две овцы. Отдала им всё, что заработала за месяц, и пообещала, что буду лечить бесплатно. Так что кормить её можем. Будешь мне должен. Ночь прошла без сна. Дейрон понимал, что Тессарион выживет, раз продержалась так долго, но не сможет летать со сломанным крылом. Она останется беспомощным инвалидом. Кормёжки мало. Ей нужен лекарь. А он знал только одну такую. На следующий день он встретил её на коленях. Слёзы, которых он не стыдился, текли по исцарапанным щекам. — Лорена, умоляю. Помоги ей. Я всё сделаю. Всё, что скажешь. Я буду вечно в долгу. Просто… спаси её. Она смотрела на него сверху вниз, её лицо было непроницаемым. — Да не умею я ящериц лечить, Живчик! Я людей едва тяну! У неё кости сломаны, раны размером с теленка! Что я ей, подорожник приложу?! — возмутилась она. — Ты можешь, — настаивал он, хватая её за руку. Его пальцы, обожжённые и слабые, сжимали её запястье с силой отчаяния. — Ты самая умная, самая находчивая… Ты спасла меня. Спаси и её. Она долго смотрела ему в глаза, потом выдохнула, плюнув в сторону. — Пекло! Пекло, пекло, пекло! Ладно. Но это будет адский труд. И все мои накопления. Так что с тебя потом причитается! И ты будешь тут вместо меня работать. И мыть горшки. Ты понял? Из-под тебя я их тоже выносила, принцы гадят так же, как и пехотинцы. Он кивнул, не разжимая рук. — Всё. Всё сделаю!

***

Начались странные, отчаянные будни. Лорена уходила после полудня, возвращалась к полуночи, падая от усталости, и тихо, урывками, рассказывала ему о ходе дел. Он слушал, затаив дыхание, пока растирал в ступке кору ивы для обезболивающего отвара. — Мы окурили её травами для усмирения змей. Подействовало — уснула, как убитая. Очистили раны от гноя. Вид жуткий… — рассказывала она в первый день, когда даже не знала как подступиться к «ящерице». Слово на букву «Д» не стоило произносить вслух. — Кузнец взял половину моих сбережений. Жадный гад, но рукастый. Сделал скобы. Помогал стягивать её шкуру на разрывах. Нитями твою ящ… Тесс не зашить, — поделилась она, продолжая ворчать на потерянные деньги. С крылом было труднее всего. Порванные перепонки Лорена шила нитями, сделанными из коровьих кишок, пока кузнец колдовал над конструкцией, способной удержать крыло в правильном положении. Неделю пришлось вносить изменения в конструкцию, терзать крыло странным монстром из ремней, палок и рычагов. — Вчера вроде выправили, зафиксировали, — наконец сообщила целительница, когда вернулась за полночь. — Раны под скобами срастаются быстро. А Дейрон тем временем носился по лазарету, как призванный на службу оруженосец. Он менял повязки, кормил тех, кто не мог есть сам, убирал, готовил простейшие отвары по её указаниям. Он был её руками и ногами, её тенью в мире боли. Однажды ночью умер Тихий. Мужичок, который никогда не жаловался, просто вдруг перестал дышать. Его последними словами был детский шёпот: «Папа… расскажи сказку…». Дейрон, дежуривший у его койки, замер, не зная, что делать. Потом сел на краешек, взял охладевшую руку и начал говорить. Голос его был хриплым, срывающимся. Он рассказывал о жарком и шумном Пентосе, о соблазнах Лисса, о манящих бухтах Волантиса и об Апельсиновом береге. Он говорил, пока пальцы старика не стали совсем холодными. Потом вышел во двор и его вырвало от горя и беспомощности. Лорена нашла его там, сидящим на земле, дрожащим. — Такая уж тут работа, Живчик, — сказала она тихо, садясь рядом. Её плечо тёплым комком прижалось к его холодной руке. — Мы с Неведомым ходим тут вместе и бодаемся за людей. Когда мы побеждаем, а когда… когда он. Ты молодец. Ты всё сделал правильно. Ты был с ним в конце. Это много. Дейрон посмотрел на неё — на её усталое, серьёзное лицо, на синяки под глазами, на руки, испачканные землёй и кровью. И почувствовал не просто благодарность. Что-то тёплое и щемящее разлилось в груди. Восхищение её силой, умом, её безрассудной, яростной добротой. Что-то, что заставляло сердце биться чаще, когда она входила в палатку. Тем временем, снаружи мир сходил с ума. Слухи, приносимые редкими посетителями, становились всё мрачнее. Религиозные фанатики, «Сыны Огня» или «Очистители», бродили по Простору, проповедуя, что драконы — это чума, посланная за грехи господ, что Семеро отвернулись от людей, и только очистительное пламя спасёт землю. Они указывали на выжженные поля у Медовички как на знамение грядущего конца мира. Лорена не обращала на слухи внимания, пока фанатики держались подальше от полевых госпиталей. Но однажды пришла весть, от которой кровь стыла в жилах. В соседней деревне видели фанатиков. Кто-то проболтался о продаже старых овец непонятно для чего, а кто-то слышал рёв похожий на дракона в лесу. Знахарка выслушала сообщение своего старого пациента, фермера Элмона, и её лицо стало маской из льда. Дейрон поспешил уйти на реку, чтобы принести воды. Все его эмоции слишком явно проступали на лице. Когда он вернулся, Лорена уже собирала для него сумку: краюху хлеба, кусок сыра, одеяло, чистые бинты, склянку с отваром для ран, пучки трав, карту. — Тессе уже лучше, — сказала она, не глядя на него. — Молодая, заживает быстро. Крыло почти срослось. Бери её и уезжай. Вернее, улетай. Прямо сейчас. Пока тебя не опознали. Живот скрутило противным холодом. Это царство борьбы с Неведомым стало для него важным. Более важным, чем победы на поле боя. Чем прошлое воспитанника лорда и будущее младшего принца. Здесь даже самый ничтожный жест имел великое значение. Здесь было горько, порой невыносимо, но потом Лорена улыбалась ему, и мир преображался. — А как же ты? — спросил он охрипшим голосом, охваченный внезапным ужасом. — Я? Я — местная дурочка-знахарка, — грубо рассмеялась она. — Со мной не церемонятся, но и не боятся. Я справлюсь. Уходи. Он схватил её за руки. В отчаянии. В порыве чего-то не до конца осознанного. — Идём с нами! — выпалил он. Лорена отрицательно покачала головой, и в её глазах мелькнула грустная усмешка. — А кто за ними будет ухаживать? — кивнула она в сторону лазарета. — Они мои. Улетай, принц. И не возвращайся сюда. Прощались у той самой берлоги. Тессарион задумчиво принюхивалась к знахарке, погружавшей её в сон, чтобы упорно лечить ночь за ночью. Дейрон обещал. Пообещал вернуться, когда всё уляжется, когда он приведёт ей помощь и ресурсы. На прощание он поцеловал её в лоб — стремительно, неловко, чувствуя, как горит лицо. Первый полёт был мукой. Каждый взмах исцеляющегося крыла Тессарион отдавался болью в его собственном теле. Они пролетели недалеко, до покинутого хутора. Дейрон, слезясь от ветра и слабости, раздумывал: на север, в столицу, к Эймонду? Или на юг, в Старомест, к тётушке Саманте? Мир за стенами лазарета стал чужим и враждебным. Решение пришло утром со слухом, подхваченным у костра бродячих торговцев. Говорили о деревне у Красных гор. О том, как поймали ведьму, что зналась с драконом. Как будут судить и очищать огнём на закате. Ледяной ужас сдавил горло. Он не думал. Не взвешивал. Он вскочил на спину Тессарион, и молодая драконица, почуяв его ярость со страхом, взревела и рванула в небо, к знакомым очертаниям холмов. Они разыскивали место суда весь день и добрались, когда солнце клонилось к горизонту. На площади деревни, у старого дуба, уже собралась толпа. Были собраны ветви. К столбу была привязана фигура в грязном, разорванном платье. Черные волосы падали на лицо, но он узнал бы её в любом обличье. Лорена. На её лбу запеклась кровь, щека была распухшей, губа разбита. Но она стояла прямо, не опуская головы, и её голубые глаза, полные презрения и бесстрашия, смотрели на рычащую толпу. Какой-то человек в самодельной робе с выжженным символом пламени поднёс факел к хворосту. — Во очищение грехов наших! — завопил он. — Нет! — крик Дейрона был снесён ветром, но его почувствовала Тессарион. — Drakarys! Драконица спикировала с небес, как падающая звезда. Не огненный смерч, а точный, яростный плевок пламя ударил в телегу рядом со скоплением фанатиков, превратив её в разлетающиеся угли. Толпа в ужасе разбежалась с воплями. Зверь приземлился с таким грохотом, что задрожала земля, и, рыча, развернулся, отсекая людей от столба длинной, покрытой шипами шеей. Дейрон сполз с её спины и побежал, не чувствуя боли в ноге, не чувствуя ничего, кроме необходимости добраться до неё. До Лорены. Он срезал верёвки, она безвольно осела ему на руки. — Дурень… — прошептала она, пытаясь улыбнуться сквозь разбитую губу. — Говорила же… не возвращайся… — Молчи, — скомандовал он, поднимая её на руки с силой, которой у него не должно было быть. Он вскинул её на спину Тессарион позади себя. — Держись. Он оглянулся на испуганные лица, на дымящиеся угли, на свой бывший лазарет где-то там, за пролеском, где, может быть, наблюдали испуганные глаза его бывших пациентов. Потом взглянул на Лорену, прижавшуюся к его спине, тёплую, живую, дышащую. — Я говорила, что боюсь высоты? — прошептала она, обнимая его поперёк живота. — Держись крепче, — сказал он уже ей и дракону одновременно. — Мы улетаем. Дальше. Куда угодно. Тессарион, почуяв свободу и волю хозяина, расправила своё, ещё не окрепшее, но уже сильное крыло и с мощным толчком ринулась в небо, унося их прочь от костров, фанатиков и войны — в неизвестность, где, возможно, было их место под солнцем.

***

Драконица летела, как пьяная птица. Каждый взмах её крыла, не до конца зажившего, отзывался болезненной судорогой в мышцах Дейрона и едва слышным стоном самого зверя. Лорена, сидевшая позади него, вцепилась в его плащ так, что костяшки её пальцев побелели. Ветер срывал кожу с лица, смешивая дождевые капли со слезами боли и усталости. Они летели на северо-запад, слепо, наугад, пока небо не почернело окончательно и первые тяжёлые капли не превратились в сплошную стену воды. Тессарион, с трудом удерживая высоту, опустилась на опушке редкого леса, забившись под раскидистый, древний дуб. Драконица тяжело рухнула на землю, свернувшись кольцом и накрыв их одним большим, тёплым крылом, как гигантским навесом. Под ним пахло мокрой чешуёй, дымом и чем-то минеральным, родным. Дейрон почти упал, сползая с её спины, но Лорена подхватила его под локоть. Молча, не глядя друг на друга, они выползли из-под драконьего крыла в мелкую изморось. Лорена, стиснув зубы от собственной боли, собрала несколько сухих веток из-под густой кроны дуба, ловко разожгла маленький, но упрямый огонь с помощью огнива из своей сумки. Пламя зашипело, отгоняя сырость и тьму. Дейрон привычный шагом пошёл к ближайшему ручью с кожаным бурдюком, чтобы набрать им воды. Они сидели под двойным укрытием — крыла и листвы, ели чёрствый хлеб и сыр, которые казались теперь пиршеством. Дождь барабанил по чешуе Тессарион, создавая успокаивающий, монотонный шум. — Прости, что покрыл тебя позором как драконью ведьму, — наконец сказал Дейрон, не выдержав тишины. Его голос звучал хрипло от усталости и ветра. — Если шёпот дойдёт до Рогова Холма… Лорена взглянула на него через пламя. Отблески огня танцевали на её избитом лице, в глубине голубых глаз. Дейрон не выдержал и взял платок, чтобы промыть её лоб. — Ты думал, что я из дома Тарли? — хмыкнула она с кривой улыбкой. — Нет, я не из этих мест. Севернее. Из Штормовых земель. Отец — лорд. Тот ещё экземпляр. Книгу в руках не держал, считал, что женщина создана для того, чтобы рожать сыновей и молчать. А сыновей у него так и не случилось. Только мы с сёстрами. Дейрон осторожно смывал запёкшуюся кровь с её лба. Лорена рассказала историю скупо, без эмоций, как описывала болезнь. О том как всё началось для неё. О тяжёлых родах матери, что угрожали забрать обе жизни. О лесной мейеге, которая спасла мать и сестру. О своём детском любопытстве, переросшем в страсть. О годах её тайного ученичества в лесу, где старая женщина преподавала ей не только травы и яды, но и умение смотреть, видеть, искать ответ там, где его нет. — Отец однажды узнал. Прогнал её, назначил награду за её голову, если вернётся. А мне сказал, что я опозорила род. Я не простила. Сбежала. Он отрёкся. Я думала… Цитадель. Там должен быть ответ на всё. Оказалось — только новые цепи. Дейрон слушал, и его собственная боль отступала перед её историей. Он видел в ней не просто знахарку, а беглую принцессу из другой сказки — такой же одинокой и неприкаянной, как он сам. Разве мог мальчик, в юном возрасте сосланный как можно дальше от столицы, чувствовать себя принцем? Он не помнил отца. Совсем. Силился представить матушку, но без её портрета в руках — ничего не получалось, а она хотя бы писала ему. Братья и сестра остались в тумане. Он стал странной белой вспышкой в высокой башне. Впрочем, дядюшка Гвейн всегда был добрый наставником, а Ормунд — почти фигурой отца. До войны. — Я всегда больше чувствовал себя Хайтауэром, чем Таргариеном, — начал он, глядя на свои исцарапанные руки. — Вырос в Староместе, у дяди Ормунда и тётушки Саманты. Ормунд был как отец. Суровый, честный, учил держать меч и слово. Саманта всегда заботилась обо мне. А потом началась война. И вдруг все стали кланяться. «Ваша светлость», «Ваше Высочество». Друзья детства — первые советчики в будущем правлении. Наставники — льстецы. Я стал не Дейроном, а пешкой с короной на голове. Пешкой, которую бросили под Караксеса. А Ормунд… он… остался у Медовички. Он замолчал. Смотрел как крупные капли дождя барабанят по каплям. Крыло Тессарион помогало оставаться почти сухими — Нам некуда возвращаться, — тихо подытожила Лорена. Она достала из сумки Дейрона потрёпанную карту Вестероса, развернула её у огня. — В Просторе меня сожгут, а тебя либо убьют, либо посадят на цепь в Красном замке. На севере — война, где ты станешь лишь очередным мечом на драконе, а меня… могут вернуть отцу, если узнают. Её палец, тонкий и уверенный, скользнул через Узкое море, к восточному берегу. — Пентос. Дейрон посмотрел на расстояние. Оно казалось бесконечным. — Тессе не долететь. Не сразу. Ей нужен отдых. Нужны недели. А чем мы будем жить? — Будем работать, — пожала плечами Лорена. — Я — лечить. Если повезёт, то смогу даже вернуть мои записи. Ты — делать то, что умеешь. Рубить дрова, чинить заборы, копать. Я помогу. Люди в деревнях всегда рады помощи за еду и кров. А Тесс… мы будем лететь по ночам, короткими перелётами. Искать пещеры, ущелья, где она сможет отдохнуть и спрятаться. Абсолютно безумный план. Отчаянный. Единственный. Засыпающий под дубом Дейрон обнимал Лорену под звуки дождя и думал, быть может самое время совершить безумие. Их путешествие растянулось почти на месяц. Время боли, усталости, бесконечной осторожности и… странного, растущего сближения. Они были двумя ранеными зверями, вылизывающими раны друг друга. Лорена каждый вечер меняла ему повязки, ворча на его мужскую нетерпеливость, но её руки были безмерно нежны. Он, в свою очередь, заставлял её есть первой, отдавал последний кусок хлеба, сторожил её сон, сидя с затупленным ножом в руках. Они скитались от деревни к деревне. Лорена, с её умением и грубоватой прямотой, быстро находила общий язык с местными. Она вправляла вывихи, лечила лихорадки, принимала роды. Дейрон, скрывая лицо под капюшоном и стараясь не показывать валирийские черты, работал за двоих: носил воду из колодца, рубил дрова, помогал пасти скот. Им платили едой, иногда ночлегом в сарае или на сеновале. Тессарион жила своей, отдельной жизнью — они находили для неё укромные лощины, пещеры, где она могла отдохнуть и поохотиться. В дороге они много говорили. Спорили о травах и политике, смеялись над нелепыми ситуациями, иногда ссорились от усталости и голода. Дейрон, никогда не знавший женщин, кроме придворных дам и служанок, терялся рядом с ней. Он краснел, когда их руки случайно соприкасались, говорил глупости, пытаясь её рассмешить, и часами мог слушать её рассказы о свойствах растений или наблюдениях за людьми. Его чувство росло, тихое и огромное, как море перед штормом, но он боялся в нём признаться даже себе. Наконец, в одну холодную, звёздную ночь, перед ними открылась тёмная полоса Узкого моря, а за ней — огни Пентоса. Последний перелёт был самым тяжёлым. Тессарион, истощённая долгим путешествием, с трудом несла их двоих над свинцовыми водами. Когда её когти наконец впились в песок пустынного берега к востоку от города, она рухнула, издав слабый, хриплый звук. Солнце поднялось над Эссосом, приветствуя гостей. Дейрон устало сполз с седла, проверяя её дыхание, целуя горячую чешую на морде. — Всё, девочка, всё. Мы прибыли. Отдыхай. Лорена не осталась в стороне. Время сплотило её с драконицей и теперь, она гладила кобальтовую чешую и шептала, какая Тесс умница. Они не успели даже перевести дух. На горизонте, со стороны города, отделился и стал расти отряд всадников. Не разрозненные фермеры или стражники захолустной деревушки. Это были организованные, хорошо вооруженные люди в ярких ливреях. А впереди них, на великолепном белом жеребце, ехал человек в расшитом золотом плаще. Его лицо, смуглое и утончённое, было безмятежным, но глаза, чёрные и проницательные, уже впивались в них с расстояния. Дейрон инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя собой Лорену и дракона. Его рука потянулась к мечу, которого не было. Всадники окружили их полукольцом, но не проявляли агрессии. Человек на белом коне подъехал вплотную и слегка склонил голову. Его голос, когда он заговорил, был мелодичным, с лёгким певучим акцентом, но каждое слово отчеканено, как монета. — Дорогие гости, принц Реджио Харатис приветствует вас в своём городе и приглашает на ужин. Разумеется, после того как вы отдохнёте. С этой минуты и до самого ужина на вас распространяется личное покровительство принца.

***

Дейрону чувствовал неловкость. Он сидел на летней террасе пентосского дворца, купающейся в лучах заката, и чувствовал себя обтрепанным грязнулей на фоне мраморных колонн и струящихся фонтанов. Лорена, сидевшая рядом, держалась с подчеркнутой, почти вызывающей прямотой, но её вымытые и заживающие раны на лбу контрастировали с изяществом окружающей обстановки. Рядом, на специально расчищенной площадке, Тессарион, с громким урчанием, доедала тушу молодого буйвола, которого ей любезно предоставили. Драконица уже заметно оживилась, её кобальтовая чешуя, вымытая дождями, отливала на солнце металлическим блеском. — Не стоит её так баловать, — не выдержал Дейрон, глядя, как слуги почтительно держатся на расстоянии от трапезничающего зверя. — Разучится охотиться сама. Напротив них, в глубоком кресле, восседал старый принц Пентоса, Реджио Харатис. Его лицо, испещренное морщинами мудрости и усталости, осветила тонкая улыбка. Рядом с ним стоял его сын и наследник — молодой, с живыми темными глазами и уверенной осанкой. Его звали Мирио. — Напротив, принц Дейрон, — мягко парировал Реджио, его голос был тихим, но заполнял собой всё пространство. — Мне будет спокойнее, если столь грозный зверь предпочтет готовую пищу охоте в моих лесах и полях. Мы готовы баловать её каждый день, если это гарантирует мир нашим границам. Беседа текла плавно, как вино в их кубках. Реджио проявлял откровенность, что граничило с дерзостью, но было лишено угрозы. Его откровенность подкупала и понемногу вытягивала из гостей их собственную историю. — Некогда я симпатизировал вашему дяде, принцу Деймону, — признался Харатис. — Он был… фигурой. До того, как ваша единокровная сестра, королева Рейнира, объявила «кровь и пепел» всем, кто виновен в смерти её детей. Мы, вольные города, помним историю. Мы помним не только Эйгона Завоевателя и Джейхейриса Миротворца, ваших славных предков, но и Мейгора Жестокого. Он даже был в ссылке в этих краях. Никому, кто хоть отдаленно напоминает его, мы сторонниками не станем. Так что можете спать спокойно — вести о вас не дойдут до Драконьего Камня. Пентос хранит нейтралитет и своих друзей. Затем последовало предложение. Щедрое, как восточный ковёр. — Вам нужен дом, — перешёл Реджио к делу. — У меня есть один небольшой дворец на окраине города, с садами, конюшнями и видом на море. Я предлагал его когда-то Деймону. Теперь предлагаю вам. Со статусом почётного гостя, друга принца. Со слугами, охраной, всем необходимым. Дейрон насторожился. Ничто не дается даром. — А в обмен? Реджио сделал легкий жест рукой, будто отмахиваясь от пустяка. — Сущая малость. Если к стенам Пентоса когда-либо приблизится неприятель… вы и ваш дракон будете в числе наших защитников. Один дракон, даже молодой, — это великий шанс, что неприятель предпочтет уйти, а не сгореть. Страх — иногда лучший щит, чем стены. Им дали ночь на раздумья в роскошных, но чуждых покоях гостевого крыла. После недель в полевом госпитале, шёлк, слуги, комфорт и вода, которую не нужно носить из реки, казались чем-то неправильным. Слуги стали слишком заметными, в их обществе появилась странная скованность. Дейрон стоял у окна, глядя на огни города. — Я не хочу быть наёмником, — тихо признался он. — Даже таким. — Ты будешь гарантом мира, — поправила его Лорена. Она подошла и встала рядом. — Он не просит тебя нападать. Только защищать. А защищать… это можно. Особенно если этот дом станет нашим. Она сказала «нашим». Сердце Дейрона ёкнуло. — Я соглашусь, — сказал он, повернувшись к ней. — Но с одним условием. Тебе предоставят доступ ко всем книгам по врачеванию, какие есть в Пентосе. И к обучению. К практике. К тому, о чем ты мечтала. Лорена смотрела на него, и в её голубых глазах что-то дрогнуло, растаял лёд. — Ты не обязан… — прошептала она. — Я хочу, — перебил он. — Это важно. На следующее утро Дейрон дал согласие, озвучив своё условие. Старый принц не просто согласился — он, казалось, был искренне рад. — Ученая дама при дворе! — воскликнул он. — Это будет украшением. Теория, практика — всё к вашим услугам, моя дорогая. Лорена, однако, тут же остудила его пыл, горделиво подняв подбородок. — Я буду лечить по мере необходимости, но не стану ставить лордов впереди простого люда. Для меня что принц, что конюх… — …гадят одинаково, — с невольной улыбкой закончил за неё Дейрон. Реджио расхохотался, а Мирио с интересом посмотрел на Лорену, явно оценивая её не только как знахарку. Так началась их новая жизнь. Дворец, который им предоставили, оказался не «небольшим», а изящным, светлым зданием с внутренним садом и просторными террасами. Тессарион облюбовала скалистый выступ неподалеку, превратив его в своё логово. Под неусыпным и строгим присмотром Лорены — и с помощью нескольких просвещенных местных лекарей — Дейрон начал долгую и мучительную борьбу за свое тело. Он учился ходить заново, без костыля, превозмогая боль в бедре. Разрабатывал обожженную руку, нагружая мышцы, пока они не дрожали от напряжения. Простая работа в дороге дала ему базовую силу, но теперь нужны были тонкость, выносливость. И он почти восстановился. Почти. Хромота осталась с ним навсегда — легкая, но заметная, напоминание о падении. А однажды, во время упорных упражнений с деревянным мечом, его правая рука, измученная, вдруг повисла плетью, отказавшись слушаться. Больше он не мог фехтовать как раньше. Приговор, если он хоть раз захочет поучаствовать в турнире. И никакое искусство Лорены не могло скрыть шрамы. Правая сторона его тела, от плеча до ступни, была покрыта бугристыми, стянутыми следами огня и когтей, похожими на застывшую лаву. Под одеждой их не было видно, но он знал. И это знание глодало его изнутри. Уродство. Однажды вечером, когда очередная попытка сделать сложное движение закончилась неудачей и вспышкой бессильной ярости, он сидел в саду, беспомощно сжимая кулаки. Лорена подошла тихо, села рядом и, не говоря ни слова, взяла его изуродованную ладонь в свои. Её прикосновение было не медицинским, а просто человеческим, утешающим. — Ты жив, Дейрон, — сказала она мягко, глядя не на него, а в звезды. — Эти шрамы… они часть карты, которая привела тебя сюда. Ко мне. Мне они не противны. Они правдивы. Тем временем мечта Лорены расцветала. Часть дворца превратилась в госпиталь — светлый, чистый, пахнущий травами, а не смертью. Служанки, под её чутким руководством, стали умелыми помощницами. Лорена, как губка, впитывала знания пентосских врачей, сочетая их с мудростью своей лесной наставницы и тем, что удалось вынести из Цитадели. Её методы порой шокировали консерваторов, но результаты — скорость заживления, снижение смертности — говорили сами за себя. К ней шли и богатые купцы, и простые рыбаки. Но расцветала не только мечта. Теперь, когда выживание осталось позади, Дейрон вновь погрузился в отупляющее чувство, превращающее его в дурня рядом с ней. И всё же он старался оказывать знаки внимания — дарил цветы, которые собрал сам, приглашал её на прогулки и даже организовал пикник у нового гнёздышка Тессарион, который закончился красивым полётом вокруг вечернего города. И вот однажды, когда они ужинали в саду под звёздами, Дейрон вдруг встал на одно колено. — Лорена, моя драконья леди, и самая очаровательная не ведьма Староместа. Она поперхнулась вином. — Что ты делаешь? — Я хочу… то есть, если ты не против… — Он замолчал, потом выпалил: — Будь моей женой. Она смотрела на него, и сначала в её глазах мелькнуло что-то вроде старой, озорной насмешки. Но потом взгляд смягчился, стал глубоким и серьезным. — Ты уверен, что хочешь связать жизнь с упрямой беглянкой-знахаркой, которая надерзит даже королю? — Более чем уверен, — сказал он, не отводя взгляда. — Тогда да, — ответила она просто. — Да, Дейрон. Но я должна кое-в-чём признаться. Когда ты был в бреду и спросил моё имя, ты меня неправильно услышал, а я не стала поправлять… — То есть ты не Лорена? — От слов о признании Дейрон напрягся, но ошибка в имени казалась меньшим из зол. — На самом деле меня зовут Флорис, — немного скованно произнесла она. — Это… это очень подходящее имя для травницы! — хихикнул Дейрон, за что получил локтем в ребро. Принц Реджио, узнав об этом, устроил им свадьбу — не пышную, по вестеросским меркам, но изысканную и теплую. На пиру новые друзья — лекари, торговцы, даже несколько наемников-кавалеристов, с которыми Дейрон подружился на тренировочных площадках — славили их союз. Когда гости остались во дворце, а они поднялись в свои покои, Дейрон снова почувствовал неловкость. Он стоял, отвернувшись, снимая полы рубахи. — Дейрон, — позвала его Флорис. Он обернулся. Она подошла, ее пальцы коснулись шрамов на его плече, не скрытых теперь рубашкой. — Эти шрамы — моя гордость. Ты должен был умереть. С такими ожогами, с такими переломами — не живут. Но я билась за тебя день и ночь. И ты проснулся. Ты назвал своё имя. Ты выжил. И теперь ты здесь. Со мной. Ее слова растворили последние остатки стыда. Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как тепло ее тела смешивается с его теплом, как биение ее сердца отвечает его собственному. В эту ночь не было ни боли, ни прошлого, ни шрамов. Было только настоящее. И будущее, которое они наконец-то нашли под чужим, но гостеприимным солнцем.

***

Полгода. Полгода тишины, растущей близости, спокойных трудов и негромкого счастья. Полгода, за которые Дейрон почти перестал вздрагивать от внезапных звуков, просыпаться от кошмаров Медовички, а шрамы на его душе начали затягиваться тонкой, но прочной тканью новой жизни. Полгода, за которые Флорис — он все еще мысленно звал ее Лореной — превратила часть их дворца в цветущий сад здоровья, куда стекались люди со всего Пентоса. И вот этот хрупкий мир был разбит тяжелым свитком с печатью трёхглавого дракона. Старый принц Реджио пригласил их к себе. Его лицо было серьезным. На столе лежало письмо, написанное уверенной, резкой рукой. — От Железного Трона, — сказал Реджио, передавая свиток Дейрону. — Слухи о драконе и его сереброволосом всаднике, похоже, пересекли Узкое море. Дейрон развернул пергамент. Он никогда не знал по-настоящему своих старших братьев, но сейчас, скользя взглядом по строчкам он будто слышал голос Эймонда, холодный и отточенный: «Принцу Пентоса Реджио Харатису, а также тому, кто ныне управляет драконом, некогда принадлежавшим принцу Дейрону Таргариену. Вести о появлении драконьей силы под вашим небом достигли Королевской Гавани. Если Семеро даровали нам чудо, и Тессарионом управляет мой брат Дейрон, объявленный погибшим у Медовички, то я настоятельно приглашаю его ко двору Семи Королевств. Пусть наша семья, разорванная войной, вновь воссоединится, дабы залечить раны и укрепить мир. После мой брат будет волен отправиться туда, куда сам пожелает. В том числе вернуться в Пентос и продолжить начатую там жизнь, но уже с благословения Железного Трона. Принц Пентоса, приютивший принца Таргариена, будет назван дорогим другом и союзником Железного Трона, а его корабли станут желанными гостями нашей гавани. Однако, если драконом завладел самозванец, выдающий себя за кровь дракона, знайте: гнев Железного Трона будет страшнее, чем в пляске драконов. Ни один вольный город не даст ему убежища. Выбирайте. Я жду ответа делами, а не словами». Подпись: Эймонд Таргариен, Принц-регент и Защитник Державы. Угроза и приглашение. Кнут и пряник. Вполне в духе семьи Драконов. С пришедшим письмом добрые дни в Пентосе подошли к концу. Дейрон чувствовал как холод крадётся по позвоночнику. Да, он не самозванец, он способен это доказать, но что делать с тем обязательством, которое бросили на его плечи. С самым началом войны из столицы пришло письмо. Дейрон Таргариен и леди Баратеон помолвлены. Его согласие не требовалось. Только подчинение. И смешное слово «выбор». Он мог выбрать любую из дочерей Борроса. А теперь ему предстояло столкнуться с последствиями. Он выбрал по любви. — Я отправлюсь один, — негромко произнёс Дейрон, поднимая глаза. — Это мой долг. Флорис, стоявшая рядом, не сказала ни слова. Она просто посмотрела на него таким взглядом, от которого у него перехватило дыхание. В ее голубых глазах горела не ярость, не страх, а непоколебимая, стальная решимость. Она повернулась и вышла из кабинета. Все последующие дни она молча собирала вещи: свои травы, инструменты, книги, несколько платьев попрочнее. Любые его попытки заговорить, убедить, умолять она игнорировала, будто он стал прозрачным. Она просто делала то, что считала нужным. Накануне отъезда, когда он в отчаянии схватил ее за руку, она наконец заговорила: — Ты клялся, что мы вместе. Через огонь, через море, через любые глупости твоих королевских обязательств. Я не останусь здесь ждать, узнав из чужих уст, что ты снова решил сыграть в героя и проиграл. Мы вместе. И точка. — Но ты не понимаешь! — вырвалось у него. — Я нарушил клятву! Жена удивлённо на него посмотрела, замерев. Пришлось продолжить. — Еще до того, как встретил тебя. Эймонд сосватал меня лорду Борросу Баратеону, за любую из его дочерей, в обмен на союз. Я был помолвлен. А теперь я женат на тебе. Для них это — оскорбление. Предательство. И если я явлюсь с тобой… они могут увидеть в тебе препятствие. А избавиться от препятствий они умеют. Он ждал шока, страха. Но Флорис лишь усмехнулась, коротко и беззвучно. — Препятствие? Дорогой мой, я — знахарка, которая вытащила принца с того света, пережила суд фанатиков и прошла пол-Вестероса. Я не препятствие. Я — факт. И мы вместе. Все их вещи отправились с кораблём из Пентоса. Супруги вылетели следом. Тессарион, подросшая и окрепшая, хотя ее крыло так и осталось слегка деформированным, придававшим полету характерную, вальцующую манеру, несла их на запад. Они сделали остановку у Драконьего Камня — черного и зловещего. Во время ночёвки Дейрон вновь попытался уговорить ее остаться здесь, под защитой имени Таргариенов. Она в ответ лишь натянула на него плащ потеплее, сказав: «Ты простудишься, дурень. Летим дальше». И вот они летели над Королевской Гаванью. Город, который Дейрон покинул пятилетним мальчиком, раскинулся внизу, дымящийся, шумный, чужой. Тессарион, почуяв скопление людей и запах страха, нервно заурчала, но послушно спустилась на специально расчищенную площадку перед Красным замком. Он не решился оставлять её в Драконьем Логове. Их встречала тишина. Тишина и сотни глаз. В Тронный зал они вошли такими, какими были — в дорожной одежде, простой, лишённой лоска, но чистой. Дейрон хромал, Флорис шла рядом, прямая и спокойная, ее загорелое лицо со шрамом на лбу не выражало ни страха, ни подобострастия. Зал был полон. Шелк, бархат, сверкающие доспехи, любопытные и враждебные взгляды. И на возвышении, у подножия Железного Трона, стояли они. Реджио поведал супругам, какие силы управляют Семью Королевствами. Эймонд. Высокий, в черном с серебром, его единственный глаз, холодный и проницательный, был прикован к Дейрону. Рядом — его супруга, Алисанна, заметно беременная, немного бледная, но дружелюбная на вид. И Хелейна, уже на сносях, немного отрешённая от происходящего и всё же узнавшая его, судя по вспыхнувшей на её лице улыбке. В числе лордов присутствовал Боррос Баратеон, огромный, как гора, его лицо пылало гневом под тёмной бородой. Рядом с ним стояли три дочери, одетые в лучшие наряды, — живые напоминания о нарушенном обещании. Тишину царила недолго. Эймонд медленно сошел с возвышения. Его шаги гулко отдавались в каменной тишине. — Брат? — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то настоящее, неподдельное — изумление, надежда, осторожность. — Брат, — ответил Дейрон, и его голос, хриплый после долгого молчания, сорвался. Они встретились посередине зала. Объятие было неловким, сдержанным — слишком много истории, боли и недоверия стояло между ними. Но это было объятие. Семья. Живой вернувшийся брат, не призрак. — Мы думали, ты погиб, — тихо сказал Эймонд, отстраняясь и окидывая его взглядом, замечая хромоту, шрамы на лице и шее, новую жесткость в чертах. — Я чуть не погиб, — ответил Дейрон. — Меня спасла моя целительница. Он повернулся к Флорис, чтобы представить ее. Но в этот момент громовой голос лорда Борроса потряс зал: — Значит, слухи не врут? Ты женился, принц? Нарушил слово, данное моему дому?! Где честь Таргариенов? Или ее сожрал дракон вместе с твоей верностью? Все взоры устремились на Флорис. Она не опустила глаз. Не дрогнула. Её не пугали ни лорды, ни леди, ни ярость Баратеона. Напротив, она сделала шаг вперед, отделяясь от Дейрона, и ее голос, чистый и звонкий, прозвучал на удивление громко: — Узнаете ли вы меня, отец? — в её голосе звучала сталь и едва скрытая ярость. В зале воцарилась гробовая тишина. Боррос Баратеон остолбенел, его гневное лицо исказилось недоумением. — Что?.. Как ты смеешь?.. — Дочь, от которой вы сами отказались, но, к счастью, не лишили имени и статуса леди Баратеон, — продолжала она, и в ее глазах вспыхнул холодный огонь. — Флорис. Ваша четвёртая дочь. Та, что сбежала в лес к ведьме, а потом и вовсе пропала. Шепот прокатился по залу. Стало ясно — Баратеон постарался скрыть неприятную историю с дочерью. Боррос побледнел, потом побагровел. Он смотрел на ее загорелое лицо, на черные волосы, на голубые глаза. Узнавал. Не мог не узнать свою породу. — Флорис? Ты… жива? Ты… эта… — Я — травница, знахарка и ученица лесной мейеги. Та самая, вытащившая принца Дейрона из лазарета для безнадежных, выходившая его дракона и ставшая его женой по любви и взаимному выбору, — закончила она. — Так что, формально, ваше слово, лорд Баратеон, исполнено. Ваша дочь за принцем. Тишина взорвалась. Алисанна, стоявшая рядом с Эймондом, не сдержала смешок, который тут же перерос в легкий, счастливый смех. Хелейна улыбнулась своей призрачной улыбкой. Даже на строгом лице Эймонда дрогнули уголки губ. Боррос Баратеон стоял, открывая и закрывая рот, похожий на выброшенную на берег рыбу. Весь его гнев испарился, оставив лишь смущение и растерянность. Он что-то пробормотал невнятное. Пытался возмутиться, но теперь смотрел на Эймонда с опаской. Громкие слова прозвучали. Тогда вперед вышла Алисанна. Ее голос, мягкий, но полный непреклонной воли, разрезал замешательство: — Я полагаю, лорд Баратеон хочет сказать, что брак, заключенный за морем, пусть и счастливый, имеет сомнительную легитимность в глазах веры Семерых и законов Вестероса. Что было бы великодушно и справедливо провести еще одну свадебную церемонию здесь, в столице, с благословения короля и Верховного Септона. Ведь он, как счастливый отец, очень хотел бы танцевать на свадьбе своей дочери. Не так ли, лорд Боррос? Принцесса смотрела на него, и в ее взгляде была не просьба, а указание. Дипломатичный выход из тупика. Боррос, пойманный в ловушку собственного спасения, мог только кивнуть. — Да… всё верно, Ваше Высочество. Именно это я и хотел сказать. Эймонд неопределенно кивнул, пообещав обдумать это пожелание. А тем временем семье следовало воссоединиться без громкого эха лордов и леди. По-настоящему. Выпить. Познакомиться. Посмеяться над смешным выражением лица красного лорда Борроса.

***

Последующие недели стали временем знакомства с тем Вестеросом, которого Дейрон совсем не знал. Дорн постепенно входил в состав Семи Королевств. Эймонд занимался наведением порядка в стране. При дворе появились дорнийские лорды и даже принц с принцессами. Хелейна готовилась вновь стать матерью. Алисанна носила дитя Эймонда. А сам одноглазый принц совершенно не соответствовал жестокому образу, который рисовали в Просторе. Флорис и Алисанна, к удивлению многих, быстро нашли общий язык. Их связывало нечто большее, чем просто брак с братьями — практичный ум, сострадание и усталость от придворных игр. В покоях Алисанны, за чашкой травяного чая, рождались планы. Принцесса была в восторге от познаний Флорис, сочетающих народные методы, знания Цитадели и учения Пентоса. — Потрясающе, при таком уме я не удивлена, что скряги-мейстеры допустили тебя до книг! — восхищенно говорила она, слушая рассказ о методах борьбы с нагноением. — По правде говоря… — неловко закусила губу Флорис. — Они не допустили. Я немного… одалживала у них книги и потом возвращала. Удивление на лице принцессы сменилось удручённым кивком понимания. Некоторые вещи не меняются. Даже добрая королева не продавила мейстеров в своё время. — Я не буду спрашивать как, кто помог и вообще… — Да, лучше не спрашивайте. Я не хочу врать или подставлять тех, кто мне помог. — Флорис, у меня есть идеи. Этому городу очень не хватает госпиталя, — призналась однажды Алисанна, гладя свой округлившийся живот. — Не для лордов. Для всех. Чтобы у горожан было куда идти, кроме как к шарлатанам или просто ждать смерти. Глаза Флорис заблестели. Сейчас она получила не просто подругу, а единомышленницу. — У меня есть методы лечения. И опыт. И список трав, которые нужно выращивать. И планы, как нужно размещать пациентов… Мы можем это сделать. Но… вы сможете?.. — Я попрошу Эймонда подарить вам здание под госпиталь в качестве свадебного подарка. Они много говорили о родах. Флорис, с ее знаниями, взяла под свое наблюдение обе беременности — Алисанны и Хелейны. Она изучала местные методы, качала головой над некоторыми советами мейстеров и однажды сказала: — Мне нужно найти одну женщину. Мою старую наставницу, — задумчиво произнесла знахарка. — Если она еще жива… у неё роженицы и дети всегда выживают. — Мы её найдём. Лорд Десница должен мне одну услугу после битвы за столицу. Несмотря на тени прошлого, страх перед будущим и призраки войны, в этих стенах рождалась надежда. Надежда на новую жизнь, не только для них, но и для всего королевства. Свадьбу было решено отпраздновать через полгода после возвращения Дейрона и Флорис ко двору. Но прежде у принца осталось одно неотложное дело.

***

Остров Серый Щит. Соленый ветер, крики чаек и далекий, вечный ропот волн, разбивающихся о скалы. Алисента Хайтауэр, ныне леди Гримм, стояла на краю утеса, глядя на горизонт. Серо-голубое, простое платье скромного покроя развевалось вокруг нее. Она почти не узнавала себя в отражении воды — от той ядовитой, острой королевы не осталось и следа. Осталась женщина, выжженная изнутри, нашедшая странное успокоение в молитвах в маленькой, но прекрасной Септе, которую для нее построил муж, и в долгих, одиноких заплывах в укромном гроте. Гаррон Гримм, лорд Гримстона, оказался не чудовищем, а тихим, добродушным человеком лет пятидесяти, с умными глазами и седеющей бородой. Он обращался с ней не как с трофеем или узником, а как с драгоценностью, хранителем которой стал. Он никогда не настаивал, не требовал, называл ее «моя госпожа», заказывал для нее книги из Староместа и следил, чтобы на ее столе всегда были любимые фрукты. Он подарил ей покой. Она закрыла глаза, вдыхая йодистый воздух. И вдруг… Громовой удар крыльев разорвал небо. Алисента резко обернулась, не веря ушам. Это не чайки. Не буря. Сердце замерло, потом забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. В небе, окутанный золотым закатным светом, летел дракон. «Караксес?» — промелькнула безумная мысль. Но нет. Кобальтовая вспышка. Сердце Алисенты замерло, потом забилось с такой силой, что потемнело в глазах. Она, спотыкаясь, побежала не от звука, а навстречу ему, к дальнему краю мыса, где был старый маяк. Бежала, спотыкаясь о валуны, срывая ногти о колючий морской шиповник, задыхаясь от рыданий, которые рвались из горла. Она не чувствовала боли, не видела ничего, кроме этого силуэта, который теперь спрыгнул с дракона и стоял всего в двадцати шагах. И увидела. На каменистом берегу, осторожно складывая крылья, сидела драконица цвета вечернего осеннего неба. И с ее спины спускались двое. Один из них прихрамывал. Серебряные волосы развевались на ветру. Лицо расчерчивали линии шрамов. Это невозможно. Он мёртв. Они все сказали, что он мёртв. Алисента остановилась, не веря своим глазам. Мир сузился до этой точки. Лишь на секунду. А следом бег, которому позавидовали бы кони. Она врезалась в него с такой силой, что они едва не упали. Пальцы впились в его плечи, цеплялись за ткань камзола, за волосы, за лицо — будто проверяя, не мираж ли он. — Ты… ты… — голос сорвался на хрип. Он был тёплым. Настоящим. Она чувствовала биение его сердца через одежду, слышала его дыхание, вдыхала запах — дым, сталь и что-то неуловимо его. Дейрон обнял её, и она почувствовала, как он дрожит — сильный, взрослый мужчина, её мальчик, её потерянный сын — дрожит, как ребёнок. — Мама, — выдохнул он, и это было единственное слово, которое он мог произнести. Потом были слезы. Много слез. Слезы счастья, шока, исцеления старой, смертельной раны. Потом представления. «Мама, это Флорис. Моя жена». И новая волна изумления. Баратеон. Она видела это в линии подбородка, в форме бровей. В голубых глазах. Дочь Борроса. Гаррон Гримм, прибежавший на шум, не проявил ни ревности, ни страха. Его лицо озарила искренняя, почти детская радость. — Моя госпожа! Какое счастье! Гости! Не теряя времени, он отдал распоряжения: накормить дракона самой жирной овцой, приготовить лучшие комнаты, собрать ужин. Он суетился вокруг Алисенты, бережно поддерживая ее, будто боясь, что это видение рассыплется. За ужином в просторном, уютном зале Гримстона Алисента смотрела на сына. На его шрамы, на его глаза, в которых больше не осталось юношеской горячности, а была взрослая, обретенная тяжелым путем мудрость. На его жену, которая смотрела на него с безраздельной любовью и держала его за руку. На своего мужа, который подливал ей вина и тихо улыбался, видя её живое, счастливое лицо. Боль не исчезла. Тени прошлого никуда не делись. Но в этот вечер, в тепле каменных стен, под вой ветра с моря, который больше не казался песней забвения, а стал просто фоном, — в этот вечер в ее сердце, так долго бывшем ледяной пустыней, пророс первый, хрупкий росток чего-то нового. Мира. Принятия. Возможно, даже будущего счастья. Теперь, когда Дейрон, её милый мальчик вернулся, мир обрёл утраченные краски, в которых Алисента с удивлением смотрела не только на сына, но и на мужа. Того мужчину, который заботился о ней все эти месяцы и не собирался останавливаться. Гаррон с удовольствием общался с Дейроном и Флорис, предложил им гостить столько, сколько пожелают, но не уставал баловать Алисенту её любимыми блюдами, музыкой и той заботой, которую она никогда не получала. Пожалуй, если существовал шанс новой жизни, то с ним. Не король. Не принц. Просто по-настоящему хороший человек. Хороший муж. И где-то далеко, на краю мыса, сытая и довольная Тессарион дремала, свернувшись кольцом, ее кобальтовая чешуя мерцала в свете звезд, пробивавшихся сквозь разрывы в облаках. Она была дома. И они все, наконец, тоже.