Осколки памяти

Пепел падал на подоконник так тихо, будто боялся разбудить мёртвых. Будто боялся своим дыханием повредить то, что давно было итак сломано. Будто опасался коснуться парня у окна, замараться его болью. Испачкаться в той черноте, которую он собой и являл. Добро пожаловать в ад, Малфой. Драко Малфой сидел у панорамного окна в квартире в самом сердце Лондона и курил третью сигарету подряд, хотя первая ещё не успела как следует умереть в хрустальной пепельнице, отдавая по крупице собственной души дымом. Никотин царапал горло. Дым полз по комнате, цеплялся за остатки счастья и улыбок, что когда-то она дарила этому насквозь пропитанному болью помещению. Война закончилась. Так говорили в газетах. Так шептали на улицах. Так врали друг другу те, кому повезло не остаться внутри неё навсегда. Ему повезло намного меньше. Малфой не был тем человеком, который слепо радовался окончанию того хаоса, что наглыми красными глазами дарил Волан-де-Морт всему магическому миру последние годы. Для Драко война не закончилась. Она просто переехала из коридоров Хогвартса под кожу, нагло сбежала из его собственного дома и поселилась между рёбрами и теперь дышала вместо него – неровно, со свистом, как раненый зверь. Иногда ему казалось, что если вскрыть грудную клетку, то вместо сердца там окажется чёрный осколок, холодный, острый и бесполезный. Он думал об отце. Снова. Он думал о ней. Всегда. Люциус Малфой ушёл без последней фразы. Без взгляда, который мог бы стать завещанием. Без объяснения, без приказа, без привычного ледяного: «Держи спину прямо, Драко». Просто сделал то, что Малфои якобы не делали никогда: пожертвовал собой. Но это было ложью. Отец как всегда поступил эгоистично. Ушёл, не объясняя, не прощаясь, оставляя в воздухе столько вопросов, что и ответы то на них слышать не хотелось. И в этом поступке было что-то настолько невозможное, что Драко до сих пор не мог подобрать к нему правильное чувство. Гордость? Гнев? Обиду? Любовь? Ненависть? Всё это мешалось в нём, как грязная вода после дождя на кладбище. И Драко глотал эту воду, не захлёбываясь. Не задумываясь. Словно и не пил то никогда. Люциус Малфой, человек с серебряной тростью и золотой кровью, всю жизнь учил сына выживать, подчинять, покупать, угрожать, не просить и не падать. А потом умер так, будто в последний миг решил перечеркнуть все уроки одной чёрной линией. Драко затянулся глубже. Уголёк сигареты, как глаз его бывшего Хозяина, осветил лицо юноши, а после стыдливо погас. Дым покинул лёгкие, будто брезговал там задерживаться на лишнюю долю секунды, на лишнее мгновение. Тоже боялся замараться. Никотин не стеснялся. Он впился в лёгкие, и на секунду стало легче. Всего на секунду. Потом воспоминания снова сомкнулись вокруг горла. — Ты должен был сказать мне, – произнёс Драко в пустоту. Голос прозвучал хрипло, чужеродно, как если бы принадлежал не человеку, а дому, который слишком долго горел изнутри. – Хоть что-нибудь. В ответ – тишина. Только хлопья, что остались от пепла его души стали осыпать плечи. Стены молчали. Мир молчал. Отец молчал. Мир вообще слишком много молчал после войны, и именно это молчание оказалось самым громким. В соседней комнате заплакал Скорпиус. Звук был тонким, живым, почти неправдоподобным среди того каменного некрополя, которым стала душа Драко Малфоя. Драко застыл, зажав сигарету между пальцами. Плач повторился – требовательнее, обиженнее. Он был более настоящим, чем то, что осталось у Драко после войны: настоящей любой клятвы, любого судебного приговора, любой смерти. Он поднялся. Быстро. Слишком быстро для того, кто умирал внутри. Ему бы рассыпаться и пасть к ногам той, кто сотворила это с ним – жалкой лужицей. Но «держи спину прямо, Драко» работали даже сейчас. Даже после смерти того, кому принадлежали. Скорпиус лежал в колыбели и гневно размахивал крошечными кулаками. Словно уже с пелёнок знал, что Малфои выбивают себе путь к свободе. Малфои идут напролом. Малфои держат спину прямо. Драко наклонился над сыном. Он был тёплым. Маленьким до невозможности. До боли. До ужаса. В нём не было ни вины, ни наследия, ни фамильного проклятия – только жизнь, ещё не знающая, в какой семье имела несчастье родиться. Драко осторожно взял его на руки. — Тише, — прошептал он. — Тише, Скорпиус. Карие глаза, в которых, увы, не было золота даже на йоту, словно у семьи Малфоев была аллергия на жёлтое золото, смотрели серьёзно. По-взрослому. Драко стоял посреди осколков своего прошлого и будушего, прижимая к себе сына, и вдруг понял с пугающей ясностью: вот она, настоящая казнь. Вот так умирают тихо. Не Азкабан. Не суд. Не плевки на улицах. Не газетные заголовки, где его имя склоняли с таким удовольствием, будто оно было свежей раной. Казнь – это держать на руках ребёнка и понимать, что однажды он спросит: «Кем ты был, отец?» И тебе придётся ответить. Или солгать. Правда была неудобной подругой для Малфоев. Драко закрыл глаза. Люциус не сказал ему ничего. Оставил после себя тишину, кровь и слишком много вопросов. Но Скорпиус… Скорпиус не должен был унаследовать тишину. Не должен был расти в доме, где любовь похожа на приказ, а нежность – на слабость, которую надо уничтожить прежде, чем её заметят враги. Уничтожить серебряной тростью, которая выпустит золотую кровь. Но Скорпиус этого не заслужил. Он не должен расти без матери. — Я стану лучше, – сказал Драко так тихо, что даже сам едва услышал, ведя пальцами по пепельным кудрям собственного сына. — Не хорошим. Не святым. Но лучше, чем он. Лучше, чем я. Словно обещание в пустоту, порезавшее пополам попытки Драко держаться в руках. Драко смотрел в огромное окно, за которым чернело небо. И впервые за долгое время дал обещание не мёртвым. Живому. Суды начались в ноябре. Лондон в тот год был похож на мокрую газету: серый, размытый, насквозь пропитанный чужими трагедиями. Министерство магии гудело, как рассерженный улей. Каждое утро толпы ведьм и волшебников стекались к залам суда, чтобы увидеть падение тех, кто ещё вчера казался неприкасаемым. Чтобы увидеть, как захлёбываются собственной властью те, кто упустил её из длинных аристократичных пальцев. Этими бы пальцами бы играть на рояле, а не сжимать прутья решёток в Азкабане, пытаясь выгрызть последний кусок своей паршивой души у дементора. Но гниль состояла в том, что люди всегда любили зрелища. Особенно если на сцене ломали тех, кого прежде боялись. Драко вели по коридору в кандалах. Двимерит весело побрякивал по каменному полу от каждого его шага, и в голове у Малфоя играла идиотская песенка. Почему-то Рождественская. Это Рождество было первым для его сына. И он его встретит без отца. И без матери. Надежды на то, что когда-либо Скорпиус встретит хоть какой-либо праздник со своими родителями стыдливо меркла под жёсткими каблуками членов Визенгамота, которые облизывались, вынося всё более страшные предложения о наказании Драко Малфоя. Словно каждый хотел переиграть другого. Только вот Малфоев переиграть априори было нельзя. Руки Драко были в крови не по локоть. Нет. Драко Малфой весь был соткан из крови и боли. И уже не горел. Железо холодило запястья. Антимагические браслеты жали до синяков, будто Министерство боялось, что он одним движением пальца вернёт Тёмного Лорда, разрушит Визенгамот и устроит бал в честь чистокровного превосходства. Малфой улыбнулся уголком рта. О, он бы мог, учитывая, какие мысли нагло прятались в уголке сознания каждого члена Визенгамота: власть, похоть, обманы, предательства, злость. Ничего хотя бы на толику светлого и прекрасного. Этот мир прогнил насквозь, а Драко был в нём трупным наростом. Но Драко шёл по коридорам, высоко подняв подбородок, держа спину прямо. Как напутствие и клеймо. На деле он едва держался на ногах. Азкабан не успел забрать его полностью, но уже попробовал на вкус. Дементоров официально убрали, неофициально – стены всё ещё помнили их дыхание. Там, в камере, мысли становились мокрыми, тяжёлыми. Они капали с потолка прямо в череп. И первой всегда падала мысль о ней. Она словно трупный яд травила мысли Драко. Это имя он произносил внутри себя осторожно, как запрещённое заклинание. Будто боялся, что произнеси он лишний раз это слово, и мир померкнет. Гермиона. Девочка с поднятой рукой. Девушка с кровью на губах. Женщина, которая смотрела на него так, будто видела не только то, чем он был, но и то, чем он мог бы стать, если бы мир не научил его гнить раньше, чем цвести. Его враг, его жена, его наказание. Его боль и его радость. Кусок его души и сердца. Он не знал, что с ней теперь. Не спрашивал. Не имел права. И всё равно думал. На повороте коридора Драко остановился, потому что сопровождающий аврор резко придержал его за плечо. Толстоватые пальцы больно вонзились в сломанную ключицу, но Малфой даже не поморщился. Охранники не скупились на телесные наказания, а Драко не умел молчать. Харкал кровью на липкий пол собственной камеры и улыбался. Держал спину прямо, не сгибаясь пополам, когда тяжёлые ботинки ломали его рёбра. У одной из полуоткрытых дверей коридора стояла миссис Забини – мать Блейза, женщина, о которой в магическом мире ходило столько слухов, что из них можно было бы связать удавку для половины Визенгамота. А эта женщина вязание обожала. Тонко, на грани похоти и возможностей. Сейчас она разговаривала с председателем судебной комиссии. Вернее, она почти не говорила. Её голос был низким, бархатным, с итальянскими переливами, от которых воздух в коридоре становился густым, как вино. Она касалась перчаткой лацкана мантии старого волшебника – легко, почти случайно. Улыбалась так, будто знала, сколько стоит его честь, его должность и его жена, вместе взятые. И Малфой был уверен, что она определенно знала цену этим вещам и себе самой. Как знала и цену свободы своего единственного сына. — Синьор, — виноградные нотки можно было буквально нащупать в воздухе, — мой сын никогда не был глупцом. А только глупец позволил бы поставить на себя клеймо проигравшего режима. Председатель сглотнул. Уголок губы Драко медленно пополз вверх. Свобода у Блейза была в кармане, как и яйца председателя в сумочке миссис Забини. Красота была древнее закона. Желание – убедительнее правды. А миссис Забини умела превращать мужскую похоть в юридический аргумент. Большие глаза матери Блейза легко скользнули за плечо того, кто уже давно попался на её пытливый голос, и она слегка кивнула Драко, как бы говоря о том, что обязательно подумает не только о собственном сыне. В знак благодарности о том, что он заботился о Блейзе все эти годы, огораживая его от метки. Малфой медленно кивнул в ответ. Его толкнули дальше. Грубо, сильно. Драко сжал собственные зубы от желания развернуться и выбить зубы мудилы, что гордо носил значок охранника Азкабана. — Двигайся, Малфой. И он пошёл. Сейчас нужно было играть тоньше. Недостаточно грубо, но и слишком уж лилейно было нельзя. Пэнси оправдали первой. Она вышла из зала суда с белым лицом и ядовито-алой помадой, как с ножом на губах. Ни штрафов, ни ограничений, ни надзора. Слишком мало доказательств. Слишком много показаний о том, что она была целителем среди хаоса и Пожирателей. Сделал своё дело и уродливый шрам, который ей не разрешали прятать за неизменным чокером в зале суда. Репортёры гудели, стремясь сделать фото и продать его как можно дороже в ту или иную газету. Ни одно не вышло. Гринграссы выкупили все. Асторию тоже отпустили без последствий. Она держалась тихо, почти кротко, и это сработало лучше любой защиты. В её хрупкости было что-то обезоруживающее. Люди охотно прощали тех, кто выглядел так, будто уже наказан собственной жизнью. Да и на поле боя её никогда, и никто не видел. К тому же, дома их ждал сын. Новорожденного Скорпиуса нельзя было оставлять одного. Гринграссы заботились о нём, как ближайшие родственники. Но безапелляционным в юриспруденции было негласное правило – ребёнку нужна мать. Малфой хмыкнул. И не поспоришь. С Блейзом и Теодором всё оказалось сложнее. Драко снова хмыкнул, подумав о том, что с этими двумя никогда не было слишком просто. Им припомнили дружбу, факультет, фамилии, присутствие в неправильных местах в неправильное время. Конечно же, бесспорным для суда являлось то, что они на поле боя всегда покрывали его – Малфоя. Но отсутствие метки делало своё дело. А потом появился Гарри Поттер. Герой войны вошёл в зал суда не как победитель, а как человек, которому надоело добивать тех, кто уже лежал. — Они не были Пожирателями смерти, — сказал Поттер. — Я не стану утверждать, что они были святыми. Никто из нас не был. Но Метки у них нет. И я не видел, чтобы они сражались на стороне Волан-де-Морта в финальной битве. Более того, благодаря Блейзу Забини и Драко Малфою был уничтожен один из крестражей. И если бы…если бы они не появились в тот самый момент в Выручай-комнате, то я бы не стоял здесь. И мира бы попросту не было. В зале прошёл шорох. Имя Тёмного Лорда всё ещё действовало на людей как скальпель по живому нерву. Слишком острый скальпель по слишком живым нервам. Поттер не дрогнул. Он стоял у трибуны, сжав зубы и кулаки. Он понимал, какой фурор произведут его слова, и бесспорно, слава была ему к лицу. Драко слушал об этом позже – через Пэнси, через обрывки газет, через шёпот охранников. И не понимал, что чувствует. Благодарность к Поттеру была унизительна. Но ещё унизительнее было то, что она существовала. Он не хотел её ощущать, но она была. И именно благодарность к Поттеру после помогла Гарри выжить, когда он охотился за Малфоем и Пылью. После вынесенного Блейзу оправдательного приговора, миссис Забини увезла его в Италию. «Пока всё не уляжется. Пока не станет лучше». Да и Блейз не сопротивлялся. Не спрашивал о том, а будет ли оно когда-то это «лучше»? Он пришёл на следующий день после собственного оправдания, окинув синими глазами камеру в Азкабане, в которой гнил Малфой последние пару месяцев, назвав ту «номером Люкс». После Блейз крепко обнял Драко, похлопав того по спине. Почему-то думалось о том, что они прощались. Теодор Нотт исчез из поля зрения почти сразу после собственного заседания. Появлялся редко: с тёмными кругами под глазами, с кипами пергаментов, с чернилами на пальцах. Он выглядел так, будто не спал с момента падения тела Волан-де-Морта на утоптанный газон внутреннего двора в мэноре. Когда Драко впервые увидел его в зале суда – на собственном заседании, то подумал, что Нотта привели как свидетеля. А потом Тео положил на стол папку, поправил мантию и произнёс: — Я представляю интересы Драко Люциуса Малфоя. Я его адвокат. Драко поднял голову, сжимая зубы. Их взгляды встретились. — Ты что, блять, издеваешься? — одними губами спросил он. Но то была шутка больше в стиле Блейза. Никак ни Тео. Теодор едва заметно повёл бровью. — Это моя работа, — так же беззвучно ответил он. Суд над Нарциссой и Драко назначили вместе. Это было почти милосердие – или особая форма жестокости. Мать и сын на одной скамье, два осколка разбитого герба, два живых доказательства того, что древние семьи тоже умеют падать красиво и с треском. Нарцисса держала спину прямо, словно следуя последнему завету собственного мужа. Даже Азкабан не сумел согнуть её осанку. Бледная, тонкая, в чёрной мантии без украшений, она казалась статуей скорби, вырезанной из лунного камня. Только пальцы дрожали, когда она коснулась руки Драко. Малфой выглядел намного хуже. Словно дементоры уже сожрали его душу, целуясь с ним каждый день, как по расписанию. — Не смей выглядеть так, будто тебя уже похоронили, — тихо сказала Нарцисса, сжимая пальцы собственного сына. — Я не для этого лгала Волан-де-Морту в лицо. Он сжал зубы. Не ответил. Но признал, что мать была права. Слушания длились часами. Потом днями. Потом неделями. Законники вытаскивали на свет каждое письмо, каждый ужин, каждый визит в Мэнор, каждую битву. Слова «пособничество», «соучастие», «принуждение», «идеологическая поддержка», «убийства», «правая рука того-кого-нельзя-называть» звучали так часто, что потеряли смысл и превратились в гул. От этого гула болела голова и сводило скулы. Теодор был безжалостен. Не громок, не театрален, но точен. Он резал обвинение по сухожилиям: задавал вопросы, требовал доказательств, ловил свидетелей на противоречиях, превращал предположения в прах. Малфой признавал, что Теодору шла роль его адвоката. Адвоката человека, который и сам-то себя спасать не хотел, не то чтобы хотел спасения для других. — Мой подзащитный был несовершеннолетним на момент вовлечения в действия, которые обвинение трактует как добровольное содействие, — говорил Теодор ровным тоном, пока Малфой старался не усмехаться. — На его семью оказывалось прямое давление. В доме находился Волан-де-Морт. Простите, если это покажется кому-то недостаточно угрожающим обстоятельством. Над ним проводились опыты. Я знаю, что нынешняя судебная система недоработана в плане магических существ, поэтому показания домовиков не воспринимает как данность. Кто-то из членов Визенгамота возмущённо зашептался. Тео даже не моргнул. — Но всё же вынужден настаивать, что многие домовики сходятся в показаниях. Кроме того, домовые эльфы не умеют лгать. Прошу выслушать их. И домовики заговорили. Сначала неуверенно. После – громче. В конце собственных показаний Вилли, домовик, что ухаживала за Грейнджер, что растила Драко, громко кричала о том, что нужно отпустить её хозяина. Что у него дома молодая жена и сын. Малфой предоставил собственные воспоминания – мутные, смазанные, но всё же достоверные. В них все члены Визенгамота увидели, как над Драко проводились опыты, чтобы он начал читать мысли. Как он давился собственными лёгкими, поджелудочной и болью, вставая на ноги раз за разом. Кто-то потерял сознание, других – стошнило. Малфой читал мысли каждого, гордо подняв подбородок и встречая взгляды. Уверенные, напуганные, наглые. Взгляды, мнения, суждения – всё это роилось в головах представителей в сливовых мантиях, как назойливый рой. И тогда впервые Малфой услышал в их мыслях что-то с запахом сожаления. С ароматом понимания, который был закупорен во флакон из отрицания. Поттер выступил в суде в первый день весны. Драко смотрел на него и снова чувствовал это мерзкое, кислое унижение благодарности. Гарри говорил коротко. Без лишней жалости. Без украшений. — Драко Малфой мог убить меня множество раз, но он предоставлял информацию о местоположении крестражей вплоть до последнего дня. Иногда его методы были… — Гарри запнулся, подняв взгляд на Малфоя. Тот выдержал его стоически. — Думаю, что Драко Малфой с самого начала придерживался правильной стороны, просто у него не было возможности и выбора для того, чтобы делать правильные вещи. Нарцисса Малфой солгала Волан-де-Морту о моей смерти. Без этого я бы не дошёл до финальной битвы. — Вы утверждаете, что семья Малфоев помогла победе? — холодно уточнил один из судей, наклоняя голову и глядя на Поттера из-под очков так, будто сомневался в его умственных способностях. Поттер посмотрел на него устало. — Я утверждаю, что война была сложнее, чем вам удобно помнить. В зале стало тихо. Поттер сел на место, а затем двери в зал открылись. Они впустили ту, чьё имя он до сих пор боялся произносить даже в мыслях. Грейнджер. Драко перестал дышать. Он попросту забыл, как кислород проталкивать в глотку, а затем и в лёгкие. Она была бледнее, чем в его памяти. Или память, как всегда, лгала, дорисовывая к ней свет там, где его не было. Волосы собраны небрежно, губы плотно сжаты, взгляд ясный и строгий. На ней не было ни следа слабости. Только усталость – глубокая, взрослая, почти королевская. И она держала спину прямо. Как истинная Малфой. Хоть и сама не помнила, не знала о том, что носила эту фамилию. Малфой сглотнул, не открывая от неё взгляда. Грейнджер не посмотрела на него сразу. И это почему-то было больнее, чем если бы посмотрела с ненавистью. — Мисс Грейнджер, — произнёс председатель, — вы находились в поместье Малфоев в плену? — Да. Слово упало в зал, как камень в колодец. Драко почувствовал, как пальцы Нарциссы впились ему в руку. — Подвергались пыткам? — Да. Думаю, что да. Он закрыл глаза. На внутренней стороне век вспыхнула гостиная Мэнора, Беллатриса, нож, крик, кровь на мраморе. После её кровь у теплиц, её первое убийство – такое неправильное для такой правильной Гермионы. А после – всё в ярко-прекрасных картинках: поцелуи, взгляды, касания, секс, она у алтаря. Все эти воспоминания были погребены могильной плитой её памяти. Малфой снова поднял взгляд. Грейнджер продолжила: — Но я считаю необходимым сообщить суду, что не думаю, что Нарцисса Малфой и Драко Малфой участвовали в пытках. Более того… Она замолчала. Теперь она смотрела на него. Всего мгновение. Но в этом мгновении было слишком много прошлого, которое она не помнила. — Более того, — повторила Гермиона, — Блейз Забини и Драко Малфой помогли нам с Гарри при битве за Хогвартс. После они убивали Пожирателей в мэноре. Вместе с нами. Плечом к плечу. Нарцисса Малфой не дала мне сделать безрассудный поступок, когда поняла, что Гарри был жив. Иначе Волан-де-Морт убил бы меня прямо посреди коридора Хогвартса. Грейнджер замолчала, всё ещё не смотря на Драко. Он видел лишь её профиль – правильный, словно она была фарфоровой куклой, и пальцы чесались от желания коснуться этого хрупкого материала – её лица. Его отпечатки пальцев всё ещё помнили её кожу на вкус. — Простите, сэр, я плохо помню о том, что было со мной в течение полутора лет плена. Точнее сказать, не помню совсем, — Гермиона мазнула взгляду по нему и Нарциссе, а после снова отвернулась к суду. — Но я почему-то уверена в том, что в мэноре мне оказывалась помощь. Зал взорвался шёпотом. Словно волна боли прокатилась по лицам заседателей, и Драко слегка подался вперёд. Она действительно помнит? — Кем? — резко спросил обвинитель. Грейнджер молчала. Она несколько раз открыла и закрыла рот, а затем часто заморгала, прищурилась. Будто её одолевал приступ мигрени. Нарцисса поднялась. — Нами, — сказала она. Голос её был тихим, но таким холодным, что шум сдох. Драко резко повернулся в сторону матери, схватив ту за предплечье. За трибуной не было видно, как опасно натянулась золотистая нить Обета на её руке. Это видел лишь Малфой. Мать не посмотрела на него. Нарцисса даже бровью не повела, продолжив: — Мы помогали мисс Грейнджер, когда она была в плену, — произнесла Нарцисса. — Большего мы не скажем. — Леди Малфой, суд требует подробностей. Нарцисса улыбнулась. В этой улыбке был весь древний род Блэков: безумие, красота и готовность сгореть, лишь бы не склониться. — Суд может требовать всё, что угодно. Но есть вещи, которые не принадлежат суду. Гермиона опустила взгляд. Она посмотрела прямо на то место, где на трибуной нагло смеясь, подмигивала нить Непреложного обета. И снова в его сознании всплыл вопрос: она помнила? Драко понял: нет. Она ничего не помнила. И эта общая тайна внезапно стала не мостом между ними, а пропастью. Потому что мосты строят те, кто собирается идти навстречу. А они оба стояли на разных берегах и делали вид, что реки не существует. Оправдание Нарциссы вынесли первым. Она вышла из Азкабана в дождь. Драко тогда ещё оставался внутри. Ему разрешили увидеться с ней на десять минут – щедрость, от которой хотелось плеваться кровью. Мать вошла в комнату свиданий в тёмном дорожном плаще. Без украшений. Без прежнего блеска. Но живая. — Тебя отпустят, — сказала она сразу. — Ты не можешь это знать. Нарцисса посмотрела на него странно. — Уже нет, — ответила она. Он нахмурился. Только тогда Драко заметил перемену. В её глазах исчезла та пугающая отстранённость, которую он помнил с детства: будто Нарцисса всегда смотрела не на человека, а чуть дальше – туда, где шевелились варианты будущего. Теперь она смотрела прямо. Только на него. — Проклятие в Мэноре, — сказала она. — Во время битвы. Оно забрало дар. Малфой открыл рот, но закрыл его, не зная, что сказать. Ментальные стены Нарциссы были крепче, чем стены в Азкабане. Поэтому он не слышал её мыслей. — Не надо. — Нарцисса почти улыбнулась. — Я рада. Драко снова молчал, лишь глядя в уставшие глаза матери. Почему-то впервые подумалось о том, что в этой войне ей удалось потерять намного больше, чем ему. — Да. Видеть будущее – не дар, Драко. Это медленное отравление. Ты смотришь на ребёнка и видишь возможную могилу. Смотришь на мужа и видишь предательство, смерть, пустоту, варианты, варианты, варианты… И ни один не даёт тебе покоя. Не стоит вмешиваться в будущее. Как и не стоит читать мысли других людей. Он замер. Фраза вошла под кожу слишком точно. Грейнджер. Зелье. Флакон, который она дала ему когда-то: мутное стекло, тёмная жидкость, обещание тишины. Возможность не слышать чужие мысли. Не лезть туда, куда нельзя. Не воровать у людей их внутренний голос. Флакон всё ещё оставался в Лондонской квартире. Она была скрыта столь искуссно, что Министерству не удалось туда ступить. Там же сейчас и жили Астория, Пэнси и Скорпиус. А должны были жить они – Гермиона, Скорпиус и Драко. — Ты уедешь в Мэнор? — спросил Малфой, чтобы не думать об этом. Нарцисса покачала головой. — В Лондон. Ненадолго. А потом во Францию. — Малфой нахмурился, вопросильно поднял брови. — Мне нужно научиться жить без предчувствий. И тебе нужно научиться жить без меня. Мэнор хранит в себе слишком много воспоминаний о потерях, Драко. Я не думаю, что ещё когда-либо смогу называть это место домом. Там погибли моя дочь, мой муж, и я не хочу смотреть, как медленно погибает мой сын. Тебе нужно научиться жить дальше, Драко. И я уверена, даже без своего дара, что у тебя это получится. Он хотел возразить, но не смог. Нарцисса протянула руку через стол. Кандалы не позволили ему поднять свою достаточно высоко, и она сама накрыла его пальцы ладонью. — У тебя есть сын. Есть друзья, хотя ты с упрямством идиота называешь их иначе. Пэнси, Блейз, Теодор, Астория… Это семья, Драко. Не всякая семья рождается из крови. Некоторые вырастают из руин. А для вашей семьи был такой крепкий фундамент, что никакие невзгоды больше не смогут пошатнуть эти семейные узы. — Я не знаю, как быть отцом. Драко выворачивался наизнанку от собственной честности, но ему почему-то не становилось от этого лучше. — Никто не знает. Все притворяются. Главное — притворяйся не Люциусом. Он усмехнулся, но в горле встал ком. — Он умер за меня. — Да. — И ничего не сказал. — Люциус всегда считал слова расточительством. — Это жестоко. — Это по-малфоевски. Драко сжал зубы. Нарцисса тихо добавила: — Стань другим Малфоем. А я буду отдыхать. — От свободы? — От необходимости быть Нарциссой Малфой каждую минуту жизни. Не превращай своё горе в религию, Драко. Мёртвые не нуждаются в такой верности. А живые нуждаются в тебе. Ведь только ты всегда знаешь, куда повести их и пойти самому. Когда Драко вышел из Азкабана, Скорпиусу исполнился год. Небо в тот день было бесцветным. Ни голубым, ни серым – как выстиранная до смерти ткань. У ворот стояли Пэнси, Астория и Теодор. У последнего после освобождения Драко работы поубавилось, но он заслужил этот отдых. Пэнси первой подошла к Драко. Оглядела его с головы до ног. — Выглядишь ужасно. — Я тоже рад тебя видеть. — И воняешь, — добавила Паркинсон, но затем быстро заморгала, стараясь скрыть от него слёзы. Выходило паршиво. Она ударила его по плечу. Не сильно. Но достаточно, чтобы он понял: она боялась. — Никогда больше не заставляй меня воспитывать твоего сына без тебя, Малфой. — Как он? Астория шагнула вперёд. На руках у неё сидел Скорпиус. Малфой сглотнул. Сын смотрел на него внимательно, серьёзно, почти неодобрительно. Светлые волосы мягкими кудрями торчали в разные стороны. Карие глаза – её глаза, слишком знакомые – изучали лицо отца без узнавания. Драко почувствовал, как что-то внутри него ломается повторно. Словно судьба напоследок решила выжать из него душу по крошке. Хотя она уже давно была затхлой и чёрствой. Год. Целый год. Первый зуб. Первые шаги, возможно. Первый смех. Первое всё – без него. Он протянул руки, но остановился. — Можно? Астория посмотрела на него так, что стало больно. — Он твой сын, Драко. Скорпиус сначала нахмурился, когда оказался у него на руках. Потом схватил Драко за воротник и потянул на себя, словно стремился разобраться с ним. Словно спрашивал: где ты был так долго? Малфой снова сглотнул. Было тяжело смотреть вот так: глаза в глаза. — У него твой характер, — сухо заметила Пэнси. — Мерзкий. Драко не ответил. Он держал сына и понимал: Азкабан не закончился у ворот. Он продолжался здесь, в этом маленьком взгляде, который не помнил его. И это было наказанием пострашнее, чем поцелуй Дементора. — Привет, — сказал Драко. — Я твой отец. Скорпиус моргнул. Пэнси отвернулась слишком резко. Тео закурил. Астория улыбнулась, но глаза её блестели. Драко прижал сына к себе крепче. — Я опоздал, — прошептал он. — Но я здесь. А вечером, сидя в единственной, по мнению Министерства, недвижимости, что осталось у Малфоев – мэноре, Драко впервые за много месяцев крутил между пальцами то, чего когда-то касалась она. Зелье Грейнджер, которое позволило бы ему услышать тишину впервые за долгие годы. Жидкость внутри была почти чёрной. Не стоит читать мысли других людей. Драко крутил флакон в пальцах. Слышать чужие мысли было властью. Проклятой, липкой, унизительной властью, к которой легко привыкнуть. Особенно если собственная голова превращалась в камеру пыток. Чужие мысли отвлекали. Чужие страхи кормили. Чужие тайны позволяли не смотреть в свои. Но Гермиона дала ему это зелье не как наказание. Как шанс. Он ненавидел шансы. Они всегда выглядели как нож, протянутый рукоятью вперёд. Но только не от неё. У неё были настолько чистые душа и намерения, что аж зубы сводило от досады. Хотелось в пустоту прокричать банальное: ты её недостоин, мудак! Так соберись и живи дальше! Но Малфои были слишком эгоистичны. Драко открыл флакон. Запах был горьким, травяным. Малфой зажмурился. И выпил. Тишина пришла не сразу. Сначала мир завизжал. Мысли, голоса, отголоски, чужие желания, страхи, обрывки снов – всё, что годами цеплялось за него, начало отрываться с мясом, громко булькая и давясь. Драко рухнул на пол посреди бального зала мэнора, прижал ладони к ушам, хотя это не помогало, и смеялся сквозь зубы, потому что боль была почти честной. Его зубы окрасились в красный, пачкаясь кровью. Кровь стала литься из ушей, изо рта. Казалось, Малфой снова купался в крови, как тогда – во множестве битв. А потом стало тихо. Не пусто. Именно тихо. Впервые за долгие годы он остался в собственной голове один. И обнаружил, что это самое страшное место на свете. И вот тогда, сидя на ледяном полу с початой бутылкой виски, с тишиной в обнимку и один на один лишь со своими мыслями, ему пришло в голову единственно верное решение: он перестроит мэнор. Не отремонтирует. Не зачарует трещины, не спрячет копоть за гобеленами, не вернёт прежний блеск, как возвращают на труп румяна перед похоронами. А мэнор, по мнению Драко, и был тем самым трупом. Перестроит. Кирпич за кирпичиком. Кость за костью. — Ты понимаешь, сколько это будет стоить? — спросил Тео, стоя посреди главного холла, где когда-то лежали тела, а теперь лежала пыль. — Учитывая, что Министерство не стеснялось в том, чтобы отцапать у тебя половину, несмотря на все мои старания. — Я искренне была уверена в том, что остальную половину ты заберёшь себе. За услуги адвоката, — медленно проговорила Паркинсон, пуская дым в высокий свод потолка. Теодор закатил глаза. — Да, — Малфой кивнул, пусто глядя на место, где когда-то было окно, а сейчас лишь дыра посреди камня. Эта дыра вела его взгляд в сторону фамильного кладбища Малфоев. Там лежали многие, в том числе и его отец, его сестра и дочь Гермионы Грейнджер. — И ты понимаешь, сколько времени это займёт? — не унимался Нотт. — Да. — снова коротко ответил Драко. Снова затягиваясь. — И что некоторые части дома находятся под родовыми чарами, которые могут оскорбиться и убить рабочих? — Прекрасно. Пэнси скрестила руки на груди. — Ты не можешь просто снести фамильное поместье. — Я не сношу. Я вскрываю нарыв. — Поэтично, — пробормотала Астория, подходя к ним со спины со Скорпиусом на руках. — Азкабан пошёл тебе на пользу. Ты стал ещё невыносимее. При виде отца, юный наследник Малфоев протянул к нему руки, и Драко тут же взял его к себе. Их связь была фундаментальной. И Драко был, бесспорно, рад этому. Нарцисса в письмах была лаконична. И когда Малфой сообщил о своём решении, белоснежный филин принёс на крыльях свободы ему лишь одно слово: — Правильно. Драко ожидал спора. Он несколько раз моргнул, перечитывая красивые буквы на дорогой бумаге. Бумага, которая пахла парфюмом матери – розами. Не удержавшись, он написал: — Правда? Мама ответила, как всегда, жёстко, но верно. — Этот дом слишком долго питался страхом. Пусть подавится пылью. Он не нашёлся что ответить. Лондонская квартира после этого стала временным убежищем. Слишком тесным для Малфоя, слишком шумным из-за Скорпиуса, слишком живым для человека, привыкшего к мраморным мавзолеям. Именно там Драко нашёл записки Гермионы. Они лежали в старой папке, затерявшейся среди книг, флаконов и пергаментов, которые он перевёз из Мэнора почти машинально. Почерк Грейнджер он узнал сразу. Чёткий, быстрый, раздражающе уверенный. Обратный Обливейт. Слова ударили в висок. Он сел за стол, не замечая, как сигарета тлеет между пальцами. Драко и забыл, что она искала способ вернуть память. Не просто снять Обливиэйт – вывернуть его наизнанку, заставить забытое проступить через шрамы сознания. И основной ингредиент… Драко перелистнул страницу. Красный порошок. Он нахмурился. Описание было слишком знакомым. Редкий алхимический компонент, применяемый в малых дозах в зельях для нервной регенерации, восстановления повреждённых магических связей, лечения последствий ментальных проклятий. И в больших дозах – совсем другое. Пыль. Название пришло на ум Драко практически машинально и моментально. Он вызвал Пэнси немедленно. Последние полгода она работала в Мунго. В отделе акушерства и гинекологии и параллельно работала над проектом по лечению бесплодия среди женщин. Паркинсон явилась через камин в халате, с палочкой наготове и выражением лица, обещающим убийство. — Если Скорпиус не умирает, я убью тебя сама. — Смотри. Пэнси подошла к столу, прочитала первые строки. Потом вторые. Потом взяла пергамент в руки. — Откуда это? — Грейнджер. — Конечно, — тихо сказала она. — Я скучаю по ней. Малфою понадобилась секунда, чтобы проглотить своё «Я тоже. Невыносимо». А после он спросил. Голос не дрогнул: — Ты знаешь, что это? Пэнси молчала слишком долго. — Основа для того, что создала Гермиона – это красный порошок. Используется в фармацевтике, — наконец произнесла она. — Очень осторожно. Очень дорого. Очень законно, если у тебя есть лицензия и чистая совесть. — А если нет? Она посмотрела на него. — Тогда это наркотик.  Но она доработала его, сделав более опасным, более концентрированным. Тут множество дорогих и очень редких ингредиентов. Я не эксперт в этой сфере, но уверена, что на чёрном рынке за это отдали бы огромные деньги, а после перепродали бы забулдыгам, которые ищут кайфа. И здесь, Малфой, будь уверен, они бы его нашли по полной. У Малфоя дёрнулся глаз. Пэнси положила пергамент на стол. Она смотрела на почерк Грейнджер ещё какое-то время, словно думая о ней, вспоминая, а после подняла взгляд на лицо Драко. — Нет. — Я ещё ничего не сказал. — Ты уже подумал. — Так теперь ты у нас мысли читаешь? — нахально уточнил Малфой, откинувшись на спинку стула. — Мне не надо, Драко. У тебя лицо человека, который нашёл не ингредиент, а способ стать ещё хуже. Он закурил. Прищурился, едко глядя на Пэнси через не менее едкий дым. — Деньги нужны на восстановление Мэнора. На адвокатов. На связи. На сына. Он растёт, Пэнси. — Не прикрывай ребёнком грязь. — Я не прикрываю. Я строю. — На костях наркоманов? Уголок губы Малфоя пополз вверх. В последнее время он был столь чёрствым, что боялся, что однажды тьма попросту не даст ему проснуться. Исключением был лишь Скорпиус, который живо дарил свет там, где его априори быть не должно было. Словно собственная мать. — Мы живём в мире, который вчера строил будущее на костях детей. Не изображай моральное похмелье, Пэнси. Паркинсон подошла ближе. — Грейнджер создавала это, чтобы лечить. — Как удобно, что она этого не помнит. Верно? А я буду продавать тем, кто хочет калечиться. — Ты слышишь себя? — Да. После её зелья – исключительно хорошо. Пэнси ударила его по лицу. Резко. Звонко. Заслуженно. Сигарета выпала на пол. Драко медленно повернул голову обратно, сжимая зубы. В глазах Пэнси горел зелёный огонь, который должен был спалить собеседника. Но ей не повезло, что им был Драко Малфой. Он уже сгорел. — Полегчало? — спросил он лениво, разминая челюсть. У Пэнси был хороший удар. — Нет, — сказала она. Голос клокотал, как трясло и саму Паркинсон. — Потому что ты всё равно это сделаешь. Он поднял сигарету, затушил её в пепельнице. — Да. — Почему? Драко смотрел на записи Грейнджер. Молчал. Потому что власть – единственное лекарство от беспомощности, которое он знал. Потому что закон спасал тех, кто умел его покупать. Потому что Поттер мог позволить себе быть хорошим, а Малфой – только эффективным. Потому что Гермиона Грейнджер где-то там жила без него, без памяти, без боли, которую он носил за двоих, и это было настолько несправедливо, что хотелось превратить мир в пепел. Но вслух он сказал: — Потому что я могу. Пэнси долго смотрела на него. — Однажды она узнает. Драко улыбнулся. — На то и расчёт, Пэнси. На то и расчёт. И именно это прозвучало как самое страшное признание. Признание в том, что отпустить Грейнджер он попросту не намерен. Годы после войны не текли – стекали. Как грязная вода по стенам, падающая на могилы убитых в этой войне. Мэнор поднимался медленно. Старые крылья разбирали до основания. Подземелья запечатывали. Гостиную, где пытали Гермиону, Драко приказал уничтожить полностью. Рабочие нашли под мрамором потемневшие пятна, которые не брала ни одна чистящая магия. — Кровь? — спросил мастер. Драко затянулся и ответил, выдыхая дым через нос: — История. — Оставить? — Сжечь. Иногда он приезжал на стройку ночью. Стоял среди лесов, каменной пыли и заклинаний укрепления, курил и смотрел, как дом теряет прежнее лицо. И Малфой хотел сделаться таким, как дом. Поменять лицо. Ему казалось, что он делает это ради Скорпиуса. Частично это было правдой. Самая удобная ложь всегда содержит кость правды внутри. Скорпиус рос. Сначала начал ходить – упрямо, падая и поднимаясь с оскорблённым видом. Потом говорить – первым словом было не «папа», а «нет», что Блейз, который иногда возвращался в Лондон на пару дней, счёл окончательным доказательством малфоевской крови. Потом требовать сказки, разбирать игрушечные метлы, прятать палочку Астории в вазах и засыпать исключительно тогда, когда Драко садился рядом. Он любил слушать, как отец читает ему сказки. Астория привязалась к нему слишком сильно, чтобы уйти. Сначала это было временно. Потом удобно. Потом неизбежно. Общество получило картинку, которую хотело: молодой Малфой, оправданный судом, восстановивший поместье, растящий сына, окружённый достойной чистокровной женой. Астория играла роль матери с такой тихой преданностью, что иногда Драко чувствовал себя последней сволочью. Он смотрел на то, как Астория воркует с его сыном, а за спиной всегда маячила Пэнси. Были моменты, когда Паркинсон и Гринграсс исчезали за многочисленными дверьми мэнора на несколько часов, уезжали во Францию на несколько дней, прихватив с собой и Скорпиуса. Они любили друг друга, но официально вместе быть не могли. — Ты можешь уйти, — сказал он ей однажды вечером, когда Скорпиус уснул в библиотеке у него на коленях. Астория сидела напротив, вышивая серебряную змею на детском платке. — Зачем? — Чтобы жить свою жизнь. Она подняла глаза. — А это не жизнь? — Это моя тень. — Драко, — мягко сказала она, — некоторые люди рождаются в тени. Главное – выбрать, от чего или кого она падает. Ты тоже мечтаешь жить в тени, но не моей. Той, кто и имя то твоё вряд ли вспоминает. Малфой сглотнул и провёл по мягким платиновым кудрям Скорпиуса длинными пальцами, когда сын что-то пробормотал во сне. — Ты слишком умна для этой семьи, — прошептал он, наконец, думая, что Астория не услышала. Но как всегда, она слышала. — Я знаю. Малфой почти улыбнулся. Гермиона всё это время существовала где-то за пределами его дома, но внутри его головы. Она плясала танго на его душе, топча своими каблуками внутренности. После зелья он больше не слышал чужих мыслей, но её отсутствие звучало громче любого мысленного шума. Он ловил новости о ней в газетах, в министерских отчётах, в разговорах тех, кто не знал, что Малфой слушает. Она работала. Боролась. Писала проекты. Ссорилась с идиотами. Жила. Не вспоминала. Лаванда Браун стала первым мостиком, который он построил к Грейнджер – и самым грязным. После укуса оборотня её жизнь разваливалась медленно и публично. Лицо, тело, магия, психика – всё было расчерчено шрамами. Люди жалели её, пока жалость не становилась неудобной. Потом отворачивались. Лаванда же шла напором. Боролась, рвалась. Но получала помощь. Драко помогал тайно. Оплачивал зелья. Доставал редкие мази. Через третьих лиц нашёл целителя, который умел работать с проклятыми укусами. Нанимал магопсихолога, который проводил Лаванде сеансы в рамках «Проекта помощи жертвам войны». Сколько же бумаг перебрал Тео и денег потратил Малфой на то, чтобы открыть данный проект. Драко говорил себе, что делает это из расчёта. Возможно, так и было. Но однажды Лаванда сама пришла к нему. Прошло почти четыре года после битвы за Хогвартс. Она появилась в его кабинете в Лондоне поздно вечером, в дешёвом пальто, с усталыми глазами и шрамами, которые никакая магия не могла полностью стереть. Драко в тот момент курил у окна и просматривал отчёты о поставках Пыли. — Малфой, — сказала она. Он не удивился. — Браун. — Я знаю, что это ты. — Конкретизируй. Я много что. Иногда это звучит, как похвала. А иногда за это меня проклинают. — Лечение. Деньги. Целитель. Работа, которую мне предложили через неделю после того, как я решила, что всё кончено. Драко стряхнул пепел. Молчал. Молчала и Браун, рассматривая его внимательным взглядом красных глаз. Там уже давно не было слёз. Лишь смирение. — Почему? — наконец, она задала вопрос, который, очевидно мучал её все эти годы. Он посмотрел на неё внимательно. Лаванда Браун больше не была той девочкой, которая визжала от восторга из-за школьных романов и розовых безделушек. Война сняла с неё кожу наивности. Под ней обнаружилась сталь – неровная, обожжённая, но настоящая. Из такой стали делали первоклассное и опасное оружие. А Малфой испытывал тягу ко всему опасному. — Мне нужна услуга, — сказал он медленно, садясь за стол и не сводя взгляда с девушки напротив. Она горько усмехнулась и закатила глаза. — Конечно. — Подружись с Гермионой Грейнджер. Лаванда дёрнулась, а улыбка, которая была слишком кривой, тут же испарилась с её лица. Она молчала долго. Малфою не нужно было читать мысли, чтобы понять, что она хочет уйти. Но не решается. Знает, что тогда Малфой мог прекратить заниматься меценатством. — Зачем? — спросила она после паузы и села напротив, не дожидаясь приглашения, которое Малфой не собирался озвучивать. — Следи за ней. Это не было ответом на её вопрос, но Браун думала долго. Она прикидывала варианты, размышляла. Но Малфой был уверен в том, что не один из них не был верным. Драко медленно затушил сигарету. — А если я откажусь? Не буду сближаться с ней. Что ты сделаешь? Перестанешь оплачивать мои зелья? — Нет. Я не мелочен, — Малфой пожал плечами и взял в руки бланк о поставках. Он был уверен, что Браун согласится. Она уже давно на его крючке. Намного дольше, чем думала. Её мутный взгляд скользнул по кодолграфии. День Рождения Скорпиуса. Ему исполнилось три, когда они собрались у только перестроенного мэнора. Астория обнимала Пэнси, Теодор колдовал небольшой фейерверк для Скорпиуса, Нарцисса мягко улыбалась, сжимая в пальцах бокал с шампанским. Рядом с Малфоем на колдо стоял Блейз, криво усмехаясь. Малфой намеренно повернул колдо «лицом» к стороне посетителей. Драко знал, что Лаванду спас именно он. И также Малфой понимал, что Лаванда Браун испытывает острое чувство не быть должной. А Блейзу она была должна. — Ты именно мелочен, Малфой. Просто с большим бюджетом, — наконец, ответила Браун, отводя взгляд от колдографии. Малфой не ответил, снова пожав плечами. Браун не двигалась. Театрально выдохнув, Драко поднял глаза и брови, как бы спрашивая: что-то ещё? Лаванда тяжело вздохнула. — Ты ведь не навредишь ей? Мне в последнее время приходилось быть в таких кругах, — она неопределенно повела плечами, но Драко знал, что в те круги она больше не хотела быть вхожей. — И там говорили о тебе. О том, чем ты занимаешься. Это опасно, Драко. И это страшно. Поэтому я и спрашиваю: ты не навредишь Гермионе Грейнджер, используя ту информацию, которую я буду добывать о ней и приносить себе? — Я уже навредил, — коротко ответил Драко. — Теперь пытаюсь хотя бы не дать миру закончить начатое. — Как благородно… — протянула Лаванда. Явно это был не тот ответ, на который она рассчитывала. Но ему было глубоко плевать на ожидания Браун. Поэтому он ответил, скорее, себе, а не ей. — Нет. Благородство – это когда без выгоды. А я хочу слишком многого, — бросил Драко коротко, переводя взгляд на окно. Там небо было в цвет его глаз. — Чего? — не унималась Лаванда. Он не ответил. Потому что ответ был простым и невозможным. Её. Бизнес Малфоя рос не как дерево. Как плесень. Тихо. Упрямо. В темноте. Пыль поступала через легальные фармацевтические каналы, исчезала на складах, меняла маркировку, разбавлялась, очищалась, проклиналась от отслеживания, зачаровывалась на патент для рецепта и возвращалась в мир уже под другим именем. Пыль. Для богатых – утончённое бегство от реальности. Для бедных – дешёвое самоубийство в рассрочку. Для Драко – валюта власти. Теодор занимался юридической оболочкой. Он строил лабиринты из подставных компаний, благотворительных фондов, аптечных лицензий и импортных разрешений. Его мигрени становились всё сильнее. Иногда он приходил на встречи бледный до синевы, пил обезболивающее зелье прямо из флакона и продолжал говорить о налоговых лазейках так спокойно, будто обсуждал погоду, а под носом, падая в арку купидона, у него собиралась кровь. Блейз уехал в Италию. Он кутил на наследство восьмого мужа его матери, забывался в женщинах, не пил. Много курил. Приезжал в Лондон изредка. Не чаще, чем раз в полгода. На День рождения Скорпиуса и на свой собственный. Но Малфой был слишком эгоистичен, чтобы дать Забини сбежать просто так. Он был ему нужен. Они были семьёй, построенной на прочном фундаменте боли. Когда они встретились втроём – Драко, Тео и Блейз – в помещении будущего бара, праздновалась пятая годовщина победы во Второй магической войне. Здание находилось в маггловской части Лондона, но было зачаровано так, что обычные прохожие видели лишь закрытый клуб с облупленной вывеской. Внутри же пространство раскрывалось глубже и шире: сцена, тяжёлые бархатные шторы, зеркала в тёмных рамах, круглые столики, балконы, приватные комнаты, где секреты и женщин можно было покупать вместе с выпивкой. Всё – дерево, сталь, стекло – пахло развратом и богатством. И Драко знал, что это купит Блейза. — Бар? — Теодор огляделся, морщась от света. — Ты решил стать ресторатором, Драко? — Кабаре, — сказал Блейз с удовольствием. — Бар-кабаре. Для избранных. — Для дегенератов с деньгами, — уточнил Тео. — Это и есть избранные, caro. Драко стоял у сцены и курил. Молчал, а после повернулся, глядя прямо в глаза Забини, которые оттеняли итальянским небом. — Ты будешь всем здесь заправлять, Блейз. Забини повернулся к нему. Улыбка, которая была прилеплена к нему с того самого мига, когда он вышел из камина, отряхивая пепел с лацкана пиджака, и следом обнимая Скорпиуса, говоря что-то на итальянском, резко упала к его наполированным ботинкам. — Я? — У тебя талант делать порок красивым, — Малфой пожал плечами, выдыхая дым через нос. — Это самый трогательный комплимент в моей жизни, — Забини схватился за сердце, всем своим видом показывая то, что тронут до глубины души. Уголки губ Малфоя дрогнули. — Не привыкай. И тогда вся маска паясничества слетела с Блейза сквозняком понимания. Блейз преодолел расстояние между ними в несколько широких шагов, а после обнял Драко, крепко. Несколько раз похлопал по широкой спине. Почему-то вспомнилось их прощание в Азкабане. Тео сел за ближайший стол, потёр переносицу. Шумно выдохнул через нос. Закурил. — Нам нужен будет чистый фасад. Лицензия на развлечения, алкоголь, частные мероприятия. Отдельный вход для клиентов с допуском. Отдельный склад. Никакой Пыли на территории без трёх уровней защиты. Блейз прищурился. — Ты говоришь как человек, который уже продумал всё до последней незаконной детали. — Я адвокат Малфоя. Это моя форма саморазрушения. Драко выпустил дым, сизой струйкой потянувшийся к потолку, который был обит панелями из вишни. — Название? — поинтересовался Тео, глядя сначала на Блейза, который пожал плечами, а затем на Малфоя. — Я лишь управленец. Босс правее, — Забини указал большим пальцем на Малфоя. Малфой усмехнулся. Название давно было. — «Гермес». Скорпиус совсем недавно начал читать, и его довольно сильно заинтересовала античная мифология, греческие боги. И читал сын всегда вслух. Он любил приходить в кабинет Драко, и пока тот перебирал бумаги, маленький Малфой читал, запинаясь через слог, и скрипя штанишками по кожаному дивану. Так продолжалось, пока его не находили домовики, от которых ему каждый раз удавалось сбегать с упорной настойчивостью. В один из таких дней, Скорпиус прочитал про Гермеса – древнегреческого бога-вестника, покровителя странников, торговцев, красноречия, хитрости, а также магии. А после Скорпиус прочёл: Гермиона – женское имя, происходящее от имени Гермеса. Дочь спартанского царя Менелая и Елены Прекрасной. Малфой замер, медленно подняв глаза к сыну, который продолжил читать, словно только что не вывернул душу отца наизнанку. Это имя кто-то из его приближённого окружения произнёс впервые за несколько лет. И тогда Драко понял, что должен открыть что-то, назвав Гермес. К тому же, Тео давно говорил о том, что чем больше легального бизнеса, тем лучше для сокрытия доходов от Пыли. Теодор фыркнул. Забини закатил глаза. Они догадывались, в честь кого назван бар. Прошло почти десять лет с того момента, как Волан-де-Морт предпринял последнюю попытку поменять режим в магической Британии. Бесспорно, неудачную. Малфой же предпринимал попытки жить дальше исключительно удачные. Люди удивительно быстро привыкают к новой версии правды, если она хорошо одета. Для общества Драко Малфой стал примером послевоенного исправления. Он финансировал больницы, жертвовал на восстановление Хогвартса, появлялся на благотворительных вечерах с Асторией под руку. Улыбался ровно настолько, насколько требовал этикет. Говорил мало, платил много, скандалов избегал. Его называли сдержанным. Повзрослевшим. Ответственным. Если бы они знали, сколько крови может поместиться под словом «ответственность», подавились бы шампанским. Скорпиус рос светлым мальчиком в тёмном доме. Это было самым большим чудом и самым страшным укором. Он любил книги, задавал слишком много вопросов, однажды принёс в библиотеку раненого воробья и потребовал, чтобы отец «немедленно починил птицу». Драко тогда потратил два часа на исцеляющие чары, хотя мог вызвать домовика. Но ему нравилось проводить время с сыном. — Ты умеешь чинить всё? — спросил Скорпиус, глядя, как воробей, шатаясь, прыгает по столу. Драко помолчал. — Нет. — А что не умеешь? Он посмотрел на лицо сына. Такое похожее на него, такое похожее на неё. — Прошлое, — наконец, ответил Драко. Скорпиус нахмурился. Снова посмотрел на воробья, который всё ещё приходил в себя. — Тогда чини будущее. Дети бывали жестоки в своей невинности. Они говорили невозможные вещи так, будто это простая просьба: подай соль, завяжи шнурки, почини будущее. Драко старался. Он не кричал. Не унижал. Не требовал быть идеальным. Не превращал любовь в награду за послушание. Когда Скорпиус ошибался, Драко заставлял себя сначала выдохнуть, потом говорить. Иногда уходил в кабинет, курил до тошноты, разбивал что-нибудь заклинанием, возвращался и садился рядом с сыном спокойно. Лучшей версией себя оказаться было труднее, чем стать преступником. Преступление требовало ума. Отцовство – ежедневного вскрытия собственной гнили. Женщины в жизни Драко появлялись и исчезали. Блондинки, брюнетки, рыжие. Чистокровные вдовы, магглорождённые певицы из «Гермеса», иностранки с акцентами, ведьмы с глазами, в которых он пытался найти золотистые искры. Он брал их в гостиницах, в приватных комнатах клуба, в квартирах, купленных специально для грехов, которые не стоило приносить домой. Они стонали его имя. Царапали спину. Шептали, что он холодный, красивый, жестокий, что они хотят ещё. Он закрывал глаза и ненавидел их за то, что они не она. Ни одна не была достаточно упрямой. Ни одна не смотрела так, будто могла разобрать его на молекулы и собрать заново, не спрашивая разрешения. Ни одна не произносила его фамилию как обвинение и спасение одновременно. Голод по Гермионе не утолялся телами. Он только становился изощрённее, учился притворяться другими желаниями, надевал маски похоти, власти, скуки. Но под каждой маской было одно и то же лицо. Грейнджер. Лаванда время от времени приносила новости. Они встречались редко, в местах, где никто не должен был их связать: на задних этажах Министерства, в закрытых кафе, в служебных помещениях «Гермеса», в офисе Малфоя. Лаванда устроилась в Министерство, как он и обещал. Подружилась с Гермионой не сразу, но достаточно прочно, чтобы узнавать то, что Драко хотел знать. — Она вроде как сошлась с Уизли. Джорджем Уизли. Собирались куда-то поехать отдохнуть, — говорила Лаванда. Драко скрипнул зубами, выпуская ядовитый дым через нос. Словно дракон. Медленно поднял взгляд на Лаванду, задавая каждый раз один и тот же вопрос. — Она счастлива? Лаванда смотрела на него с усталой злостью. — Иногда. Когда забывает, что мир держится на идиотах и бумагах. Работа, друзья, бесконечные комиссии. Нормальная жизнь. Нормальная. Слово было почти оскорблением. Он ей такую жизнь подарить не мог. Поступал эгоистично, но было так плевать, что затягиваясь, становилось почти похуй. Малфой кивал. Лаванда уходила, чтобы принести новости ещё. А затем ещё и ещё. И Драко себе признаваться не хотел, насколько ждал этих дней. Он был наркобароном, а сам подсел на наркотик похлеще последнего урода в Лютном.  Однажды Лаванда не выдержала: — Прошло почти десять лет. Она тебя не вспоминает. Он посмотрел на неё. Медленно окинул взглядом. Лаванда поёжилась. Его люди знали, что этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Лаванда не была его человеком, но инстинкт самосохранения говорил о том, что она тоже догадывалась. Малфой смолчал, Лаванда ушла. Драко остался в кабинете один. На столе лежали отчёты по Пыли, приглашение на министерский приём и старая копия записок Гермионы об Обратном Обливейте. Он хранил её в сейфе, но иногда доставал, как другие достают фотографии любимых. Любимых. Смешное слово. Слишком чистое для того, что он чувствовал. Он не любил Гермиону Грейнджер так, как любят в стихах и дешёвых романах, в её любимых сказках. Его чувство было чёрным, прожорливым, с окровавленными зубами. Оно не просило благословения. Не обещало исцеления. Оно жило в нём, как проклятие, которое нельзя снять, потому что в какой-то момент начинаешь бояться пустоты после него. Без неё он был бы кем? Преступником. Отцом. Мужем. Малфоем. С ней – пусть даже только в мыслях – он оставался раной. А рана доказывает, что когда-то ты был жив. Теодор пришёл в Мэнор в ночь, когда дождь бил по окнам так, будто пытался войти без приглашения. Драко был в кабинете. Курил. На столе стоял недопитый огневиски, лежали бумаги по новому каналу поставок и детский рисунок Скорпиуса: криво изображённый дракон, подписанный неровными буквами «ПАПА». Рисунок раздражал и спасал одновременно. Камин вспыхнул зелёным. Тео вышел из пламени, пошатнулся и схватился за каминную полку. В последнее время ему становилось всё хуже и хуже. — Ты выглядишь как труп, которому отказали в кладбище, — сказал Драко. — А ты как причина, — ответил Теодор. Он был бледен до серости. На висках выступила испарина. Глаза щурились от боли. Очередная мигрень – сильная, судя по тому, как он держал челюсть. — Зелье? — Пил. — Ещё? — Если выпью ещё, начну видеть цвета закона. Драко указал на кресло. Тео шутил смешно, но выглядел так, что смеяться не хотелось. Теодор сел, точнее рухнул, и несколько секунд молчал, закрыв глаза. После – стандартный отчёт о Пыли, доходы, крысы, потери. Всё стандартно. Кроме одного. Каминное пламя вспыхнуло снова, и шпилька коснулась наполированного паркета с громким «щёлк». — Вечер добрый, дорогуши, — запахло ванилью. — Пэнси, — медленно кивнул Тео, поднимая вверх хрусталь бокала в её сторону. Теодор знал, что Пэнси ненавидела, когда её друг мешал обезболивающее и алкоголь. Но будто бы делал это назло. — Говори, — сказал Драко, глядя на то, как Паркинсон опускается на кресло рядом с Тео, выдёргивая из его рук бокал. Сделав широкий глоток и пачкая хрусталь красной помадой, Пэнси закинула ногу на ногу. — Министерству нужны деньги. — Какая неожиданность, — протянул Теодор. — Может, им продать совесть? Хотя нет, рынок перенасыщен. Паркинсон проигнорировала выпад Нотта также, как и то, что он потянулся за новой порцией огневиски. — По проекту Грейнджер, — добавила она так буднично, что зубы заскрипели. Сигарета замерла в пальцах Драко. Теодор резко обернулся. — Вот, — Пэнси усмехнулась и отняла у Теодора новую порцию алкоголя. — Именно поэтому я пришла лично. Хотела увидеть, как у тебя сдохнет лицо. Теодор скрипнул зубами и потянулся за новой порцией, налив и предусмотрительно встав с кресла, отойдя подальше от Пэнси. — Формулируй, — процедил Драко. — Её проект по восстановлению памяти и реабилитации после ментальных вмешательств буксует. Финансирование режут. Часть Визенгамота считает, что жертвам Обливиэйта не стоит возвращать воспоминания без строгого контроля. Вторая часть – что это слишком дорого. Часть просто ненавидит Грейнджер за то, что она умнее их даже во сне, — Пэнси проследила взглядом за Теодором, а затем громко цокнула. Драко медленно выпустил дым. — И? — И сейчас идеальное время. — Для чего? Теодор поморщился от боли и раздражения. Пэнси поморщилась просто потому что была сукой. — Не заставляй меня произносить очевидное. Втереться ей в доверие. Стать благотворителем. Спасти её драгоценный проект. Получить доступ к исследованиям. К ней. К возможности сделать хоть что-нибудь, пока ты окончательно не превратился в дорогой пепел. Помочь ей вспомнить. Тео нашего спасти, когда он избавиться от нити Обета и от мигреней. — Меня не нужно спасать, — ответил Нотт холодно. — Лучше побеспокойся о душе Малфоя. Драко усмехнулся холодно. — Трогательно. Ты беспокоишься о моей душе? — Нет. Она давно в юридически спорном состоянии. Я беспокоюсь о том, что все мы уже десять лет смотрим, как ты дохнешь стоя. Тишина стала тяжёлой. Драко поднялся, подошёл к окну. Не хотелось врать друзьям прямо в глаза. Спиной было проще. — Я прекрасно функционирую. — Функционирует механизм. Человек живёт, — отметила Пэнси, разнося запах ванильного дыма по кабинету. Драко затянулся, выдохнул, встречаясь с собственным отражением в окне. — Она не вспомнит. — Возможно. — А если вспомнит – возненавидит. — Вероятно. — Ты паршиво мотивируешь, Пэнси, — не выдержал Нотт. — Все близкие видели, как тебе плохо, — сказал он. — Пэнси видела. Астория видела. Блейз, чёрт его побери, даже он видел, хотя делает вид, что у него вместо сердца зеркало. Скорпиус видел, просто не понимал. Ты думаешь, хорошо прячешься за костюмами, деньгами и дымом? Нет. Ты выглядишь так, будто у тебя вены иссыхают каждый раз, когда кто-то произносит её имя. Драко сжал пальцы на сигарете так сильно, что фильтр смялся. — Не произноси. — Гермиона, — поддержала друга Пэнси, продолжая едко улыбаться. Воздух треснул. — Гермиона, — в тон ей продолжил Тео. Драко шагнул вперёд, но остановился. Тео даже не поднял палочку. — Видишь? — устало спросил он. — Десять лет, а ты всё ещё реагируешь как мальчишка, которому наступили на открытую рану. Малфой спорить не стал. Он не был дураком, чтобы спорить с правдой. Да и эти двое видели его так, словно он был соткан из прозрачного дыма. Фактически, так оно и было. — Есть ещё кое-что, о чём ты должен знать, Драко, — начал Нотт медленно. — Поттер сел нам на хвост. Драко стиснул зубы. Поттер уже довольно давно был занозой в заднице, работая в аврорате. Малфой словно был очередной целью этого идиота, и до сих пор Теодору ловко удавалось водить его за хвост. Дождь ударил в стекло сильнее. — Насколько близко? — задал вопрос Малфой. — Достаточно, чтобы попросить помощи у Грейнджер. Сигарета догорела до пальцев. Драко не почувствовал боли сразу. Зубы стиснул лишь для того, чтобы глаз не дрогнул. Её персона упоминалась в этом кабинете сегодня слишком часто. Тео продолжил: — Аврорат нашёл цепочку через два склада и один благотворительный фонд. Пока без имён. Но Поттер не идиот. Он чует грязь, особенно когда она носит дорогие запонки. А Грейнджер… если она подключится, вопрос времени, когда она разберёт рецепт Пыли на атомы. Её же собственный рецепт. Драко медленно затушил окурок о край пепельницы. Кожа на пальцах покраснела. — Она не помнит. — Пока. — Лаванда? — уточнила очевидное Пэнси. — Она не могла сдать? — Не при делах. Но если расследование дойдёт до министерских назначений, её тоже вытащат. А она сломается не от страха перед нами, а от стыда перед Грейнджер. Драко налил себе огневиски. Не выпил. Смотрел, как танцует золото в бокале. — План? — он был уверен, что у Тео был план. Как и всегда. — Финансируем проект Гермионы официально. Через наш фонд восстановления последствий войны. Красиво, чисто, публично. Ты становишься не подозреваемым Малфоем, а полезным Малфоем. Получаешь повод встречаться с ней. Доступ к её работе. — И если она вспомнит? Тео посмотрел на него почти мягко. — Тогда хотя бы будет ненавидеть настоящего тебя. Не призрак. Драко рассмеялся тихо. — Великолепное утешение. — У меня есть хуже, — Пэнси подняла руку, словно в школе. — Не сомневаюсь, — закатил глаза Тео. — Если сейчас мы не поможем ей вспомнить, — сказала Паркинсон медленно, но самодовольно, — то, узнав о Пыли, она точно разочаруется. Слово ударило неожиданно больно. Не «возненавидит». Не «сдаст аврорам». Не «уничтожит». Разочаруется. Будто где-то в глубине этого чёрного десятилетия ещё оставался парень, который боялся увидеть в глазах Гермионы Грейнджер не гнев, а усталое подтверждение: да, Малфой, ты именно такой, каким я боялась тебя помнить. Драко подошёл к столу и взял рисунок Скорпиуса. Кривой дракон улыбался. ПАПА. Он подумал об отце, который умер молча. О матери, которая сказала не вмешиваться в будущее. О сыне, который просил чинить его. О женщине, чья память стала клеткой без дверцы. О Пыли, красной, как растёртое сердце. — Сколько нужно Министерству? — спросил Малфой наконец. Тео выдохнул. Почти незаметно. — Много. Драко поднял взгляд. В серых глазах не было света. Только решение. — Значит, дадим больше. — Драко… — Подготовь фонд. Документы. Легенду. Всё должно быть безупречно. — А Поттер? — Поттера я возьму на себя. — Это не ответ. — Это предупреждение. Теодор устало потёр лицо. — Ты собираешься играть сразу против аврората, Министерства, собственной наркоимперии и Гермионы Грейнджер? – уточнила Пэнси, хмыкая и продолжая болтать одной ногой, опасно мотыляя ногой и шпилькой в сторону Тео. Драко закурил новую сигарету. Пламя спички на мгновение осветило его лицо – острое, спокойное, почти мёртвое. — Нет. Коротко, но метко. Он посмотрел в окно, где дождь размывал его отражение, превращая лицо в чёрное пятно на стекле. — Я собираюсь впервые за десять лет перестать играть против неё. Теодор молчал. Пэнси снова хмыкнула. Где-то наверху скрипнула дверь. Возможно, Скорпиус проснулся. Возможно, старый дом снова разговаривал сам с собой. Драко выпустил дым. Тишина после зелья Грейнджер давно стала привычной. Но теперь внутри неё зашевелилось что-то другое. Не надежда. Нет. Надежда была слишком светлым словом. Это было предчувствие падения. А Малфои, как известно, умели падать красиво. Главное – на этот раз не утащить за собой тех, кто ещё мог летать.