Осколки памяти

Настоящее вернулось без стука. Не как рассвет, не как спасение, не как глоток воздуха после долгого падения в ледяную воду Чёрного озера в Малфой-мэноре, с которого и началась их история. Оно вернулось ударом – грубым, костяным, почти физическим, как нож Беллатрисы, вошедший в рёбра Гермионы и убивший её дочь. Будто кто-то схватил Гермиону за затылок и с силой впечатал лицом в реальность, которая могла бы оказаться прекрасной. Будто кто-то выбил последний воздух прошлого из её лёгких. Серые глаза Драко Малфоя, оставшиеся в прошлом слишком надолго, вдруг гаснут. Серость становится пеплом. Пепел – сажей. Сажа – чернотой. Чернота – ею. И Гермиона врезается взглядом в ледяные, бездонные глаза Александра Ворона. Он стоит перед ней совсем рядом. Так близко, что она различает тонкую дрожь в его нижнем веке, резкую линию скулы, белёсую полоску старого шрама у подбородка. Его лицо спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что вытащил чужую жизнь наизнанку, как мокрое бельё, и вывесил её сушиться на ветру. От него можно почувствовать запах ненормального. От него стоит запах безумия и власти одновременно. Так пахло только в психиатрических лечебницах. В палатах св. Мунго, которые Гермионе приходилось часто посещать по рабочим вопросам. Гермиона чувствует на языке дурноту. Такую настоящую, что хочется вернуться в прошлое. Она опускает взгляд вниз, снова врезаясь в такую знакомую серость. В глаза Драко. В глаза её мужа. Такие знакомые, такие родные и далёкие одновременно. Голова кружится, мысли путаются, словно замирая в паутине прошлого в её голове. — Добро пожаловать домой, Грейнджер, — тихо шепчет Малфой бледными губами, глядя на неё слишком узнаваемо. Гермиону тошнит сильнее. Не от магии. От него. От прошлого, настоящего. От будущего, которого могло бы и не быть. Но которое было, но прошлое сейчас было таким близким, отдаляя это будущее. — Мисс Грейнджер, — вкрадчиво произносит Ворон, делая большой вдох через нос. Словно втягивает в себя последний свет, который остался в Гермионе. Давится им и жуёт, как песок перекатывает через зубы. Её снова тошнит. От этого голоса, похожего на нож, обёрнутый бархатом. Гермиона сжимает пальцы Драко, чтобы заземлиться. Понять, что она здесь. Не в прошлом. В настоящем. Дышит и смотрит в глаза настоящего врага. Она сжимает его пальцы раньше, чем тело успевает предать её окончательно. Холодные. Жёсткие. Настоящие. Малфой сжимает в ответ. Она вздрагивает от его ответного импульса. Драко это замечает. Разумеется, замечает эту перемену в её лице. Он понимает, что она вспомнила. Но прошлое не приняла. Как принять в себя целую жизнь за секунду? Невозможно, на грани и больно. — Как вам представление, мисс Грейнджер, — задаёт Ворон очередной больной вопрос, едко улыбаясь. Как тьма поднимает собственную изуродованную голову, так и улыбка возникает на лице Александра Ворона. — По мне, всё складывается лучше, чем могло бы быть в сотню раз. Мужчина перед ней снова вдыхает воздух через нос. Глубоко и душно. Драко медленно поднимает на него глаза. Не серые – стальные. У Малфоя всегда была слабость к оружию. Блейз позади их спин снова кашляет, булькая кровью на бетонный пол. Лаванда, запертая всё ещё в обличии волка, гортанно рычит, глядя на него своими лазурными глазами. Её глаза слишком быстро бегают от Ворона к Забини, словно зверь внутри неё борется, запертый в клетке. Словно Лаванда своими человеческими зубами намеревается перегрызть прутья этой самой клетки. Гермиона прикрывает глаза. Неправильно. Всё так неправильно. Гермиона хочет сказать что-то резкое. Хочет потребовать объяснений. Хочет закричать на всех сразу: на Ворона, на Малфоя, на собственную память, которая ведёт себя как изменница – то распахивала двери, то захлопывала их прямо перед носом. Хочется запустить пальцы в волосы, упасть на колени и срывать глотку от того, что прошлое ворвалось в неё слишком резко, слишком не вовремя. Слишком и на грани. Всё пахнет ужасом и мраком. Всё так, как не должно было случаться никогда и не вовремя. Это было всё. Именно так ощущается конец – памяти, за которой можно увидеть лишь провал. Бездонную тьму, в которую и шагать то не то что было не страшно, было никак. Но в следующее мгновение стены дрожат. Грохот проходит сверху крупными сгустками. Он такой, словно мёртвая волна окатывает всех присутствующим своими каплями. Мелкая крошка сыпется с потолка им на макушки, словно непрошенные мысли. За ним грохотом приходят – крики. Потом – тяжёлый магический удар, от которого по потолку бегут тёмные трещины, осыпая их новым слоем пыльного снега. Драко прижимает Грейнджер в свои объятия, закрывая, казалось, от всего. И в этом грохоте, в этом ужасе и мраке она впервые смотрит в его глаза, зная всё, по-настоящему. Близко. Зеркально. Зная себя и зная то, что происходило те полтора года. И теперь его глаза почему-то кажутся чёрными. Опасными. Ворон поднимает голову. И впервые за всё это время его лицо меняется. Совсем немного. Словно тень ложится на тень. Словно красный отблеск катится по его правильным чертам лица, оставляя после себя гниль и сажу. Сверху снова прокатывается громкий звук, а затем металлическая дверь гулко ударяется о стену. В дверном проёме замирает Теодор. И сейчас он не похож на адвоката Драко Малфоя. Он похож на того Теодора из прошлого, который забирал жизни, слишком глубоко заглядывая в глаза. Он смотрел, как в радужке медленно гаснет свет и не отворачивался. И это, как думалось Грейнджер, было либо его силой воли, либо его проклятием. — На пол! — кричит Тео. Его голос, обычно сухой и почти ленивый, хлестает по воздуху приказом. Гермиона даже не успевает осознать, как он оказывается рядом. Одним движением – резким, точным, без тени сомнения – он поднимает щит, укрывая их с Драко, Скорпиусом и Блейзом. Как всегда, защищая собственную семью. Как всегда, делая правильный выбор. В следующую секунду одна из стен взрывается – крошкой, пылью, осколками чего-то старого, но такого опасного, что кровь не то что стынет, кипит в жилах, которые давно замерли, ожидая чего-то. На мгновение всё помещение тонет в белой вспышке, а потом в проёме возникают фигуры в тёмных аврорских мантиях. Широкие, опасные, тёмные. Закрывают собой, казалось, весь остаток света, что до этого стыдливо проникал в комнату. Всё тёмное всегда пугало Гермиону Грейнджер. И сейчас вокруг неё, будто ластясь, собирается вся тьма Лондона. Впереди фигур стоит Гарри Поттер. Шрам на лбу кажется бледной молнией на уставшем лице. Палочка направлена вперёд. Словно ей в солнечное сплетение. Опасно, едко. Поттер смотрит вперёд и будто не узнаёт её. Гермиона смотрит на него и не узнаёт в ответ. Нет, лицо то же. Но между ними вдруг вырастают годы. Слишком долгие. Слишком тяжёлые. Слишком лживые. Грейнджер помнит всё. Один из авроров кидает заклятие на Лаванду, и её заключает в магический купол, который не даёт ей сдвинуться, пошевелить лапой. Заклинание парализует её в смертной магической хватке. Но Лаванда и не думает двинуться. Заключённая в клетке собственного волчьего тела, она прижимает уши к голове, склоняет голову к полу и скулит, глядя на Блейза поразительно понимающими глазами. Человеческими. И этот человек внутри неё понимает, что только что выпотрошил Забини наизнанку, давясь его внутренностями. Парализует и Грейнджер. Кажется, что и её заточили в оковы прошлого, которые никак не поддаются её пониманию, осознанию и желанию понять. Она прикрывает глаза, в которых давно нет золотистых искр, лишь серебряные – от многочисленных заклинаний. — Всем бросить палочки! — приказывает Гарри, отводя собственную палочку на дюйм правее от груди Грейнджер. Наконец-то. Наконец-то кто-то понимает, что она не угроза. Что она лишь девушка, женщина и девочка, которая всегда боролась за собственную семью. Порой даже не осознавая, за какую именно семью борьба будет верной. — Поттер, — устало произносит Малфой, поднимая руки. Гермиона чувствует это движение спиной, настолько близко Драко стоит рядом с ней. — Я только начал привыкать к мысли, что сегодня умру от чего-то драматичного, а не от твоей бюрократической рожи. Теодор палочку не бросает, но Гарри даже не реагирует на это бездействие. Он смотрит вперёд, окидывая цепким аврорским взглядом комнату. Зелень глаз Поттера спотыкается о труп Дерека на полу, об ухмылку Ворона, который предусмотрительно поднял руки. А затем глаза Гарри стекленяют. Он смотрит на то, как маленький мальчик одиннадцати лет лежит на бетонном полу, без признаков жизни. Гермиона следит за его взглядом. Скорпиус. Это был Скорпиус. Её сын. Сын. Грейнджер дёргается вперёд. Один из авроров вызывает Патронус, а после направляет на неё палочку. Гермиона даже внимание не обращает на то, что снова под прицелом. Снова под угрозой. У неё был сын. Щелчок в коридоре через мгновение извещает о новом посетителе. Пэнси врывается в полуразрушенное помещение дикой фурией, толкнув Поттера плечом и заталкивая запах ванили в лёгкие всем присутствующим. Она тут же опускается на колени рядом со Скорпиусом, выводя диагностическое заклинание. Гермиона уже сидит рядом. Она молится. Боже, кажется, она впервые молится. Молится о том, чтобы её сын был жив. Остальное не имело значения. Остальное было плевать. Она обязательно справится с прошлым в будущем. Показатели загораются зелёным и желтоватым цветом. Никакого красного. Никакой пустоты. Её сын был живым. Гермиона выдыхает. Шумно. Горько, захлёбываясь слезами. Она сама не понимает, что плачет, пока влага не начинает противно капать на её голые ноги. Она всё ещё ощущает запах Малфоя на своей коже, ощущает его руки на своих руках, когда он поднимает её, давая больше простора для работы Пэнси. Его длинные пальцы поглаживают внутреннюю сторону ладони, выводя успокаивающие узоры и круги, словно татуировкой. Словно ожогом опаляют её внутренности. Драко Малфой не просто стоит рядом с Гермионой – молчаливый, выжженный изнутри, будто человек, который слишком долго держал в руках пожар и теперь не знает, куда девать пепел. Он размазывает тот по Грейнджер. Не жалея. Делился собственной болью и чувствами. Открыто. Как не делал этого десять лет назад. Ворон делает шаг вперёд. Едкая ухмылка касается его скул, режа те, а в чёрных зрачках можно при желании разглядеть красноту. Если прищуриться. Что Гермиона и делает, списывая этот визуальный обман на дефект её зрения и свет от единственной лампы над головами. Грейнджер сглатывает, палец Драко замирает на внутренней стороне её ладони. Это не было обманом зрения или дефектом. — Вы опоздали, — шелестит Ворон, едко улыбаясь, словно переворачивает страницы одной из самых опасных на свете книг. Аврор позади Гарри заключает Александра в тот же магический купол, что и Лаванду.  Гарри смотрит на него в упор, немного опустив подбородок. Опасно. Горько. Профессионально. Узнаваемо. — Александр Ворон, вы арестованы за незаконное применение ритуальной магии, нападение на гражданских лиц, изготовление и сбыт наркотических веществ, создание нестабильной магической связи и попытку возрождения тёмного объекта. — Как пафосно, — шепчет Малфой рядом. — Где аплодировать? Ворон усмехается, бросив многозначительный взгляд на Драко. — Попытку? В комнате холодает. Не от сквозняка. От понимания.  Гермиона чувствует, как её кожа покрывается мурашками. Липкими, мокрыми, противными, скользкими. Как душа мужчины, что в магическом куполе ощущает себя так, словно восседает на троне перед своими придворными. Драко медленно опускается на пол, закатывая глаза. Оседает, едва пойманный на руки Тео, оберегая от падения друга. Грейнджер снова садится на колени рядом с ним на каменный пол, хватая его длинные, но такие ледяные пальцы. Она буквально кожей чувствует, что тьма облизывалась, ластится к ногам Драко, и тогда Гермиона призывает весь свой внутренний свет, чтобы прогнать эту суку подальше. Ничто и никто не отберёт у неё возможность снова почувствовать свет. Возможность снова спасти Драко Малфоя. Пэнси оказывается рядом, выводя диагностирующее заклинание над головой Малфоя. Показатели ведут себя странно. Зелёные и жёлтые сферы словно пропитаны и обняты чёрными прожилками, которые пачкают тело и душу Малфоя. Словно вместо вен по телу Драко течёт сама тьма. — Что ты сделал? — спрашивает Поттер, отворачиваясь от этих сфер и возвращая взгляд на Ворона, который пригаденько ухмыляется из собственного купола, насвистывая идиотскую песенку на детский лад и скрестив руки на груди. Теперь его взгляд то ли красный, то ли серебристый от магии, которая его окружает и душит своей силой. Ворон смотрит на Поттера почти ласково. Как на ребёнка, который прервал взрослый праздник. Как на мальчишку, который стыдливо напакостил, а теперь пришёл к отцу, чтобы покаяться в собственном грехе. — То, что однажды уже было сделано. Только намерено. Понимание касается Гермионы своей костлявой рукой так резко и противно, что она задыхается. Кислород путается в гортани, не намереваясь найти пути к лёгким. Нет, нет, нет. — Нет, — тихо говорит она, вторя собственным мыслям. Но это «нет» не пахнет словно отрицание. Оно словно воспоминание. Пепельное. Проклятое. С красными глазами. Гарри сжимает палочку, не убирая с её прицела Ворона. Но его ладонь начинает мелко трястись. — Малфой стал сосудом, — говорит он глухо. — Ещё одним крестражем. Крестражем для осколка твоей души. Слово падает в комнату, как мёртвая птица. Крестраж. Не предмет. Не змеиная чешуя. Не дневник, не кубок, не диадема. Человек. Снова человек. Гермиона отшатывается от Драко так, будто он обжёг её. Пэнси шепчет какие-то заклинания, поочередно направляя палочку на Драко и Скорпиуса. Тео рядом тихо ругается себе под нос. — Нет, — выдыхает Грейнджер, покачав головой и глядя на Драко, который замер перед ней на полу без сознания. — Нет, это невозможно. — В этой жизни, мисс Грейнджер, — говорит Ворон, не отрывая от неё глаз всё с той же гнойной, как нарост, улыбкой, — Невозможным называют только то, на что у людей не хватило жестокости. Мои же методы всегда отличались крайней степенью жестокости. Уж вы то должны понимать определение этого слова. Не так ли? Вы не столь святы, как хотите показаться на первый взгляд. Да и сказать честно, святость вам не к лицу. Гермиона дёргается первой. Без предупреждения. Без крика. Просто срывается с места – как тень, у которой выросли клыки. Словно прошлое дарило ей эти крылья. Словно прошлое готовило её к одному – убить этого ублюдка голыми руками. Без палочки, без принципов, без возможности на оправдание. Без возможности возрождения – её, его, светлого будущего. — Ублюдок! Мразь! Тварь! Впервые Гермиона Грейнджер плюёт на результаты собственных поступков. Впервые она действует на инстинктах, стремясь защитить то единственное, что у неё осталось – семью. Но Теодор успевает. Он перехватывает её чуть ниже груди, останавливая. Гермиона брыкается в его руках долго, глядя прямо в ухмылку Александра Ворона и сыпля в его сторону проклятиями, приговорами, обещаниями. Кажется, она царапается и кусается, Тео едко шипит ей на ухо. Но Грейнджер не думает об этом. Она думает лишь о том, чтобы этот ублюдок задохнулся в её проклятиях так, как задыхается она от осознания того, что тьма накрыла её семью мягким куполом, как снег накрывал башни Хогвартса перед Рождеством. Но тот снег был уютным и прекрасным, а это одело тьмы воняло смрадом. Но хуже всего то, что Александр Ворон лишь улыбается ей в ответ. Едко, будто стремясь впитать в себя всю ту тьму, которой плескала Гермиона Грейнджер, купаясь в той, не стесняясь. — Александр Ворон, вы проговариваетесь к пожизненному заключению в Азкабан, исключая возможность выйти до окончания данного срока и без возможности посещения. Приговор вступает в силу с этого момента и до конца жизни Драко Малфоя, — говорит Гарри за её спиной, глядя на документы, которые подал ему один из авроров. — Или на сто лет. Что наступит раньше. — Как романтично, — бормочет Ворон. — Моя жизнь теперь зависит от Малфоя. Драко, поздравляю, ты наконец стал чьим-то смыслом жизни. Но не того человека, не так ли? Малфой всё ещё находится без сознания, и ублюдок об этом знает. Это вызывает новую волну ненависти Гермионы. Проклятия сыплются с новой силой. — Видишь, Гермиона? – Ворон снова обращает на неё чёрно-красный взгляд, всё с той же пригаденькой ухмылочкой. – Мир ещё можно спасти. Мужчины способны объединяться, если их достаточно раздражать. А раздражителем, как ни странно, всегда выступает исключительно женщина или власть. Другого не дано. Гермиона хочет ответить. Ей хочется сказать многое. Начиная от множества юридических терминов, которые находились в её словарном запасе, и заканчивая тем, что было у неё на языке, начиная с того самого момента, когда она поняла, что Драко Малфой стал крестражем для этого ублюдка. Но Грейнджер иссякает. Силы покидают её так резко, как гнев захлестнул минутами ранее. Она не замечает в собственной ярости и отрешенности – в этом гремучем коктейле, как из комнаты исчезают Драко, Пэнси и Скорпиус. Как авроры перемещают Лаванду и Ворона. Остаются лишь Гарри, Тео, она и Блейз. Остаются для прощания. Блейз закашливается кровью. Как человек, который оступился на ровном месте. Словно человек, про которого забыли. — Блейз? — Гермиона бросается к нему первой, выпутываясь из руки Теодора, падая на колени и разбивая их, казалось бы, в сотый раз за этот день. Разбивая этот коктейль из собственных чувств о ноги смерти, что пришла за Блейзом Забини в этот гадкий день. Вот бы душу также разбить, а после починить, как сбитые колени. Но нет. Грейнджер не пытается удержаться на ногах. Знает, что не сможет. Знает, что с такими ранами, как у Блейза, не выживают. Знает, что Пэнси не просто так ушла со Скорпиусом и Драко. Оставив Забини. Значит, Блейзу нельзя было помочь. Значит, он медленно умирает. Гаденько, противно, как ухмылка Александра Ворона. Гермиона глотает вязкость слюны во рту, бросая быстрый взгляд сначала на Тео, который её попросту игнорирует, глядя лишь в глаза собственного друга, а затем на Гарри, который медленно качает с головой из стороны в сторону, отвечая на немой вопрос подруги: с такими ранами не живут. Гермиона итак это знает. Ей просто нужно подтверждение, словно маленькой девочке, которая всё ещё сомневается в себе и собственных силах. — Нет, — шепчет Гермиона, качая головой в ответ, возвращая взгляд на Блейза, но не видя его из-за слёз. Слёзы льются из глаз крупно. Так крупно, словно град прошлого падает ей на макушку. — Нет. Одно слово. Но в нём больше ужаса, чем в любом крике. — Блядство, — быстро говорит Тео, падая рядом на колени, пачкая пальцы в крови. В который раз. — Блядство! Гермиона прижимает ладони к груди Блейза, пытаясь нащупать остатки магии, ухватить смерть за хвост, вырвать, перевязать, остановить. Но смерть расползается внутри него, как чернила по воде. Бесшумно. Неотвратимо. Быстро. Намного быстрее, чем магия, запертая внутри Гермионы. Та едко хихикает в ответ, и в этом смехе Гермионе удаётся разобрать трупное: ты не можешь спасти всех. Ужасная правда, которую и принимать то не хочется. Никогда, незачем, ни за что. — Держись, — говорит Грейнджер зачем-то. — Блейз, слышишь? Держись. Забини поворачивает к ней голову. Снова кашляет.  И вдруг его насмешливое лицо становится почти мальчишеским. Уставшим. Честным. Таким знакомым, что зубы сводит от этой честности. Перед глазами встаёт тот Блейз, который спасал её, Лаванду, Невилла в Хогвартсе, когда тот рушился. Когда настоящее Гермионы было уже разрушено. Тот Блейз был другим. Не тем, что она успела узнать в настоящем. Тот Блейз был из прошлого. В прошлом всё делилось на белое и чёрное, а сейчас всё было сплошным серым. — Гермиона… — Не говори так, — обрывает она. — Когда люди начинают говорить таким голосом, они обычно умирают, а мне сегодня уже хватило драматургии. Блейз улыбается. Слабая улыбка. Почти тень прежнего блеска. Кровь течёт по его щеке тонкой струйкой, пачкая её голые ноги, пачкая её душу своей смертью. Блейз лежит на коленях Гермионы Грейнджер и умирает. Такое могло случиться только в самой паршивой сказке. — Ты всегда умела подбирать слова, Грейнджер. Выбирая исключительно те, что посветлее и боясь замараться в тёмных. Даже смерть называешь драматургией. — Забини криво усмехается, а после снова кашляет, добавляя роковое: Я люблю её. Шёпот. Едва различимый, едва понятный. Но Грейнджер понимает. Гермиона замирает. Теодор сжимает зубы. Гарри стоит над ними молча, пряча своё лицо в полутьме. Словно боится, что тень того, кого он позволил пытать когда-то, сделает ему больно. — Люблю Лаванду, — шепчет Блейз надрывно, снова давясь кровью. — Но давай это останется между нами… Гермиона чувствует, как внутри что-то ломается – тонко, хрустально, безнадёжно. И всё же она заставляет себя улыбнуться. Потому что он заслуживает улыбки. Потому что Блейз Забини не должен уходить в мир, где никто не смеётся. Потому что юмор для Блейза был тем, что позволяло ему жить всё это время. Именно жить, не выживать, выгрызая своей харизмой и характером то, что другим давалось так просто. — Между нами – девочками? — уточняет Гермиона дрожащим голосом. Она вспомнила. Теперь вспомнила их Блейзом диалог в прошлом. — Между нами – девочками? — Между нами – друзьями. В синих глазах полосонуло пламя, разрезая зрачок напополам. А затем Блейз резко кивнул и поспешил выйти из комнаты, насвистывая странную, только одному ему известную мелодию. Забини тоже помнит, он и не забывал. Помнил тот странный диалог и собственный порыв вывернуть перед обездвиженной Грейнджер собственную душу наизнанку. С друзьями он такого не проворачивал. Не хотелось, было стыдно. Они же слизеринцы, а те, кто учатся на Слизерин, не только по умолчанию попадают в Ад, но и слабости то свои показывать лишний раз не могут. Стыдно. Блейз тихо смеётся, но смех тут же срывается кашлем. Новым. Кровавым. Булькающим. Гермиона заставляет себя улыбаться и дальше. Сквозь слёзы и смерть. Назло. Потому что не стыдно. Только бы лицо неровными трещинами не пошло, как и её душа. — Между нами – друзьями, — отвечает Блейз, наконец, справившись с удушливым приступом. Его пальцы находят её руку. Сжимают. На секунду. На вечность. — Скажи ей… — начинает он. — Нет. Только не говори красиво. Она не поверит. Скажи как есть. Что я был идиотом. Но её идиотом. — Блейз… — И Малфою с Тео скажи… — Я здесь, — хрипло говорит Теодор, склоняясь над Блейзом. Показывая своё обнятое ужасом лицо лицо в поле его зрения впервые за этот смертельный диалог. Блейз чуть поворачивает голову к старому другу. — Ты всегда был ужасным другом. Лицо Тео дрогает. Он улыбается. Сквозь слёзы и боль. — Знаю. — Но… эффектным. — Постараюсь не разочаровывать и дальше, — отвечает Теодор, но улыбка гаснет, он прикрывает глаза на мгновение, и по щеке впервые покрытой щетиной катится слеза. — Она вспомнила вовремя, да, дружище? Мигрень отступит. А то ты уже давно выглядишь как трагедия с дорогим парфюмом. Гермиона издаёт звук – то ли смех, то ли рыдание. Кидает быстрый взгляд на Теодора. Его лицо бледнее обычного. Кажется, он готов прожить ещё не один десяток лет с жуткой головной болью и Блейзом в одном лице. Но не может. Мигрень ушла, как уходит сейчас и его друг. Блейз закрывает глаза. А потом открывает их в последний раз. Посмотрев на одинокую лампу на потолке, что дарила единственный свет в этой комнате. Он медленно говорит с улыбкой, как всегда с широкой улыбкой на лице: — Всё-таки… красивый финал, да? Никто из них не отвечает. Потому что ложь застревает у всех в глотке. Потому что Блейз уже не слышит. Блейз Забини умер тихо. Так тихо, что даже смерть, казалось, постеснялась хлопнуть дверью. Или усмехнуться, так как шутки Забини всегда были слишком громкими. На его похоронах шёл дождь. Не сильный – мелкий, настырный, холодный, как чужое сожаление. Как Блейз, который умел быть назойливым в самый неподходящий момент. Дождь цеплялся за чёрные мантии, оседал на ресницах, стекал по мраморным надгробиям, превращая кладбище в размытый акварельный кошмар. Гермиона держит в руках белые лилии. Слишком живые для этого места. Слишком чистые для этой смерти. Слишком белые для этого дня. Я люблю лилии, Грейнджер, запомни это – было словно могильной плитой между ними. Будто Блейз знал. Понимал, что однажды Гермиона вспомнит об этой фразе. Запомнит и реализует. Возложит белые лилии к его могиле. Рядом стоит Лаванда. Или то, что осталось от неё. Её лицо – неподвижная маска, точно кто-то стёр с него все выражения, оставив только кожу, кости и два огромных глаза, в которых больше не отражается мир. Она не плачет. Наверное, слёзы закончились ещё до похорон. Или, возможно, горе было таким глубоким, что вода до него не доходила. Она сама убила Блейза Забини. Человека, который делал её счастливым, но сделал несчастным намного сильнее. Он своей смертью оставил в Лаванде такие шрамы, что никакие когти и зубы самого поскудного оборотня не смогли бы сделать их глубже, более, надрывистее. Сильнее. Гермиона понимает это чувство. Понимает, но разделить не может. Нарцисса Малфой стоит чуть позади Драко. Прямая, бледная, безупречная. Держит спину, как всегда, прямо. Женщина, пережившая слишком много войн, чтобы позволить себе дрожать на людях. Это было восхитительным и жутким одновременно. Теодор Нотт рядом с ней молчит. Он вообще почти всегда молчал. С того самого дня Гермиона не слышала от него не единого слова. Он словно сам умер в том небольшом бетонном помещении под одинокой лампой и осколками их прошлого. Но сегодня его молчание кажется опасным. Не пустым, не слабым – острым. Словно под чёрной тканью траурного костюма он прячет не палочку, а целую ночь, готовую пролиться на каждого, кто сделает неверное движение. Пэнси стоит с другой стороны. Подбородок высоко, губы в красной помаде сжаты. У неё вид человека, который ненавидит вселенную за плохой вкус. В этом была вся Пэнси. Она ненавидит всех. Ненавидит Блейза за его смерть. Ненавидит смерть за её существование. Астория Гринграсс не смотрит на Гермиону. Ни разу не смотрела с тех самых пор, как влетела вслед за Пэнси в одну из лабораторий Ворона, и её голубые глаза коснулись мёртвого выражения лица Блейза. Её лицо кажется хрупким, как фарфор, но в этой хрупкости присутствует что-то режущее. Прозрачный лёд тоже выглядит красиво, пока в него не провалишься, глотая ледяную воду и давясь собственными лёгкими. Именно так ощущается Астория. Драко курит, пуская в могильный воздух сизую смерть. Даже здесь. Словно отдавая дань собственному другу.  Сигарета дрожит между пальцев едва заметно. Дым поднимается вверх тонкой серой лентой и растворяется в дожде. Он стоит позади Гермионы, но даже спиной она ощущает запах лимонного дерева и табака. Как и он, бесспорно, ощущает запах вишни. Даже через десятилетия и километры. Гермиона думает о том, что он похож на человека, который пытается выдохнуть из себя смерть с завидным постоянством. Но у него это не получается ровно также. Драко делает шаг вперёд, когда гроб уже опустили в землю. Он долго молчит, глядя на рыхлую могильную землю. Так долго, что Гермиона решает: он не скажет ничего. Но потом Малфой говорит. Как умеет только он: резко, хлёстко, на грани. — Блейз Забини был невыносим. Пэнси закрывает лицо рукой, снова поджимает красные губы. Лаванда вздрагивает, фокусируя свои мутные глаза на Драко. Остальные не двигаются, словно их босс приказал им замереть. — Он опаздывал на всё, кроме неприятностей. Врал с таким обаянием, что иногда хотелось поблагодарить его за ложь. Он считал себя умнее всех нас. Что особенно раздражало, потому что довольно часто был прав. — Хотелось бы, чтобы он опоздал и на собственную смерть, — это первые слова, сказанные Теодором, и Гермиона прикрывает глаза, отпуская первую слезу со своей слизистой с того самого дня. Драко затягивается и поднимает взгляд на тех немногих, кто пришёл на похороны Блейза. Дым покидает лёгкие Малфоя слишком просто, как непрошенный гость. — Он умел превращать страх в шутку. Вину – во флирт. Боль – в повод выпить. Он был трусом, когда речь шла о чувствах, и безумцем, когда речь шла о друзьях. И это заставляло нас любить его так, как невозможно было полюбить нормального человека. Голос Драко становится ниже. Глуше. Словно он ждёт, когда Забини криво усмехнётся этой красивой речи. Но покойники не умели смеяться, а могильный камень не имел чувства юмора. — Он умер не так, как должен был. Но, пожалуй, именно так, как выбрал бы сам: громко, эффектно, не вовремя и с последним словом за собой. Пэнси тихо выругалась рядом, опаляя мёртвую землю собственным мнением. Гермиона сжимает лилии сильнее. Податливые стебли жалобно хрустят, и Нарцисса кладёт свою ладонь поверх её. Она терпеть не может неуважительного отношения к цветам и собственной семье. Малфой скользит по ним взглядом, а затем – снова поворачивается к тому, что осталось от Блейза – камень, земля и воспоминания. — Я не знаю, куда попадают такие, как мы, — продолжает Драко. — В рай нас, скорее всего, не пустят. В ад – тоже не сразу, потому что Блейз наверняка начнёт торговаться на входе. Но где бы он ни был… надеюсь, там достаточно зеркал, хорошего вина и женщин, которые не верят ни одному его слову. Лаванда наконец плачет. Не громко. Просто её лицо вдруг ломается. Как тонкий лёд под ногами. Слёзы присутствующих смешиваются с дождём. И пусть это будет театрально, но именно так любил Блейз. Гермиона подходит к могиле после речи Малфоя. Проходит мимо Драко, задевая своим чёрным тренчем его такого же цвета пальто. Опускается на колени, не обращая внимания на мокрую землю, на холод, на взгляды. Колготки тут же пачкаются в могильной земле и слякоти. Плевать. Гермиона кладёт белые лилии у надгробия, задержав взгляд на высеченных на камне словах: друг, брат и харизматичный итальянец. — Между друзьями, — шепчет она, кивая словам, которые когда-то были произнесены ими в пылу зарождения дружбы. Блейз Забини был для неё другом. Очередным другом, которого Гермиона потеряла. И впервые за долгое время ей кажется, что память – не только наказание. Иногда память – единственный способ не дать мёртвым умереть окончательно. После похорон Гермиона хочет уйти первой. И пусть это выглядит трусливо. Она знает. Но знание не всегда помогает быть храброй. Иногда оно лишь точнее показывает, где именно ты сломалась. — Грейнджер. Голос Драко заставляет её остановиться у железных ворот кладбища. Она не спешит обернуться сразу. Нужно всего несколько секунд, чтобы собрать лицо. Несколько секунд, чтобы сложить себя из обломков в подобие человека. Когда она поворачивается, Драко стоит под дождём без зонта. Волосы тёмные от влаги, прилипли ко лбу. В пальцах – новая сигарета, но он не курит. Просто держит её, как последнюю линию обороны. Не выходит. Собраться. Фасад рушится, падая крупной крошкой к ногам Малфоя. — Нам нужно поговорить, — говорит он осторожно, но прямо. Гермиона почти улыбается. Почти. Улыбка неуместна на кладбище. — Все так говорят перед тем, как разрушить мне жизнь. — Я не собирался. — Но получилось. Он отводит взгляд. И это было хуже, чем если бы он начал оправдываться. Драко Малфой, который не спорит, – страшное зрелище. Примерно, как замолчавшая буря. — Ты вспомнила. Гермиона молчит в ответ, сжимая в руке ручку зонта до скрипа. Её мучает один вопрос. Важный. Настолько важный, насколько абсурдным был во всей этой ситуации. — Почему ты не попытался вернуть мне память раньше? Теперь молчит он. Это как странная игра в молчанку, где каждый не хочет услышать ответ, но упорно задаёт вопрос. — Потому что я боялся, что ты снова сломаешься. Как после Игр. Гермиона поджимает губы. Она помнит свою пустоту после Игр. Там просто было пусто. Никак. Без желания жить и существовать. Никак и совсем не рационально. А Гермиона Грейнджер была, в первую очередь, рациональной. В голове каша, и она такая противная, что и никаких комочков не нужно было. Просто больно, и эта боль мешается с прошлым, ныряя в настоящее и влияя на будущее. Гермиона Грейнджер впервые в жизни не знает, что делать дальше. Как ей поступить, через что пройти, чтобы знать, каким будет её следующий шаг. Как оказалось, она уже давно не была Гермионой Грейнджер. А Малфои, как оказалось, были довольно жестокими. — Удобно, — наконец отвечает она. Малфой резко смотрит на неё. Между ними шагов пять, не больше, но огромная пропасть непонимания. И тогда буря накрыла их двоих. — Думаешь, мне было удобно смотреть, как ты проходишь мимо меня и не узнаёшь? Как называешь меня по фамилии так, будто между нами не было ничего, кроме войны, школы и пары взаимных оскорблений? Думаешь, что мне было просто эти годы? Ты нихуя не знаешь. Гермиона сжимает пальцы. На правой руке под тканью перчатки будто оживает старая боль. — Я не знаю, что между нами было, Драко. Его имя срывается с её губ случайно. Они оба слышат. Они оба делают вид, что нет. — Зато я знаю, — тихо говорит он. Тогда буря просыпается и в ней. Словно второй акт его боли решает поднять голову и оскалиться так мерзко и противно, что во рту становится горько. — Вот именно. Ты знаешь. А я – нет. У меня в голове чужой дом после пожара. Где-то в пепле лежат письма, фотографии, клятвы, возможно, любовь. Но я не могу любить руины только потому, что кто-то уверяет меня: раньше здесь был дворец. Мне больно и страшно одновременно. Драко молчит. Снова. Дождь стекает по его лицу. И Гермиона почти ненавидит себя за то, что замечает, как красиво он выглядит сломанным. Как пальцы саднит от желания провести по скулам пальцами, стерев эти капли. Но также она знает и то, что протяни руку – порежешься. Уже проходили. — Мы пытались? — задаёт она очередной странный вопрос. Неожиданно для них обоих. Он долго смотрит на неё в упор. — Да. — Слово короткое. Смертельное. — И у нас получалось. Гермиона закрывает глаза. В груди тесно. Тесно от того, что она чувствует. Не мог нормальный человек пережить столько за последние несколько суток. И тогда она спрашивает в упор. Нагло, глаза в глаза. — Тогда почему я этого не чувствую? Почему я думаю, что то, что было в настоящем – это реально, а то что я вспомнила – это посттравматический стресс? Почему я думаю, что настоящее – ложь, а прошлое – тьма? Почему я не чувствую ничего и слишком много одновременно? Драко усмехается – без радости, без яда. — Потому что у тебя это забрали. — А если оно не вернётся? Он делает шаг ближе. Она – шаг назад. Драко останавливается. Недовольно прищуривается через сигаретный дым. Понимает. Ещё не время. И это почему-то ранит сильнее, чем если бы он попытался удержать её. — Тогда я буду любить женщину, которой больше нет, — говорит он просто, словно только что помог решить ей простейшее нумерологическое уравнение. — И учиться не ненавидеть ту, которая осталась. Гермиона резко выдыхает, слова застревают в глотке. Ответить получается далеко не с первого раза. Голос подводит, как подводит рядом с ним и глупое сердце. — Ты говоришь так, будто ты единственный, кто потерял. Его лицо становится жёстким. — Я не единственный. Но я, блять, потерял многое. Она отворачивается. Чтобы слёзы скрыть. Чтобы потом говорить о том, что это дождь, а не боль выходила солёной влагой прямо из прожжённой лимонно-табачным запахом души. И это решение сейчас кажется единственно правильным. Где-то за деревьями Пэнси ругается с Теодором. Нарцисса тихо говорит с Асторией. Лаванда стоит одна у могилы и не двигается. Мир продолжает быть неправильным. Но мир Гермионы Грейнджер перевернулся настолько, что тошнило. — У нас вряд ли что-то получится, — говорит Гермиона тихо. Но Малфой слышит, как слышит её всегда. — Прошло слишком много времени. Правда была неудобной, но разве она когда-то бывает иной? Драко затягивается наконец. Дым вырывается из его губ медленно, почти устало. — Время – мерзкая тварь. Но не самая сильная из тех, с кем мы дрались. — Драко… — Не надо сейчас решать, — перебивает он быстро. Словно боится услышать очередную гнилую порцию правды. — Не хорони меня вместе с ним, Грейнджер. Хотя бы сегодня. Я ждал слишком долго, чтобы сейчас отступить. Она смотрит на него. И в памяти вдруг мелькает: серые глаза в темноте мэнора. Его рука на её локте. Сигаретный дым. Чужая кровь. Её собственный смех – невозможный, тёплый, обращённый к нему. Его касания. И становится тепло. Проливной дождь больше не кажется ледяным, а серые глаза – чужими. Кажется, что так правильно, сделать эти пять шагов и коснуться его лица, порезать пальцы об острые скулы и ощутить вкус табака и лимона на губах и в сердце. Потом всё исчезает. Грейнджер моргает, раз, другой, молится о том, чтобы картинки и чувства вернулись, стали понятными. Рациональными. Но рациональность и чувства нельзя ставить в одну строку. — Я не могу обещать, — шепчет она. Но он как всегда, слышит. — Я не прошу. — Нет, ты требуешь. Драко усмехается. — Да. Я слишком эгоистичен, чтобы тебя отпустить. Но именно сегодня, в этот самый миг, я понимаю, что должен послать нахуй собственный эгоизм, чтобы дать тебе возможность решить самой. Впервые в собственной жизни. Гермиона кивает, а после уходит. И всю дорогу чувствует его взгляд у себя между лопаток – как заклинание, которое не произнесли вслух. Скорпиуса выпускают из больницы св. Мунго на следующий день после похорон Блейза. Его спасла эта идиотская игрушка и книга, которую юный Малфой магией запрятал внутрь. Именно эту книгу дарила ему Гермиона Грейнджер на День рождения. Пуля прошла ровно в неё, остановившись едва ли не на последней странице, не порвав мягкие ткани ребёнка, но навсегда порвав толстые страницы пергамента. Навсегда разорвав детство Скорпиуса, и заставляя узнать того правду. Гермиона плачет, обнимая собственного сына словно впервые на пороге больницы. Скорпиус не понимает, что случилось. А после Драко долго разговаривает с ним в кабинете наедине. Отец и сын выходят с красными глазами и покрытые липким прошлым правды. Тогда Скорпиус Малфой впервые ощущает, что значило слово «Потеря». Тогда Скорпиус понимает, что значит прошлое. Тогда он узнаёт, кто на самом деле является его матерью. Гермиона и Скорпиус после долго молчат, сжимая между пальцами тот самый сервиз Нарциссы в цветочек, до верху чашек полный чаем с лимоном и бергаментом, сидя в библиотеке мэнора среди многочисленных книг и недосказанности между ними. А после долго разговаривают. Скорпиус отвечает, на удивление, взрослыми фразами. Словно эти два слова «прошлое» и «потеря» заставляют его повзрослеть слишком рано. И это подло. Он был лишь ребёнком. Ребёнком, которого коснулась война, закончившаяся более десятилетия назад. Грейнджер понимает, что он никогда не сможет воспринимать её как настоящую мать. Слишком много времени прошло. Слишком многое она упустила в его детстве. Да и не просит она об этом, если честно. Им двоим нужно время, чтобы осознать, кем они являются друг другу. Что в их жилах течёт одинаковая кровь, волосы одинаково кудрявятся, а глаза имеют идентичный оттенок. Уже после Гермиона узнает о слабости Скорпиуса к книгам, справедливости и приключениям. Узнает в нём самого себя. Скорпиус был её отражением. Гермиона злится на весь мир за его несправедливость, подлость и мрак. Но больше всего она злится на одного человека. Гарри находится в доме на Гриммо. Или, возможно, Гермиона сама приводит туда свою ярость, а Гарри просто оказывается на её пути. Джинни открывает перед ней дверь в красивом шёлковом халате и сразу всё понимает. — Он в гостиной, — говорит она тихо, пропуская подругу в дом. — Ты знала? – спрашивает Гермиона с порога, не двигаясь. Не спешит заходить внутрь, чтобы попрощаться с теми людьми, которые были для неё детством. Джинни бледнеет. — Гермиона… — Ты знала? — повторяет свой вопрос она более жёстко. Из гостиной выходит Гарри. Без мантии. Без аврорской значимости. Просто Гарри – усталый, небритый, с чашкой чая в руке. От этого хочется ударить его сильнее. — Гермиона, давай спокойно… — Нет. Чашка в его руке дрогает, когда Гермиона проходит внутрь. — Не «спокойно». Не после всего. Не после Ворона. Не после Блейза. Не после того, как я смотрела на свою жизнь и не могла понять, где в ней я, а где ваши решения за меня. Гарри ставит чашку на подлокотник дивана, медленно выпрямляясь, словно не торопится глянуть подруге в глаза. — Мы пытались защитить тебя. Голос достаточно уверенный, но недостаточно правдивый. Гермиона смеётся. Смех выходит некрасивым. Острым. Он бьётся об углы гостиной, в которой они стоят. В той самой гостиной, в которой Грейнджер приходила в себя после полуторагодового пробела. В той самой гостиной, в которой Гарри отпаивал её горячим сладким чаем, не моргнув и глазом, когда она спросила: ты что-то знаешь о моём плене? он просто ответил: нет. И это было ложью, которая стала первым кирпичиком, который был вынут из фундамента их дружбы. — Какое удобное слово. Защитить, — Гермиона ощущает, как внутри неё клокочет что-то тёмное. — Им можно прикрыть ложь, слежку, вмешательство, сокрытие убийства, даже предательство. Просто завернуть всё в заботу – и готово, совесть чиста. Какой удобный и непрошенный подарок. Для меня. — Ты не знаешь всего. — Так расскажи. Гарри молчит. И этим молчанием подписывает себе приговор. — Ты знал о планах Ворона? — задаёт очередной неудобный вопрос Гермиона. – Ты знал, что он готовил нападение на Малфоев? Знал о его планах похитить Драко или его сына? Гарри поднимает глаза. На этот раз отвечает достаточно уверенно и достаточно честно. — Не полностью. — Это не ответ. — Я знал, что он ищет способ накрыть Малфоя. Знал, что он собирается надавить на Малфоя каким-то «эффективным способом». Он рассказал мне об этом в анонимном письме. Но я понятия не имел, что этим «способом» может стать ребёнок, Гермиона! Снова смех. Снова невесёлый. Душа Грейнджер клокочет. — Он использовал тебя. Использовал Драко. Использовал всех. — Я не думал, что он зайдёт так далеко. — Ты никогда не думаешь, что люди зайдут далеко, пока они уже не стоят по горло в крови. Джинни вздрагивает. — Гермиона… — А ты? — она поворачивается к ней. — Ты тоже «не думала»? Тоже не собиралась мне рассказать обо всём? Джинни сжимает губы. — Мы боялись, что если ты всё вспомнишь сразу, ты не выдержишь. — Я выдержала войну. — Это другое. — Да, — Гермиона кивает. — Тогда враги хотя бы честно называли себя врагами. Гарри бледнеет. — Это несправедливо. — Несправедливо? — Гермиона почти задыхается от ярости. — Нападение было не только на Драко Малфоя. Оно было на моего сына. В комнате становится тихо. Так тихо, будто дом перестаёт дышать. — Скорпиус, — говорит Гермиона медленно. — Его имя Скорпиус. Скорпиус Малфой мой сын, Гарри. Знал ли ты, что я уже была беременна в тот день, когда попала в плен? Нет, не знал. Знала она, — Гермиона указывает на замершую на пороге Джинни, даже не глядя. — Знали ли вы, что я потеряла ребёнка там? В мэноре. Его хотели вырезать из меня. И это был ребёнок Рона. Твоя племянница удобряет землю на кладбище Малфоев, Джинни. А после, я забеременела от Драко. Двойней. У Скорпиуса была сестра-близнец, которую я тоже потеряла за день до того, как ты не поверил мне и запустил в меня заклятием из палочки Забвения, которую я сама и же и создала, Гарри. Я потеряла там всё. Всё. Память, двух дочерей, себя. А вы приложили к этому руку. Ты приложил к этому руку, Гарри Поттер. Гермиона рыдает молча. Её голос клокочет от ярости. Слёзы струятся по лицу, и она видит собственное отражение в больших глазах Гарри Поттера – отражение матери, которая потеряла своего ребёнка. Дважды. Гермиона делает глубокий вдох через нос, словно густой воздух Гриммо позволил бы ей успокоиться. Следующую фразу она говорит таким спокойным тоном, что можно услышать, как на втором этаже оседает пыль. — И если хоть один из ваших планов, хоть один из ваших страхов, хоть одна ваша благородная недоговорённость ещё раз приблизится к Малфоям или к тем, кого они называют семьёй – я забуду, что вы мои друзья. Я забуду, что когда-то и вас считала своей семьёй. Ты должен знать, Гарри, что Малфои слов на ветер не бросают. А моя фамилия Малфой. Гарри смотрит на неё так, словно Гермиона ударила его. Может быть, так и есть. Только без палочки. Без касания. Остатками той дружбы, что когда-то цвела между ними тремя – Гермионой, Гарри и Роном. Но Рон был мёртв. Как была мертва и Гермиона Грейнджер. Она утонула в водах Чёрного озера на территории мэнора. Нырнула она, но вынырнула совсем другая Гермиона. Злее, опаснее и друзья у неё были другими. Как и семья. — Мы хотели, как лучше, — шепчет Джинни за спиной. Гермиона вдруг понимает, что очень устала. Она прикрывает глаза и отвечает также тихо: — Знаешь, что самое страшное? Все чудовища в моей жизни говорили именно это. Она уходит, не попрощавшись. Письмо от Скорпиуса приходит следующим утром. Сова стучится в окно настойчиво, почти возмущённо, будто лично обижается на то, что её заставили лететь в такую погоду. Она нравом походит на собственного хозяина. Она служит личным филином Малфоев. Гермиона долго смотрит на конверт. Почерк аккуратный, немного угловатый. Слишком знакомый и совершенно новый. Она вскрывает письмо дрожащими пальцами. Гермиона, у меня всё хорошо. Правда. В Хогвартсе странно. Он большой, шумный и постоянно делает вид, что знает обо мне больше, чем я сам. Портреты сплетничают. Лестницы меня ненавидят. Или любят – пока не решил. Я вот их точно ненавижу! Я едва успел на урок по ЗОТИ, представляешь? Из-за того, что Хогвартс решил меня прокатить в обратную от класса сторону. Из-за того, что я прибыл в Хогвартс на неделю позже, мне провели отдельную церемонию распределения, представляешь? Это было так волнительно и круто одновременно! Поддержи папу. Думаю, что его хватил удар из-за того, что меня распределили в Пуффендуй. Но дядя Блейз всегда говорил о том, что я слишком хорош для этого мира. Он говорил умные вещи по-итальянски, думая, что я не понимаю. Но о моём образовании в семье ходят легенды. Слишком много нянек у меня было в детстве. Так что, mamma, я знал слишком много вещей, о которых не должен был узнать. Здесь я подружился с одним мальчиком из Когтевран – Генри Стивенсоном. Он сказал, что я слишком умный для первого курса, а я сообщил ему о том, что от него вечно воняет шоколадными лягушками, и если он съест ещё одну, то его штаны лопнут, и пуговица угодит прямо в лоб старухе Макгонаггал. Не знаю как, но мы нашли общий язык. Он крутой, хоть от него до сих пор воняет лягушками. И да-да, я знаю, что называть директора Макгонаггал старухой – неправильно. Но она же и правда старуха! Многие здесь шепчутся о том, что стоило бы вернуть тот самый факультет «Чистокровные», который был создан во время войны в школе. Я же считаю, что возвращать что-то, созданное во время войны – глупо. А ты как думаешь? Папа пишет коротко. Как будто каждое слово стоит галлеон. Думаю, он привык, что так оно и есть. Но я знаю, что он волнуется. Он всегда ставит точку слишком резко. Но при этом хочет дописать продолжение. Ты не волнуйся обо мне. Я правда справляюсь. Я всё чаще думаю о Рождественских каникулах, которые мы впервые встретим, как семья. Но если нет – ничего. Мы разберёмся. Ты же всегда разбираешься. У тебя талант на это. Папа всегда говорил об этом, когда думал, что я не слышу. Прямо как дядя Блейз.

Люблю тебя.

Скорпиус.

P.S. Если папа скажет, что я должен писать чаще, передай ему, что это он должен писать длиннее. Гермиона читает письмо трижды. На четвёртый раз слёзы высыхают, стыдливо уступая место улыбке. Грейнджер улыбается. Не красиво. Не тихо. Затем слёзы снова начинают пачкать пергамент слишком явно, а слово мама, игриво написанное по-итальянски, отпечатывается на обратной стороне её слёз, словно кривая татуировка. Гермиона плачет как человек, который слишком долго держал внутри океан, убеждая себя, что это всего лишь стакан воды. И сейчас этот океан опасными волнами окатывает её нервы, накаляя те до предела. С Лавандой она сталкиваются вечером в атриуме Министерства магии, когда большинство сотрудников уже разошлись. Она держит в руках коробку с вещами. До Грейнджер дошли слухи об её увольнении пару дней назад. С похорон Блейза прошло пару месяцев. А они так и не поговорили друг с другом. Не было сил, возможностей и боль была слишком свежей. Она ещё кровоточила и отдавала трупным наростом. Гермиона хмурится, видя, как ей кажется, бывшую подругу. Гермиона Грейнджер свыклась с мыслью о том, что она теряет друзей в последнее время слишком часто. Но она не может заставить себя простить Лаванду за то, что всё это время она попросту притворялась её подругой по приказу Малфоя. Лаванда стоит среди атриума одна. Тьма путается в её волосах, делая их словно темнее, тяжелее. Она выглядит такой тонкой, что Гермионе кажется: подует ветер и унесёт её вместе с траурной вуалью, которую она, конечно же не носила. Она была одета в неё с ног до головы. — Он сказал, что любил тебя, — тихо произносит Гермиона вместо приветствия, подходя ближе. Без приветствия, без лишней лирики. Прямо и жёстко. Хлёстко. Малфои же по-другому и не умеют, верно? Лаванда закрывает глаза. Коробка в её руках слегка качается. Или то качается мир Лаванды? — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что он просил. Имя Блейза они не произносят намерено. — Он всегда просил слишком поздно. Гермиона кивает, не зная куда деть собственные руки, себя. Поэтому направляется к каминам. Ей приходилось снимать небольшую квартиру на окраине Лондона о которой, как она думала, никто не знал. Надеялась на это. — Гермиона… — слышится за спиной. И та резко останавливается. Не оборачивается. Делает глубокий вдох. Знает, о чём попросит Лаванда. О чём спросит и заговорит. — Не надо. — Грейнджер резко разворачивается, сокращая расстояние между ней и Лавандой. — Не говори со мной так, будто мы подруги. Слова бьют неожиданно, но точно в цель. Метко, жёстко, хлёстко. Малфои же… — А мы ими не были? – шепчет Лаванда бледными губами. Они потрескались и кровоточили. В такт её душе. Браун смотрит на неё долго. И в этом взгляде столько вины, что Гермиона понимает раньше, чем услышала. — Драко попросил меня присматривать за тобой, — говорит Лаванда. — Сначала. После того, как ты… — Потеряла память, — заканчивает за неё Гермиона. — Да. — Ты была подослана. — Я была рядом, — Лаванда быстро мотает головой из стороны в сторону, и её кудряшки – бледные, спутанные, больше не пружинят так активно. — Не искажай. Лаванда дёргается, и в голубых глазах опасно вспыхивает свет. — Ты думаешь, мне нравилось? Думаешь, я каждое утро просыпалась и радовалась, что лгу тебе? Я правда стала твоей подругой. — После того как получила задание? — Да! — срывается Лаванда. — Да, чёрт возьми! Сначала – после задания. А потом по-настоящему. Так тоже бывает, Гермиона. Люди иногда начинают со лжи, а потом случайно доходят до правды. Гермиона дёргается. Очевидно, что Лаванда говорит не только про себя. Плевать. — Как удобно для людей, которые лгут, — голос Грейнджер полон яда. Она сама не замечает, как плескается им в других. Словно своей болью жертвует ради этого. Лаванда бледнеет. — Ты не знаешь, чего это стоило. — А ты знаешь, чего стоило мне? Каждый человек вокруг меня что-то знал. Каждый держал в руках кусок моей жизни и решал, отдавать его мне или нет. Гарри. Драко. Ты. Все. Все были такими милосердными, что меня почти уничтожили заботой. — Я хотела помочь. — Нет. Ты хотела быть полезной. Ты хотела получать помощь. И ты её получала. Пока я оставалась среди лжецов. Лаванда словно получила пощёчину. Гермиона тут же жалеет о своих словах. Но слово уже упало. А некоторые слова – как яд: даже если раскаяться, кровь уже изменила цвет. — Он умер, — шепчет Лаванда едва слышно, круто меняя нить диалога на собственный смертельный сдвиг. — А ты сейчас говоришь мне, какой я была плохой подругой. Гермиона сжимает пальцы. — Я говорю, что ты предала меня. — Да, — Лаванда кивает. — Предала, — а затем шепчет так тихо, что можно подумать, что это очередной министерский самолётик летит передать кому-то очередное поручение. Но то было последнее слово Лаванды. — Забавно. Он тоже не успел сказать правду вовремя. Мы, наверное, идеально подходили друг другу. Грейнджер глотает вязкую слюну, понимая, что слишком зла для этого диалога. Ей обязательно нужно встретиться с Лавандой после – за чаем или вином. Поговорить обо всём и не о чём одновременно. Поплакать и сказать друг другу то, что давно нужно было сообщить: правду. Гермиона дала обещание самой себе, что они обязательно встретятся после. — Лаванда… — Гермиона снова шагает вперёд. Ей хочется пообещать и Лаванде. Но она не успевает. — Не надо, — Браун встряхивает блеклыми кудрями, поднимает подбородок, моргает несколько раз, сгоняя слёзы со слизистой. — Пожалуйста. Не сегодня. И Лаванда уходит. Намеренно шагает в камин, поглощаемая каминной сетью, растворяясь в огне. На следующий день приходит весть о том, что Лаванда Браун покончила с собой. Повесилась. Не оставила после себя записки или последнего слова. Не оставила после себя ничего, в том числе и правды. И Гермиона, стоя в атриуме Министерства, в котором они менее полусуток назад говорили с Лавандой, вдруг понимает: вина не всегда приходит с криком. Иногда она садится рядом за стол, кладёт холодную руку тебе на плечо и остаётся жить. И правду можно сказать далеко не всегда вовремя, потому что «вовремя» попросту не существует. Существуют возможности, которые важно не упустить. А Гермиона свою упустила. Десять лет назад, два месяца назад и вчера. Рождество подкралось со спины слишком неожиданно, пугая своим постоянством. В Норе на Рождество всегда пахло хлебом, старым деревом и прошлым. Скорпиус за неделю до Рождества сообщил о том, что вернётся в мэнор через два дня после праздника, чтобы отпраздновать его с новыми друзьями. Драко не был против, как сообщал юный Малфой, поэтому Гермионе ничего не оставалось кроме как согласиться. И тогда Гермиона приняла приглашение Молли, которая сообщила о том, что зовёт её на Рождество в Нору к ним с Артуром. Не один из Уизли приехать не смог. В том числе и Поттеры, так как Гарри дежурил в эту ночь, а Джинни плохо себя чувствовала. Нора. Гермиона всегда думала, что этот дом умеет лечить. Что в его кривых стенах, скрипучих ступеньках и бесконечном шуме посуды есть особая магия – не палочковая, не родовая, а человеческая. Но теперь Нора смотрит на неё осторожно. Будто тоже не знает, кем она вернулась. Из прошлого. Молли обнимает её так крепко, что у Гермионы начинают болеть рёбра, и она тихо пищит, поднимая над головой тыквенный пирог, купленный в пекарне под её квартирой в последний момент. Приходить в гости с пустыми руками было дурной манерой. К тому же, это был любимый пирог Рона. Рона, которого она убила. Гермиона поджимает губы, глядя на мать, у которого отняла сына. Она ненавидит себя в это Рождество и все приходящие после. — Ты похудела, дорогая, — причитает миссис Уизли, оглядывая её с ног до головы внимательным взглядом. Словно не видит внутренней борьбы Гермионы. Словно не ощущает, как Гермиона сама себя закапывает в могильную землю. — Все говорят это так, будто я сделала карьеру в неправильном направлении, — отшучивается Гермиона вяло, и быстро-быстро моргает, намереваясь стереть слёзы с век. Молли кивает и тут же уходит на кухню что-то греть, потому что у Уизли любая трагедия сначала кормилась, а потом обсуждалась. Гермиона следит за спиной Молли, которая тут же скрывается в очередном повороте Норы. У этой женщины уже слишком давно не было слёз. Давно не было печали, как после пропажи Рона и смерти Фреда. Она полностью посвящала себя внукам. Грейнджер ей даже завидует. Посвятить бы себя кому-то столь же сильно, чтобы забыть о прошлом. Снова. Но почему-то в Рождество большой семьи Уизли Молли и Артур осталась один на один друг с другом. Гермиона поднимается наверх. Не знает зачем. Может быть, ищет тишину. Может быть, себя. Комната Рона почти такая же, как прежде. Пыль, коробки, старые книги, забытые свитки. И на полке у окна – она. Книга в сиреневой обложке. Гермиона видела её раньше. Много раз. Всегда замечала краем глаза. Всегда думала: потом. Потом оказалось лживым словом. Она снимает книгу с полки. Обложка отдаёт мягкостью под кончиками пальцев, потёртой по углам. На корешке золотыми буквами значится:

«Обряды чистокровных родов: брачные узы, наследие и метки крови»

Сердце пропускает удар. Гермиона открывает книгу. Страницы пахнут лавандой и пылью. Она читает быстро. Жадно. Почти больно. «В некоторых старинных родах брачное соединение не ограничивается юридической клятвой или обменом клятвами. Магия крови оставляет знак на коже супругов — чаще всего на запястье, ладони или предплечье. Метка может принимать форму цветка, герба, вязи или символа рода. В браках, заключённых по взаимному согласию и закреплённых древним обрядом, знак становится двусторонним. Муж способен ощущать местоположение жены через родовой след, если связь не была намеренно ослаблена или скрыта. Жена, в свою очередь, может чувствовать угрозу, направленную на супруга…» Гермиона перестаёт дышать. Пальцы сами тянутся к рукаву. Под тканью, под чарами, под слоями чужого страха и её собственного отрицания замирает татуировка. Татуировка, что была скрыта обычной – маггловской, которую она сделала в очередном пьяном порыве, пытаясь забыть то, что и так не помнила. Гермиона долго смотрела на неё раньше. Но не видела. Узор казался просто шрамом, просто следом ритуала, просто ещё одной уродливой подписью прошлого. Теперь она знает: под чернотой скрывается свадебная роза. Роза. Не клеймо. Не проклятие. Гермиона закрывает книгу и прижимает её к груди. Ей вдруг становится так страшно, что хочется рассмеяться. Драко всегда знал, где она. Не потому, что следил. Не только потому, что контролировал. А потому что был её мужем. Мужем. Слово кажется чужим, слишком большим, слишком тяжёлым. И всё же где-то глубоко внутри, в месте, куда память ещё не вернулась, что-то отзывается. Не радостью. Болью. Гермиона решается на следующий день. Мастер в пропахшим сыростью тату-салоне, что находится в затхлом переулке в Лондоне, был стар, крив и пах перегаром. Здесь было также, как и много лет назад. Привычно. — Свести полностью? — спрашивает мужчина каркающим голосом, разглядывая её руку. Пачкая жёлтыми от никотина пальцами её кожу. Татуировку. Гермиона качает головой, слегка поморщившись, а затем указывает на запястье. — Нет. Только в этом месте. Здесь есть то, что я хотела бы видеть. Старик поднимает бровь, окинув её лицо таким взглядом, словно она была больной. — Обычно шрамы прячут, дорогуша, — сообщает он, сжимая сигарету между жёлтыми зубами. Гермиона упрямо качает головой. Снова. — Есть шрамы, которые нужно видеть. Процедура была болезненной. Не невыносимой – Гермиона знала боль и посерьёзнее. Но эта боль была странной. Не разрушала, а раскрывала. Словно с её кожи снимали не чернила, а ложь. Словно тебя нашли в игре в прятки, и в следующем раунде приходилось водить именно тебе. Когда всё закончилось, на запястье проступает роза. Гермиона смотрит на неё долго. Голубой отлив лепестков завораживает. Она думает о том, что, возможно, некоторые цепи не всегда были тюрьмой. Иногда они были дорогой домой. Проблема в том, что дом мог оказаться там, куда она боялась вернуться. Пэнси ей часто писала. Звала поговорить, грозилась прийти самой, предлагала напиться или забыться. Гермиона отвечала лаконично: после. Но сминая между пальцами очередное письмо-угрозу от Паркинсон на следующий день после Рождества, она решается. Решается посетить их с Асторией новый дом. Франция встречает её ветром.  Солёным, резким, беспощадным. Он бьёт по лицу, путает волосы, швыряет в глаза крошечные песчинки, будто море тоже имеет к ней претензии. Невысказанные, но огромные, как злые морские волны. Гермиона прищуривается, закрывая глаза рукой. Пэнси ждёт на берегу в жёлтом сарафане и огромных очках, хотя солнца почти нет. Она сидит прямо на песке. Грациозно и с тенью лености, которая, словно дорогой парфюм, была подругой Пэнси Паркинсон. Грейнджер подходит тихо, но Пэнси слегка поворачивает голову, очевидно, окидывая её внимательным взглядом. Сквозь очки не было видно её больших изумрудных глаз. Но бесспорно, там, как и всегда, скользит высокомерие вперемешку с аристократизмом. — Ты выглядишь отвратительно, — говорит Паркинсон вместо приветствия. В этом была вся Пэнси. Гермиона вздыхает и усаживается на песок рядом с ней, держась за полы своего чёрного короткого сарафана. — Я тоже рада тебя видеть. — Нет, я серьёзно, милая. У тебя вид женщины, которая либо собирается принять важное решение, либо уже приняла идиотское. — А ты всё такая же тактичная. — Тактичность придумали люди, которым нечего сказать по делу. Я же человек прямой. За это ты меня так любишь, — Пэнси громко цокает, а после достаёт сигарету, прибавляя к солёному морскому воздуху запах ванили. Они смотрят вперёд. На то, как море лениво облизывается, пытаясь коснуться своими волнами их голых ног. Волны лениво разбиваются о камни, оставляя на них белую пену – словно море скрипело зубами. — Астория не приехала? — задаёт вопрос Гермиона после нескольких минут молчания. Пэнси кривится, а затем закатывает глаза. — Приехала. Но делает вид, что занята чем-то более важным, чем семейная катастрофа. Например, дышит в другой комнате. — Она меня ненавидит. Гермиона не спрашивает. Утверждает. — Она всех ненавидит по расписанию, милая. Тебе просто достался удобный слот. Гермиона устало улыбается, а после хмурится. Было слишком много причин, по которым Астория могла её ненавидеть. Но главная заключалась в её сестре. — Из-за Дафны? Из-за того, что я её убила. Пэнси замирает, не донеся сигарету до рта.  Ветер подхватывает её волосы, и на мгновение она становится похожей на ведьму из старой трагедии – красивую, злую, слишком честную, чтобы быть безопасной. — На твоём месте, чтобы заработать моральные очки перед Асторией, я бы этого не упоминала вслух, милая. Но да. Из-за Дафны. Из-за Драко. Из-за Скорпиуса. Из-за того, что ты вернулась как призрак с правами на дом, в котором она пыталась разложить свои вещи. Причин много. Выбирай любую. Гермиона отворачивается к морю. Поджимает губы. — Я не хочу отбирать у неё Скорпиуса. — Хочешь. Грейнджер резко разворачивается к Пэнси, не веря своим ушам. — Нет. — Хочешь, милая. Не в смысле забрать и запереть в башне, ты всё-таки не Драко. Но ты хочешь быть его матерью. Настоящей. Первой. Главной. И Астория это чувствует. И что самое главное, у тебя есть на это право. А она такой роскошью не располагает. — Она была рядом, когда меня не было, — тихо говорит Гермиона. Спорить не хочется. Пэнси права во всём. – У неё столько же прав называться матерью, как и у меня. — Да. И это делает всё хуже. Потому что благодарность плохо сочетается с ревностью. Получается мерзкий коктейль, от которого хочется либо плакать, либо кого-нибудь проклясть. Астория, как обычно, выбирает второе. Они снова отворачиваются к морю. Некоторое время молчат. Потом Гермиона говорит, на грани отчаяния изливая собственную душу: — Я не знаю, как я смогу быть с ним снова, Пэнси. Он же создал целую наркоимперию. Паркинсон громко цокает. Снова. — Ты приложила к этому свои умелые ручки, милая. — Пэнси. — Что? У Драко много талантов. Законопослушность не входит в тройку лучших. Милая, ты хоть раз закон нарушала? — Пэнси поворачивается и смотрит на неё поверх очков. — Штраф за неправильную парковку? За переход в неположенном месте? Хотя бы мамины каблуки без спроса надевала? М-да. Ну про мамину косметику и спрашивать не буду. Ты неисправима. — Это не смешно. Пэнси вздыхает и становится серьёзнее. — Ты всё ещё думаешь, как человек, который верит, что мир можно починить правилами. Это мило. Невероятно раздражает, но мило. Драко живёт в мире, где правила пишут те, у кого нож острее, и фамилия старше. Он не стал святым после войны, милая. Никто из нас не стал. — Я знаю. — Нет. Ты хочешь знать. Это другое. Ты всё ещё хочешь верить в сказки. Это тоже невероятно мило. Но твоя сказка тёмная, с острыми обугленными гранями, если угодно. Но всё же не менее прекрасная. Блядство, я говорю, как Забини. Гермиона смотрит на волны. Море было серым. Как глаза Драко. Теперь всё было как его глаза. Дым. Небо. Серебро на руке. Пепел на сигарете. Даже эта проклятая вода, раз за разом разбивающаяся о камни, напоминает его – холодная снаружи, беспокойная внутри. Драко Малфой был таким же. Но такой красивый, что дыхание предательски замирает. — Я не смогу быть с ним, — говорит Гермиона спустя ещё несколько минут паузы. Пэнси не отвечает сразу. Не смотрит на неё, не сводя взгляда с моря. — Почему? — Мы из разных миров. Пэнси хохочет. Громко. Некрасиво. Почти зло. — О, ради всего святого. Эта фраза должна быть запрещена законом для всех старше семнадцати. — Я серьёзно. — Я тоже. «Разные миры» – это когда один из вас русалка, а другой боится воды. Один из вас алкоголик, а у другого аллергия на пары спиртного. Один из вас Пожиратель, а другая – член Ордена Феникса. О, стоп, вас даже это не остановило, верно? — Пэнси щурится, издевательски окидывая Гермиону взглядом. — А у вас просто травмы, прошлое, ребёнок, мёртвые друзья, незаконный бизнес и брак, о котором ты не помнила всего пару месяцев назад. Обычный вторник в нашей компании. Добро пожаловать в семью, милая. Гермиона не выдерживает и смеётся. Коротко. Сломано. Но по-настоящему. Пэнси довольно кивает. — Вот. Уже лучше. Не умерла – значит, можно красить губы в красный, милая. — Ты невозможна, — Гермиона качает головой. — Да, но в отличие от большинства ваших трагичных мужчин, я хотя бы полезна. А поэтому я выбираю девушек. — Пэнси улыбается, а после запинается, кашляя сигаретным дымом, поперхнувшись. — Вернее, не так. Я выбираю Асторию. Если хочешь получить ещё одно моральное очко, то просто не говори ей об этом. Гермиона снова хохочет, а когда смех стихает – проводит пальцами по запястью, где теперь видно розу. Она выдирает из своей души признание, которое могло показаться правдой. — Я боюсь, Пэнси. Паркинсон перестаёт улыбаться. — Знаю, милая. — Я боюсь, что не выдержу. Боюсь, что уничтожу его. Боюсь Скорпиуса. Роли матери. Себя. Боюсь, что Драко любит женщину, которой я больше не являюсь. Я уже далеко не та Гермиона, которая была в плену мэнора. — Возможно. Гермиона смотрит на неё, слегка приподнимая брови. — Ты ужасно утешаешь. — Зато не вру. Возможно, он любит ту, которой ты была. Возможно, уже любит ту, которой ты стала. Возможно, вы оба всё испортите так грандиозно, что о вас напишут пособие для идиотов. Или слезливый любовный роман. Но знаешь, что точно? Пэнси наклоняется ближе, когда Гермиона вопросительно поднимает брови. — Ты уже внутри этой истории. Не делай вид, что можешь выйти сухой, когда стоишь по горло в море. Ветер ударяет сильнее. Море шумит. Гермиона молчит. Пэнси кивает, будто понимает. Наверное, понимает. В их мире хорошее часто болит сильнее плохого. Плохое хотя бы не хочется вернуть. Вечером Гермиона остаётся одна на террасе одноэтажного дома на берегу пролива Ла-Манш. Дома Астории и Пэнси. Паркинсон уходить звонить кому-то и угрожать на трёх языках внутрь дома после распитой ими с Грейнджер бутылки белого полусладкого. Астория так и не выходит из одной из большинства комнат в их уютном с Пэнси доме, покрытом снаружи белой штукатурной, с голубыми ставнями на окнах и множеством цветов всевозможных сортов. Глядя на податливые лепестки, соцветия и плодоножки, Гермионе думается о том, что к этому саду, несомненно, приложила руку Нарцисса. Гермиона сидит под пледом, слушает море и смотрит на своё запястье. Роза едва видна в сумерках. Но она светится на её коже. Доказательство. Приговор. Возможность. Почему-то она отливает серым. Не голубым, как в день свадьбы. А именно серым. Цветом его глаз. Гермиона думает о Драко. О том, как он стоял на кладбище с сигаретой, как говорил о Блейзе, как не удержал её, хотя мог. Как в его глазах жила такая осторожная надежда, что от неё хотелось бежать. Гермиона боялась людей, которые ничего не ждут. Но ещё сильнее – тех, кто ждёт слишком долго. А он ждал. Долго. Ждал её. А сейчас Гермиона остаётся одна. С морем. С ветром. С памятью, которая возвращается не светом, а осколками. И каждый осколок режет. Но теперь она хотя бы знает: если больно – значит, там ещё есть что-то живое. А если живое – значит настоящее. Как её чувства к Драко. В морской тьме разгорается огонёк сигареты, освещая серые морские глаза, острые скулы и ночь. Драко смотрит на неё и курит. В упор, хлёстко и прямо. Как умеет только он.  До него шагов десять, не больше. Молчаливый. Опасный. Слишком тёмный для её мира. И слишком её – для того, чтобы она могла продолжать лгать себе. Вспоминается их диалог с Тео, который состоялся в машине где-то в горах Турции так недавно, но так далеко. Словно это было в прошлой жизни. – Если я попрошу Драко уйти. Если я скажу ему, что не захочу быть…частью всего этого. – Ты уже часть семьи, забыла? – Если я решу, что не хочу этого, он отпустит меня? – Для тебя – да. Но он всегда будет рядом. Незримо. Защищать тебя от всего того, что тебе может навредить. Он не отпустит тебя так просто, Гермиона. Он не совершит эту ошибку снова, поверь мне. И вот он стоит здесь. Рядом с ней. Молчит и ждёт. А она молча смотрит в ответ. Между ними лежит сотня осколков, по которыми нельзя было ходить босыми ступнями – порежешься. Но они итак были все в шрамах. А поэтому новые получать было уже не страшно. А ночь сгущается вокруг, как чернила на старом пергаменте. История ещё не закончилась. Она просто перестала притворяться, что будет светлой.