The Most Beautiful Splendor

Когда в следующую субботу я спотыкаясь спешу в лавку с пластинками, Кунжутка несется мне навстречу. Чонгук сидит на крыльце как это делал Исикава и выглядит растрепанным и домашним. И это так просто и красиво. Я невольно заглядываюсь на него. — Она тебя ждала. — Привет! Вишневый пирог? — Ты читаешь мои мысли. Как дела? — Я подумываю купить гитару, если честно. Все забыл. Руки отвыкают быстро… Что ты улыбаешься? — Энтузиазм твой. Мне нравится. Он почти как детский. — Я правда так ничему не радовался с очень давних времен. Возможно, с тех самых пор когда купил себе велосипед сам. Это было моей первой самостоятельной покупкой? — Сколько тебе было? — Четырнадцать. Я заработал намывая тарелки в пельменной рядом со школой. — Боже, это просто очаровательно. Могу тебя представить. — Нет. Я тогда носил такую челку, знаешь? Как штрихкод. И мои уши торчали в обе стороны. Потому что волос почти не было. Нам тогда запрещали отращивать волосы слишком сильно. — Нормальные у тебя уши. — Они торчат и ты не видишь их потому что я стригусь так. Чонгук усмехается и я уже хочу возразить, но… — Когда ты сосредоточенно играешь, то невольно заправляешь волосы за уши и я их вижу. — Я так делаю? — Да. Ты сам не замечаешь. Так делают многие аудиалы. — Ну, зачем-то они мне даны именно такими. — Красивые у тебя уши. Мне нравятся. — Спасибо, наверное. Уши. Это единственная вещь, которую я долгие годы не любил в себе. И которую скрывал с начала средней школы так, как только мог. И это определенно один из самых неловких разговоров в моей жизни. Мне тридцать два, но прямо сейчас мне будто бы снова четырнадцать. И как ни странно, именно этот неловкий диалог прямо сейчас делает нас чуточку ближе. Он заметил это. Он заметил то, что я в себе не замечал никогда. И он замечает мою реакцию сейчас, но не пытается убедить меня ни в чем. Дает мне побыть с этой мыслью пару минут в молчании. С мыслью, что считает мое главное несовершенство красивым. Только искренность и ничего больше. Мы в тишине едим пирог и согреваемся пламенно-горячим кофе. Сегодня улицы как и в позапрошлый раз поливает весенний ливень. Майский дождь. В такую погоду покупателей не будет долго. — Исикавы-сана сегодня не будет. В дождливую погоду нога доводит его. — Дождь идет уже дня три? — Верно, мы здесь уже ровно столько. Пусть он отдохнет, а мы с Кунжуткой справимся. — Он никогда не отдыхал, знаешь? — И к преданным самураям приходит возраст. — Наверное, так печально ему оставлять то, чему он отдал столько лет. Чонгук ничего не отвечает. Тишина в которой мы оказываемся осязаема. Я уже понял, что Чонгук не из тех, кто бездумно болтает и увиливает. Или переводит тему. Он не боится пауз и молчания, не боится мысли, которая проскальзывает в молчании. Это редко — когда человеку комфортно в тишине. Еще реже, когда комфортно сразу двоим в общей тишине созданной ими же. Сегодня он совсем другой. Я почувствовал это как только вошел в помещение. Будто магазин пропитался его настроением. Он был еще более тихим. — Знаешь, я так удивился, когда ты сказал про гитару. Когда я тебя только увидел, то подумал, что тебе бы больше подошло фортепиано. Но сейчас я понимаю, что гитара совершенно точно твой инструмент. Твое сердце внутри дикое и этому нужен выход. Но есть одно произведение… Оно тебе подходит. Я бы очень хотел услышать когда-нибудь, как ты сыграешь это. Оно очень… чуткое. На пластинке, которую мальчик достает из-под кассы большими буквами написано «The most beautiful splendor» и название исполнителя на хинди, кажется. Чонгук ставит пластинку и садится рядом. Я пытаюсь вслушаться и еще я пытаюсь понять, что же именно он услышал здесь. Гитара меланхолична и почти солирует в неспешном произведении. Если честно, так бесполезно пытаться описать это, потому что музыка неописуема. Потому что пытаясь передать эмоцию вызванную песней мы в очередной раз убеждаемся, как мало в сущности можем сказать с помощью того способа коммуникации, который был дан человечеству как основной. Музыка и правда прекрасна, но она полна печали, которую не высказать словами. Тоски, которую нельзя описать привычным нам языком. Мы слушаем до конца и в нашем молчании нет неловкости. Сейчас здесь есть место только для музыки. Это редкость, когда речь не о живой музыке, но сейчас момент откровенности. И он не должен быть прерван. Но когда музыка заканчивается, Чонгук заговаривает вдруг, без предупреждения. Неожиданно для меня. И говорит все. Все и разом, чтобы не оставлять никаких больше пробелов и многоточий. — Мне было восемнадцать и, ну, наверное, удача бывает не на твоей стороне. Мы ехали домой после выступления. Мой басист был за рулем, а я рядом. Шёл такой ливень, что не было видно ничего. Никто не заметил грузовик несущийся навстречу. Это такая глупость, совершенно. Нас занесло в кювет, взрыв подушки безопасности. Никаких иных травм. До смешного несправедливо. Лучше бы я себе руки переломал. До сих пор иногда слышу этот визг в левом ухе, а высокие ноты этим левым ухом я не слышу. Вот так. — Но ты слышишь музыку? Мы же с тобой играем? — Я не так слышу уже. Просто не те уши, перепонки очень слабые и мой слух подводит меня. Я был очень близко к вершине чтобы сейчас быть лабухом. Сложности уже не для меня. Не думай, пожалуйста, что мне мешает мое эго. Просто это больно, когда ты делаешь то, что любил больше всего, а оно больше не даётся тебе. Как предательство собственной головы. Я молчу не зная, что сказать. Всегда ощущалась в Чонгуке некая тихая трагичность, меланхолия, но то, что он говорит сейчас разбивает мне сердце. Он и правда был создан для этого. Он был создан для музыки, а затем потерял ее. — Я стараюсь это не трогать, если честно. Но… Понимаешь, не могу не трогать хотя бы издалека потому что это так дорого моей душе. Просто я… Просто почему-то когда я учу тебя это ощущается легче. Я не знаю. Просто будто бы мне не так больно с этим соприкасаться. Я проклял себя в тот же момент, как предложил тебе заняться музыкой, но… Но я не мог не предложить. Мне кажется, ты должен это делать, Тэхен. Или, может быть, я ошибаюсь потому что мне хотелось бы чтобы наши с тобой уроки продолжались потому что я касаюсь музыки через тебя. Вот. Честно говоря, я не знаю, что ему сказать кроме предельной, выкристаллизованной правды. И я говорю. — Если у тебя и правда такая мотивация, то я готов ходить на твои уроки вечно. И не один раз в неделю. — Тэхен… — Да, Чонгук? — Спасибо. Его рука на моем плече сжимается. — Спасибо, что ты появился в моей жизни. То, как он произносит это будто зажигает в моем сердце маленькие лампочки. Трепет и нежность. Мы очень близко. Это очень банально, но лучшего момента не придумаешь. Он вдруг смотрит на меня очень ясно и пусть он простит меня, если я ошибусь и пусть простит если я неправильно все понял, но. Но я делаю то, что должен сделать. Потому что мальчик напротив меня ослепительно прекрасен сейчас в своей уязвимой откровенности. И я целую его и возможно я вообще впервые так сильно нервничаю из-за поцелуя и возможно впервые я — не я. Потому что я всегда был гораздо более страстным, а сейчас мне так важно не напугать его. Но он кладёт руку на мою щеку и на руке его я не чувствую мозолей от гитары — только тепло ладони и что он бережно касается меня. И ещё то, что я бесконечно счастлив. Что бы вот это не значило. Он отвечает медленно. На языке привкус вишни и кофе и я пытаюсь запомнить вкус этого поцелуя. Чонгук пахнет лосьоном после бритья и порошком и эта смесь прекраснее любого парфюма. Прекраснее, чем все, что случалось со мной до этого поцелуя. Когда мы отстраняемся Кунжутка величаво входит в комнату — будто тактично ждала, когда мы закончим и сейчас наконец может занимать по праву принадлежащее ей пространство. Чонгук смеется, но в глаза мне не смотрит — все ещё такой очаровательно смущённый в то время как я не могу насмотреться на него. — Ты настоящее чудо. — Тэхен… — Правда, ты очарователен. И мне нужно тебе сказать кое-что. Я скажу, пока я не струсил, ладно? От меня не ускользает как он потирает свои карманы словно мальчик, но смотрит прямо и уверенно мне в глаза, готовый выслушать. — Я никогда и никому не говорил, что я хочу заниматься музыкой. Никогда с тех пор как вырос потому что это было вытеснено моим сознанием так далеко, что я и сам стал забывать об этом. Когда мы встретились я не думая рассказал тебе все потому я почувствовал в тебе что-то такое, что заставило меня быть откровенным. В моей жизни было много хороших людей, но откровенности на эту тему я не предполагал ни с кем. И я хочу сказать… Мне так жаль, Чонгук. Мне так жаль, что с тобой случилось то, что случилось, но свет в тебе не иссяк и может ты не играешь на сцене, но музыка льётся из тебя беспрерывно, как дыхание, как стихия. Ты делаешь гораздо больше, чем ты можешь представить. Гораздо больше, чем ты сам замечаешь. И я так благодарен тебе потому что ты что-то небывалое разбудил во мне. Я такой балабол, извини меня. Но я так счастлив тебе. Взгляд его все еще опущен, но по тому, как он произносит следующую фразу я понимаю, что голос его дрожит. — Я… Я не знаю, что сказать… — Я от тебя ничего не прошу. Только… Только можно наши уроки и правда будут длиться вечность? — Я бы хотел чтобы ты был здесь вечность. Все мои смены. Когда ты здесь я вдруг понимаю, в чем смысл этих пластинок. Рядом с тобой я понимаю, зачем мне нужна музыка. А когда я попал в аварию, то не понимал, зачем вообще живу. Но сейчас я будто бы почувствовал все заново… — Я тебя ещё раз поцелую? — Нет. Я тебя. И он настойчивый, страстный. И в этот раз теряюсь я потому что я вдруг чувствую в Чонгуке есть кое-что ещё, что необходимо человеку, чтобы заниматься музыкой помимо тонкой чувствительности к колебаниям струн. И это страсть. Тлеющий огонёк, который вспыхивает, когда он целует меня. Когда он делает это почти бесстыже. Все самое интимное он уже сказал. Все, что будет после — уже не так важно. Потому что я знаю его сердце и то, о чем оно тоскует и то, что наполняет его. Физическое осталось напоследок. И он потрясающий. Он такой потрясающий, что сердце мое болезненно колышется в груди. — С первой минуты, как встретил тебя мечтал это сделать. — Да? — Да. Ты вошёл и я подумал, что ты ослепительно прекрасен. На тебе был тренч и тот шарф, Боже. Я никогда не видел мужчины красивее. — Прекрати. — Правда. И я подумал что твои волосы такого красивого цвета… Как пшеница в августе. А потом ты заговорил и стал ещё красивее. Это такая редкость. Такая редкость, Тэхен… Ты такой… — Он повисает на моих плечах и я впервые ощущаю тепло его тела, силу всех его мышц. — Ты такая редкость, Тэхен. — Ты редкость. Ты бриллиант в котором добро и талант, а я всего лишь среднестатистический серый клерк. — Нет… Ты. Ты, мне кажется, самый яркий человек в этом городе. И твоей яркости не нужна огранка. Кунжутка под ногами ревниво тявкает. — Как думаешь, они подружатся с моей тигрицей? — Непременно. Она вредная, но добрая. И мы остаёмся здесь на весь день. И губы болят в конце дня и день этот полон смеха, обожания вспыхнувшего в нас обоих, когда мы стали откровенны друг перед другом. Он рассказывает мне о школьных концертах, о ночных фестивалях и репетициях сутками. Он рассказывает о том, как у него появилась собака и как он решился на эмиграцию. А я слушаю и думаю, что Исикава и правда, может быть, старый колдун и знал кое-что. Знал, что мальчик этот - сама музыка и все в нем будет тянуть сюда всех неравнодушных и он обязательно сделает что-то важное в своей жизни, пусть и не на сцене, но в чужом сердце. Вечером я провожаю его до съемной квартиры и мы долго целуемся на прощание и на прощание он заправляет прядь волос мне за ухо и рассматривает мое лицо. И ночной город, по которому я возвращаюсь домой кажется уютным, тёплым и приветливым. И дождливая, свежая весна пришла по-настоящему. — У тебя скоро будет соседка! — кричу я в ответ на недовольное, претенциозное мяуканье, когда вхожу в дом. Перед сном я прочесываю глазами табы чтобы быть готовым к завтрашнему дню. И впервые с самого детства засыпаю с мыслью о том, что жду его наступления так, как давно не ждал ничего в своей жизни. Даже той самой первой покупки велосипеда.