The Most Beautiful Splendor

      POV Тэхен На выходе из офиса меня встречает спокойный, уверенный ливень. Дождь льёт ровной стеной так, словно у него нет конца и края. Будто бы он был здесь всегда и не собирается уходить. Почему-то именно такой прямой дождь ощущается как бесконечный. Был бы я дома, непременно попробовал бы помедитировать. Идеальная погода. Время забывается и останавливается, Амба засыпает у меня на коленях, а я пью кофе чтобы продлить работоспособность мозга. Зимой мне исполнилось тридцать два. У меня есть обожаемая работа, есть хорошая квартира в доме старого жилого фонда, наглый мейн-кун с зелёными глазами и одна маленькая, вполне себе человеческая слабость. Эту слабость я лелею годами и отдаю ей приличную долю своих финансов раз в пару месяцев. Терапия от скучных будней. У каждого клерка из серого офиса непременно должны быть маленькие слабости. В ином случае мы начинаем становиться жестокими. Человеку необходимо реализовывать детские мечты, а иначе он начинает забывать, кто он есть. Кстати, о моей слабости. Она находится в двух кварталах от места, в котором я отдаю честь, время и человеческий ресурс стране, в которой мне довелось жить вот уже десять лет. Сейчас 6:17 вечера. Лавка работает до 7:30. Прогулка под дождём будет отличной идеей этим вечером, когда как никогда необходимо проветрить голову. По пути я решаю завернуть за кофе в излюбленное мной место на углу. Ли даже не заговаривает со мной — лишь кидает равнодушный взгляд через толпу и через минуту приносит стаканчик от которого исходит пар. — Как всегда, птенчик. — Следишь за мной? — Ещё чего не хватало. Твоё скучное лицо требует румянца. Поэтому сегодня в американо тебя ждёт сюрприз. — Спасибо, любовь моя. Наше с ней перемигивание не обозначает ровным счетом ничего. Но мне нравится это колкое сочетание заботы и ни к чему не обязывающего флирта с хамством по утрам и иногда вечерами, когда мне нужно перезарядить батарейки. И как мой кофе смолисто пахнет арманьяком. После первого глотка становится теплее. Очарование Америки создают отношения, которые сопутствуют транзакции мелких денег и я берегу эти маленькие социальные связи. Потому что они очеловечивают жизнь в большом городе и дают прочувствовать, что каждый мегаполис когда-то был деревней, в которой люди знали друг друга и не могли представить себе нуклеарную жизнь. Ливень затапливает улицы, машины галдят в пробках. Нью-Йорк особенно хорош под весенним ливнем. Восемь лет назад я приехал сюда именно в такой день, но то была осень. Как сейчас помню, что по сравнению с солнечным Тэгу Нью-Йорк казался депрессивным, бездушным мегаполисом. Прошло много времени прежде чем я влюбился в него, а он принял меня в свои объятия пахнущие марихуанной по утрам, сладкой ватой, кофе, бензином и сигаретами. Сейчас он крепко держал меня своей железной хваткой и не хотел отпускать. Ни каникул, ни отпусков. Роман с тоталитарной любовью. Я люблю его так же сильно, как и он меня. И мы зависим друг от друга так же сильно. Вот я наблюдаю привычные и любимые мной пейзажи, сменяющие один другой. Если наблюдать это непрерывно в течении десяти лет, то начинает казаться, что ничего не меняется. Вот лавка с хот-догами, которая, по словам владельца, стоит здесь с семидесятых годов прошлого столетия. Вот парикмахерская, вот прачечная и магазин с самыми вкусными булочками. За два квартала я успеваю глазами запечатлеть столько отрывков жизней, что это кружит голову. Первое время, ритм города не радовал меня, а сейчас я очарован этим движением, которое никогда не прекращается. — Исикава-сан, добрый вечер! Я почти выкрикиваю. Полгода назад Исикава-сан начал плохо слышать. Сорок лет он тихо сопротивлялся застройщикам вокруг, глобализации грозившей мелкому бизнесу баснословным налогообложением, маркетплейсам, мелкому хулиганью на улицах. Сорок лет он держал свой магазин пластинок на сорок третьей улице по соседству с ресторанчиком подающим пасту с фрикадельками и парикмахерской принадлежавшей русским иммигрантам. Сорок лет все трое владельцев спина к спине защищали друг друга от горестей жизни, меняющегося мира и бытовых невзгод. Сорок лет Исикава-сан прилежно приходил сюда не закрывая магазин на выходной и не уезжая в отпуск. Его достала банальная, неподкупная старость. Продавец пластинок и кассет теряющий слух. Это сатира. Идиотская сатира жизни. Но этим вечером я не нахожу его в лавке. Это тревожный знак. — Добрый вечер! Я слышу незнакомый голос из глубины магазина и сердце мое на секунду ухает куда-то вниз рисуя вкупе с тревожным мозгом что-то нехорошее. — Здравствуйте. — Исикава-сан приболел. Я подрабатываю у него уже пару недель. Сегодня он оставил меня закрывать смену. Из другого угла магазина на меня смотрит совсем мальчик, а я облегченно выдыхаю. Увиденное настолько поражает меня, что первые пару секунд я смотрю на него словно олень в свете фар. Кто-то другой в магазине Исикавы? Это абсурд. — Значит, старик совсем сдал… Он никогда не оставлял магазин. — Извините? — Я не это хотел сказать. Прошу прощения. Мы с Исикава-саном неплохо знакомы так что… Передадите ему от меня, что я желаю ему скорейшего выздоровления? — О, конечно. Обязательно. Я могу чем-то помочь вам? — Я немного поброжу тут, ладно? Давно не удавалось зайти. — Дайте знать, если понадоблюсь. Сначала я рассматриваю излюбленные стеллажи со старым джазом, затем перехожу к полкам с рок-н-роллом, но взгляд мой упорно падает на мальчишку за стойкой. Ювелирно-бережно он укладывает одну за одной пластинки на самой драгоценной полке в магазине. Внимательно он разглядывает экземпляры держа их буквально двумя пальцами обеих рук. Пару раз я видел жену Исикава-сана на месте, когда ему случалось выезжать на выставки дабы ухватить экземпляр для своей коллекции пластинок, но он всегда был противником того, чтобы в магазине был кто-то кроме него самого и ближайшего для него человека. Почему этот мальчик? Что он сделал такого, что старик доверился ему? Я не могу удержать себя. — Простите мне мое любопытство. Давно вы здесь? — Я родился здесь. В пять лет с родителями мы переехали в Сеул, но сейчас я вернулся чтобы учиться здесь. Лет ему, может быть, двадцать. В речи мне слышится что-то, что не оформилось в акцент. Будто сознание его петляет между корейским и английским. Он ещё очень молод. Чёрная толстовка болтается на плечах, а белые кеды скрыты под полами широких джинс. — Давно я не говорил на родном языке. — А хотите я поговорю с вами? — 네, 기쁠 것입니다 На его лице появились трогательные, маленькие ямки и он будто стал ещё моложе. Прим. автора: Дальше все разговоры происходят на корейском. — Вы в настроении на что-то…? — Погода шепчет, что мне хочется старого джаза. Может быть, японского джаза. Главное, что без слов. Я не люблю музыку со словами. — Исикава-сан принёс свою коллекцию. Винтаж. Пойдёмте посмотрим? Она вон там. — Здесь есть разное. Рюити Сакамото в основном, но джаз тоже должен быть. — А это что? — Это…? А, я принёс кое-что своё. Это… Саундтреки из аниме. Синкай, в основном. — Сад изящных слов? — Мое любимое. — Поставите? — Послушать сейчас? — Да. От меня не ускользает его смущение. Слишком быстро и слишком легко он показал то, что ему дорого незнакомцу. Но это течение. И оно пошло так, как пошло. И я не имею права пытаться контролировать течение. — Хотите кофе? — Не откажусь. — У меня нет молока. — И не нужно. — И сахара. — И это тоже. — Но есть чокопай — Чокопай? — Ага. Хотите? Я постоянно ем здесь. Видимо, скучаю по Корее. — Пожалуй… Да. Не могу сказать, когда я последний раз вообще ел чокопай. Сладкое, в целом. Мальчик подгибает ноги и садится в кресло, в котором я всегда наблюдал Исикаву-сана. — Присядете, если не торопитесь? Он кивает на постеленный на подоконнике плед. Мне думается о том, как же сильно этот мальчишка не похож на все то, что я вижу каждый день. Как он похож на все то, что я наблюдал перед собой в течении первых двадцати трёх лет жизни. Но сейчас он здесь и он контраст всей той бурной жизни, которая творится вокруг. Частичка тишины в океане неутихающего гула. Он здесь и этому есть причина. В Нью-Йорке каждый способен найти себя, но я не могу сказать того же самого о своей родной стране. Я тоскую по Тэгу, люблю этот город всем своим сердцем, но я никогда не принадлежал ему. Так же как и он не принадлежит тому месту, где родился. Мы, возможно, делим с ним один и тот же опыт с разницей лет в десять. Поэтому мне хочется узнать о нем чуть больше. Что привело тебя сюда? Что прогнало тебя оттуда? — Вам нравится дождь здесь? — Я ненавидел его, когда приехал, но сейчас полюбил. — А мне нравится. Будто дождь успокаивает Нью-Йорк и я могу рассмотреть его поближе без лишней суеты. — Вы здесь одни? — Сейчас да. Но это не плохо. Мой отец немного помогает мне. А я работаю здесь три дня в неделю после учебы. Хватает на свои хотелки. Мы едим чокопай и пьем горьковатый кофе. Дождь колотится за окнами и не собирает прекращаться. Я поглядываю на часы. Время близится к семи, но мальчик будто и не думает собираться домой. Просто сидит и смотрит в окно — спокойный, будто в своей стихии. Удивительным образом он в своей юной энергии вписывается в это тихое, старое место. Будто сердце его не принадлежит этой эпохе. Будто он бы так и провёл свою жизнь среди пластинок, пыльных полок и проигрывателей. — Вы давно увлеклись пластинками? — Прилично. Я так компенсирую то, что так и не начал заниматься музыкой. — Почему не начали? — Я могу придумать тысячу оправданий, но если быть совсем честным, то дело в трусости. Может быть, я приду к этому. Мне просто нужно… Как бы это сказать… — Безопасное пространство? — Думаю, что да. — Понимаю. Я поэтому здесь работаю. Мне оно тоже нужно. — Мое имя Тэхен. — Чон Чонгук. Мне приятно знать вас… — Тебя. — Да? — Да. Я отвык от этого. Себе в этот момент я позволяю рассмотреть его поближе. Мягкие чёрные волосы ложатся по обе стороны ото лба. Ноги он выворачивает в трогательной манере носками друг к другу. Привычка, которую странно сопоставить с тем, что я вижу. А вижу я взрослого парня с серьгой в ухе и драных джинсах. Или, лучше сказать, маленького мальчика в броне молодого мужчины. Ещё не повзрослевший, но уже прощающийся с тем, что составляло его в детстве. Красота в грусти. Сложные годы становления личности, годы прощания и приветствия. В этот момент я позволяю себе подумать, что он очарователен. Очарователен и не знает об этом. — И что ты думаешь об этом аниме? — Я думаю… Мне нравится, что они внутренне свободны. — Вот как? — Да. Все ведь были против них. Но они выбрали любовь. Это смело, по-моему. Я бы хотел так любить. В воздухе повисает молчание, но оно не тяготит ни меня, ни его. Я молюсь, чтобы он не принял мою улыбку за снисхождение потому что я никак не могу оправдать ее словами. Какая-то сложная эмоция зарождается во мне. В зрелости необъяснимые чувства редки, но это оно. Очарование откровенности, с которой он говорит это поражает. Ему ещё предстоит научиться не говорить такие вещи незнакомцам, но я не хочу быть тем, кто научит его. Ощущение, что он делится со мной сокровищем. Невинностью. Верой в мир. Я свидетельствую чему-то хорошему в нем. Чему-то, с чем он скоро попрощается. Но я успел коснуться этого. — А что ты слушаешь? — Это со словами. — Все равно. Покажешь? Мальчик задумчиво глядит в окно. — Есть кое-что. Он ставит пластинку и я вслушиваюсь. Мелодичный британский рок. Это было популярно тогда, когда мне было столько же, сколько ему сейчас. — Мне нравится, как его манера пения совпадает с тем, о чем он поёт. Знаешь? Он преодолевает что-то. Очень выразительно и при этом трогательно. Откровенно. Да. Очень откровенно. Он себе представить не может, насколько все, что сейчас неожиданно происходит в этой комнате откровенно. Интимно. Он себе представить не может, как редко такие разговоры случаются во взрослом возрасте между взрослыми людьми. Он себе представить не может, какое одиночество ещё наступит. Но его не стоит предупреждать потому что оно все равно случится. И он сможет это пережить потому что ещё обрастёт броней взрослого мира, ещё покроется хитиновым панцирем, ещё спрячет своё сердце среди этих пластинок и патефонов и постарается никому лишний раз не показывать. А пока он делится музыкой из любимого аниме и мелодичным британским роком с незнакомцем, убежденный что мир все ещё добр. Пока что его сердце открыто и это бесконечно-бесконечно-бесконечно прекрасно. — Черт, я бы хотел уметь ее играть. Очень красивый и непохожий ни на что переход. Она как дыхание жизни, ты прав. Как конец тоске. Он молча кивает, не прерывая музыки, которая льётся из проигрывателя. Может быть, думает о чем-то своём. Дождь усиливается и я надеюсь, что не задерживаю его здесь, но он только завороженно смотрит за окно под мелодичную надежду в голосе Тома Чаплина. Это красиво. И это похоже на печальную сказку. — Я думаю, что мне пора… — Тэхен. — Мм? — Я… Я имею ввиду… Мне показалось, что… В общем, если тебе вдруг понадобится помощь в музыке, то тут есть гитара и… Я раньше, знаешь, много играл. — Да. — Что? — Да. Знаешь, я бы хотел. Научи меня. — Правда? — Да. Черт, как я могу отказаться? Конечно. Иногда человеку нужно просто сделать нужное предложение в нужном месте. И застать его этим врасплох. И он не сможет отказаться. Именно это и произошло сейчас. И почему-то человек рискнёт. И почему-то человек не струсит. Ему неловко от того, что он будет учить кого-то старше себя. И ещё ему неловко от того, что он сам предложил. Но он сделал это. И я согласился. — Приходи в субботу? — Приду. Обязательно.