Как приручить драконов

Тогда… Утро было обычным настолько, насколько вообще может быть обычным утро в городе, который только учится не вздрагивать от громких звуков. Рыбаки чинили сети, торговцы раскладывали товар, дети бегали по переулкам — обычное утро после войны. Ставни открывались медленно. Женщины выносили на порог корзины с бельём, то и дело поглядывая на небо — привычка, въевшаяся за месяцы войны глубже, чем запах дыма в камни. Мужчины точили ножи у дверей мастерских, краем глаза следя за горизонтом. Дети играли в пыли, но то и дело замирали, прислушиваясь — не раздастся ли рёв, не покажется ли тень, от которой надо бежать в подвал. А потом тень упала на улицу Сестёр. Необъятная, стремительная, незнакомая. Люди замерли, уронили вещи из рук, пригнулись к земле. — Дракон! Кто-то уронил корзину, и яблоки покатились по булыжной мостовой. Мать прижала к себе ребёнка, падая на колени прямо в пыль. Мужчина выхватил нож и замер, глядя вверх с безумным, обречённым лицом. Потому что сверху, разрезая утреннее небо, летел незнакомый дракон. Огромный, серебристый, с крыльями, отбрасывающими тень на целые кварталы. Он заходил на посадку, величественный и спокойный, как сама судьба, соизволившая явиться на их бедные улицы. Божественный зверь. Но этот зверь не атаковал. Он летел — гордо, по-королевски неторопливо, его серебряные крылья резали рассветное небо. А за ним — ещё два. Пламенная Мечта, чьи переливы напоминали небо на заре над морем, вынырнула из-за облаков, заходя на посадку справа от серебряного зверя. Зарница, чёрная, как ночь перед бурей, с оттенками молнии на чешуе, летела чуть левее. Три дракона. Три крыла. Три всадника. Они не пикировали в атаке. Они не дрались. Они летели вместе. Как семья. Они снижались — медленно, торжественно, будто сам Эйгон Завоеватель и его сёстры явились в этот мир, чтобы напомнить людям, зачем они вообще существуют. Над городом повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то далеко плачет младенец — и этот плач никто не спешил унимать, потому что все смотрели в небо. Старая пряха уронила веретено, не замечая, как шерсть катится по грязи. Мальчишка-разносчик забыл про хлеб в руках, задрав голову так, что шапка слетела. Золотые плащи отпустили мечи, не веря своим глазам. Тишина. Потом — шёпот. Сомнения. Предположения. Недоверие. Принцесса Алисанна? Королева Хелейна? Принц-регент? Это они? Шёпот превратился в движение. Народ с улицы Сестёр сам собой двинулся в сторону Драконьего Логова. Глянуть. Хотя бы одним глазком. Убедиться. Люди шли. Бежали. Не прочь от драконов — к ним. Три дракона коснулись земли почти одновременно, у отремонтированных ворот Логова. Удар их лап о камень отозвался дрожью в груди каждого, кто стоял на площади. Всадники спешились. Эймонд — первым. Твёрдо, уверенно, как человек, который нашёл то, что искал. Хелейна — следом. Её длинные пепельные волосы рассыпались по плечам, в глазах — не пустота, а ясность. Та самая ясность, которую даёт только полёт и только своё, выстраданное дело. Алисанна — последней. Она задержалась на мгновение, положив ладонь на шею Зарницы, и драконица коротко, почти по-кошачьи, ткнулась мордой ей в плечо. Жест, который видели все. Едва всадники дошли до большой лестницы, ведущей вниз, как три глотки разверзлись одновременно. Рёв. Не боевой клич, не предупреждение. Это был зов. Торжественный, низкий, пронизывающий до костей, до самого нутра, до тех глубин, где у людей рождалась вера в божественных чудовищ, что правили небом, а люди жили под их защитой. И площадь рухнула на колени. Сама собой. Без приказа, без страха — просто тела согнулись, повинуясь чему-то древнему, что не имело названия. Сильно удивив троицу правителей. В свете утреннего солнца они выглядели как вновь ожившая легенда. Принц-регент и две женщины — сестра, жена. Те, кто пережил войну. Те, кто выиграл мир. Те, кто остался. Или… те, кто всё это начал? В то утро, в ту самую минуту, жители столицы абсолютно искренне верили, что видят Эйгона Завоевателя с его сёстрами-жёнами, спускающихся с небес. Где-то в толпе, в простой серой накидке, надвинув капюшон низко на лоб, стоял человек, который не упал на колени. Не потому, что не хотел. Потому что не умел. Отто Хайтауэр не мог пропустить первый полёт внука на драконе. Инкогнито он прибыл вместе с внуками. Он видел всё. Он смотрел на спускающихся Таргариенов, и в его груди что-то обрывалось. Слова. Старые слова, произнесённые ещё молодым и полным сил Визерисом, всплыли из глубины памяти, как порыв первого ледяного ветра перед зимой. «Я видел сон, что яснее яви, Я слышал топот тысяч лошадей, И треск щитов под натиском мечей, Наследник мой, железный занял трон, И раздаётся колокольный звон. Ревут драконы, как один дракон…» Его рука непроизвольно сжала край накидки. Костяшки побелели. Топот лошадей, треск щитов, мечи и колокольный звон — столица всё ещё помнила. Казалось, можно закрыть глаза и хаос битвы за столицу вновь станет слышным. Но сейчас… Отто вновь посмотрел наверх. Визерис грезил о сыне, что родится в короне Эйгона Завоевателя. Но что есть корона Завоевателя? Валирийская сталь с рубинами? Или жёны, с которыми он покорил Вестерос? Три дракона. Три всадника. Один рёв. Как один дракон. Впервые за долгие годы — впервые с того самого дня, когда он решил, что станет играть в эту игру, а не пополнит число фигур — Отто Хайтауэр почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. А что, если… что, если не он вёл эту игру? Что, если все его планы, все интриги, все хитросплетения — были всего лишь ниточками, которые кто-то другой дёргал, даже не глядя? Что, если он, великий паук, был просто… слепым орудием пророчества? На миг — всего на миг — его колени дрогнули. Ему захотелось рухнуть на эту грязную мостовую, смешаться с толпой, признать, что есть сила выше расчёта, выше ума, выше всего, что он строил десятилетиями. Но Отто Хайтауэр не умел падать на колени. Он выдохнул — медленно, перебарывая дрожь. Выпрямил спину. Спрятал лицо глубже в тень капюшона. «Я выбрал быть игроком, — сказал он себе. — И если моя игра привела к этому, значит, я сыграл её правильно. А остальное — поэзия для глупцов!» Он развернулся и пошёл прочь, в тень переулков. Прочь от этого света, от этих драконов, от этих трёх всадников, что стояли сейчас на ступенях, принимая коленопреклонение города. Он уходил, но в ушах его всё ещё звучал тот рёв. Рёв трёх драконов — как одного. А они стояли на ступенях. Эймонд — впереди, на шаг, но не отдельно. Рядом. Хелейна взяла его под руку справа. Молча, без слов, просто коснулась пальцами его локтя. Жест, который не видел никто, кроме Алисанны. Принцесса шагнула вперёд и встала слева. Её рука легла на его предплечье, и он чуть повернул голову, встречая её взгляд. Три головы. Три дракона за спиной. Весь город у их ног. — Помнишь? — тихо спросила Хелейна, глядя куда-то вдаль, сквозь время. — Макет Валирии. Мы играли в завоевателей. Мечтали, что в конце останемся только мы. — Помню, — отозвался Эймонд, и в его голосе впервые за долгие годы не было ни стали, ни горечи. — Игры закончились, — сказала Алисанна, и её голос дрогнул — но не от слабости. Правда была слишком велика, чтобы вместить её в груди. — Но в конце остались только мы. И они пошли вниз, к людям, к новой жизни, к долгому-долгому миру, который предстояло ещё построить. А позади них, на фоне разгорающегося солнца, три дракона синхронно повернули головы, провожая своих всадников взглядами. Трое. Вместе. Как и должно быть. Сейчас… Солнце пробивалось сквозь листву чардрева редкими золотыми лучами, ложилось тёплыми пятнами на траву, на лица, на сплетённые руки. Где-то далеко, за пределами этой зелёной прохлады, оставался Красный замок, бесконечные просители, заседания Малого совета и мелкие дрязги, без которых не обходится ни одно правление. Но здесь, под этим древним деревом с белой корой и алыми листьями, войны не было. Эймонд лежал на спине, раскинув руки и смотрел в небо. Наблюдал. Привычка, от которой не избавиться даже спустя годы мира. Но наблюдение это было лёгким, без напряжения, без готовности в любой момент вскочить и обнажить меч. Вне богорощи он чувствовал на своих плечах тяжесть ноши главы семьи и главы государства. Но здесь ему нравилась приятная тяжесть Хелейны и Алисанны, положивших головы ему на плечи. — Вон то облако, — лениво произнёс он, — похоже на лорда Дарри, когда ему зачитывают новые налоги. Алисанна фыркнула. Хелейна, не открывая глаз, улыбнулась. — А вон то, — отозвалась Алисанна, — на тебя, когда ты пытаешься отказаться от дорнийского десерта. — Я никогда не отказываюсь от дорнийского десерта, — возразил Эймонд с притворной обидой. — Я воин, а не самоубийца. — Ты воин, который слопал вчера три порции, — пробормотала Хелейна, не просыпаясь. — Я считала. Эймонд хмыкнул и хотел ответить что-то язвительное, но тут тишину богорощи разорвал звонкий детский вопль: — ОНИ ТУТ! Я НАШЁЛ ИХ! Трава зашумела под топотом ног. И прежде чем кто-то из троих успел хотя бы сесть, на них обрушились. Сначала появилась Лейнора — семилетняя комета в платье, испачканном чернилами. Она с разбегу плюхнулась между Алисанной и Эймондом, не спрашивая разрешения, и немедленно ткнула пальцем в небо: — Вон то облако — как торт! Бейлон, двенадцатилетний вихрь с отцовским разрезом глаз и материнской улыбкой, влетел вторым и бесцеремонно плюхнулся Эймонду на живот. Тот охнул, но даже не попытался сбросить сына — только приподнял бровь, глядя, как сын тут же начинает возиться, устраиваясь поудобнее. Зато Лейнора не упустила шанса спихнуть брата на траву. — Я старший! — возмущённо заявил мальчик. — Я их нашёл, так что я главный! — Ничего ты не главный, — раздался голос постарше, насмешливый и чуть хрипловатый. Мейлор подошёл неспешно и с достоинством уселся на траву рядом с Хелейной, осторожно положив голову ей на колени. Сейчас, когда он выходил из возраста ребёнка, особенно бросалось в глаза его сильное сходство с матерью — такой же глубокий взгляд, её жесты, её черты лица. Хелейна, наконец, открыла глаза и запустила пальцы в его волосы — жест, от которого Мейлор зажмурился, как кот. — Это облако похоже на жука! — Какой жук? Это корова! — У какой коровы шесть ног?! Последней появилась Джейхейра — высокая, гордая, с дорнийским загаром на щеках. Шестнадцать лет, но в осанке будто все шестнадцать поколений Таргариенов и Мартеллов сразу. Джейхейра вернулась из Дорна два месяца назад, и до сих пор Алисанна не могла на неё наглядеться — как та изменилась, как расцвела, как впитала в себя жар юга и холод севера, став кем-то совершенно новым, прекрасным, их. — Я смотрела на облака, — сказала Джейхейра, садясь на траву рядом с Бейлоном и зарываясь пальцами в его вихры. Тот довольно засопел. — Вон то всё-таки больше похоже на жука… — Видишь! Говорил же! — На корову тоже немного… — Шесть ног?! — Это хвост и поводья!.. Дети смеялись. Хелейна улыбнулась, поймав взгляд Алисанны. В этом взгляде было всё: и годы боли, и годы борьбы, и этот самый момент. Эймонд приподнялся на локте, оглядывая их всех. Бейлон под боком, уже начинающий клевать носом. Мейлор с головой на коленях у Хелейны, счастливо жмурящийся. Лейнора, устроившаяся подле матери. Джейхейра, юная, прекрасная, живая. И две женщины — его женщины, с которыми он прошёл через седьмое пекло и вышел к свету. Впереди годы. Будут трудности — он знал это лучше, чем кто-либо. Будут бунты, будут интриги, будут потери. Дети вырастут, и наступит их время, когда он ничего не сможет контролировать в их жизни. Они совершат свои ошибки, примут свои решения, создадут свои семьи, свои драмы. Внуки родятся, и кого-то из них, возможно, тоже придётся спасать от их собственной глупости. Мир не станет добрее, люди не станут умнее. Всё будет. Но сейчас. Сейчас под этим чардревом, в этом солнечном пятне, лежала его семья. Вся. От мала до велика. И они смеялись. Эймонд поймал взгляд Алисанны. Она подтянула Лейнору ближе, прижалась щекой к её макушке и подмигнула мужу. Хелейна прикрыла глаза, улыбаясь. А вокруг них копошились дети, как дракончики в одном гнезде. Именно в этот момент его настигло чувство тёплого драконьего счастья. Того самого, когда вся пережитая боль становится частью истории, а рядом есть те, кто её с ним разделил. Где-то высоко, над богорощей, плыли облака. Одно похожее на дракона, другое — на башню, третье — на пушистое недоразумение. А под небом, на траве, лежала семья, ради которой стоило пережить войну, потерю, боль и отчаяние. Все вместе. Как и должно быть.