Бесновато

      На станции Чудово ветер и мелкий снежок.       — Рано ещё зиму, октябрь. — Влад выдыхает пар изо рта и оглядывается: «Пятёрочка», лес, сапсан, который через пару минут отправится дальше в Питер. Тащит по неровному асфальту Сашин чемодан, колёсики неприятно шуршат и подпрыгивают на каждом камне. Собственная сумка сползает с плеча. Ветер неприятно задувает в спину.       — Я могу и сам, — говорит Саша, но не делает даже попытки перехватить свою ношу.       — Я знаю, — просто говорит Влад.       Тревога не отпускает, крутит сердце, оседает в животе камнем.       Их водитель опаздывает, и они стоят у дороги, наблюдают за редко проезжающими машинами. Снег не планирует прекращаться, оседает у Саши на волосах редкими снежинками и тает, долетев до земли. Куртка Влада выглядит так, словно он попал под дождь.       — Пишут, что через пять минут будут, где-то дорогу перекрыли. — Саша крутит телефон в руках, открывает и закрывает разные приложения, чтобы создать иллюзию деятельности. Влад не мешает, достаёт мятую пачку сигарет из кармана, и Саша вдруг просит у него закурить.       — Я думал, ты не куришь.       — Теперь можно, — и улыбается вдруг ярко и по-доброму, словно признаётся в чём-то, чего пока Влад не понимает.       Курит Саша с удовольствием, выдыхает дым наверх в небо, и Влад невольно забывает о своей сигарете, просто смотрит на него, впитывает чужое удовольствие, пока пальцы не начинает жечь. Что-то неуловимо в нём изменилось, какая-то маленькая деталь, которую Влад заметил ещё в Москве, когда Саша только выходил из такси.       — Ты на себя морок какой-то поставил?       Что-то притягательно-холодное, но безопасное одновременно. Как будто он сам начал излучать то, что чувствовал Влад в его амулете.       Саша вскидывает брови, забавляется.       — Нравится?       — Да. — Влад обходит его по кругу. Рассматривает, пытается понять, какие энергетические ниточки к нему тянутся и вызывают чувства «нравится» и «хочу заботиться», убирая привычное раздражение на второй план. — Как будто что-то приворотное.       — Как специалист ты всё-таки слабоват.       — В смысле? — мгновенно ощетинивается Влад.       — Только бесов видишь, остальное вообще не различаешь.       — Неправда.       — Давай, что ты видишь?       Саша выкидывает сигарету прямо под ноги, на асфальт, разводит руки в стороны, открываясь полностью.       Приталенное пальто, серый шарф Влада на шее, классические ботинки, массивный перстень на правой руке и серые глаза.       Одновременно хрупкий и сильный.       Одновременно могильный холод и домашнее тепло.       Одновременно хочется защитить и дать по морде за показушность и самоуверенность.       Олицетворяет всё то, чего всю жизнь Влад боялся и избегал, а теперь стоит рядом, улыбается и говорит: «Смотри». Очередное издевательство или обманка специально для него.       — Морок, — серьёзно заключает Влад.       — Морок так морок, — легко соглашается Саша, всё ещё улыбаясь.       Машина подъезжает.       Потом всё происходит быстро и чётко: тишина в машине, вещи в отель и сразу оформлять документы в местное отделении МВД. Здание Управления находится с другой стороны от им уже известного сквера с воронкой. Она, кстати, всё ещё там, мелкая, почти незаметная, кружит энергетические вихри над головами случайных прохожих.       — Не Ожогов наш развлекался? — кивает на неё Влад.       Саша задерживает взгляд на отреставрированном фасаде и золотых буквах «МВД».       — Не удивлюсь, такие обычно гадят там, где живут и работают.       — Ты опять на меня намекаешь? Это удобно, между прочим.       — Ага.       Внутри свежий ремонт, пахнет краской. Когда они заходят, Саше приходит смс от Артёма, что Олег зарегистрировался в отеле в центре города, ориентировки на него отозваны, объяснительную Башарову он напишет сам. Саша, наконец, выдыхает.       Местный начальник Влада и Сашу явно боится, как и многие, не понимает их работы и не осознаёт полномочий. Люди часто боятся того, чего не могут понять. Пока они ждут документы, про себя проклиная бюрократические проволочки, он заискивает перед ними, предлагает чай-кофе, пытается разрядить обстановку глупой беседой. Влад буквально чует кислый запах страха, от него исходящий.       Максим с Ангелиной поехали неофициально и светиться перед полицией не планируют. Уже дежурят в своей машине перед домом Ожогова.       «Он дома, — отчитывается в смс-ке Максим. — Готовы брать».       — Нам бы табельное выделили, хорошо было бы, — зевает, откладывая телефон.       — Вот только табельного тебе не хватало.       — Мента брать будем, тут без табельного никак.       Ангелина на это только вздыхает. В чём-то Максим прав, но признавать это вслух она не собирается.       Михаил Ожогов взял отпуск неделю назад и на связь больше не выходил. У него жена на два года младше и четырёхлетний сын с отставанием в развитии и подозрением на шизофрению. Про увлечения чернухой никто ничего сказать не может, кроме того, что «жена у него странная».       Саша решает брать его дома, не терять время, вызывая его в отделение, как предлагает местный начальник. Максим с Ангелиной уже на месте, нужно просто выехать с группой, задержать, а потом уже разбираться, допрашивать и всё оформлять. В итоге никто с ним не спорит, без комментариев выделяют две машины и пять человек на помощь.       Великий Новгород — город небольшой и тихий. Спальные районы похожи на московские с разбегом от чистеньких новостроек до старых, разваливающихся панелек. До дома Ожогова они доезжают за двадцать минут.       Оставляют местное подкрепление у входа в подъезд и на лестнице, поднимаются вчетвером. В дверь сначала звонит, а потом стучит Левин.       — Гнилью несёт, — говорит Ангелина. — Точно здесь.       — Ты у нас вместо овчарки, — посмеивается Левин и снова колотит в дверь.       За стеной слышатся шаги и шорохи, Саша рядом с Владом напрягается так, что, кажется, его сердцебиение Влад ощущает в груди у себя.       — Ломать сейчас будем, дружок, открывай!       Когда дверь открывается, Влад понимает все Сашины эмоции: в дверном проёме стоит Олег, смотрит на них с самым серьёзным видом. Будто это не он позавчера исчез хрен знает куда, добавив им всем седых волос.       На секунду Владу кажется, что Саша сейчас кинется на него с кулаками, и он уже рыпается оттеснять его от Олега, как тот в последний момент, видимо, берёт себя в руки.       — Рассказывай, — вместо приветствия говорит он, оттесняя брата плечом и проходя внутрь квартиры. Затем всё-таки не выдерживает, поворачивается и внезапно даёт ему обидный подзатыльник.       — Саша, блин! — Олег из серьёзного оперативника на глазах превращается в обиженного подростка.       — Алех, тебе пиздец, — тихо говорит Влад.       Внутри достаточно светло и было бы прибрано, если бы не игрушки, раскиданные по всей квартире: разноцветные машинки, фигурки животных, в углу прихожей насыпано что-то напоминающее цветной песок. Из хозяев им навстречу никто так и не выходит.       — Михаил и Надежда на кухне. — Олег берёт себя в руки, пытается быть профессионалом. Показать брату, что не бесполезен. — Он признался, что занимался экспериментами с бесовщиной.       Саша молча проходит на кухню.       Ангелина задерживает взгляд на Олеге:       — Убрал икотку свою?       Олег вздрагивает, теряет самообладание на секунду, но быстро берёт себя в руки:       — Ожогов убрал сегодня.       — Хорошо.       — Влад? — Олег окликает его, мнущегося на пороге в кухню. Их слишком много для небольшой квартиры. — Простишь меня?       — Да чего уж. Перед братом извинись, он походу думал, шо ты помер.       — Я решил, вы ничего не заметили. Не хотел Сашу волновать.       — Я позавчера понял и сразу к Александру поехал. Мы к тебе, а ты слинял.       — Хреново вышло…       — Потом языками чесать будете, — прерывает их Максим. — Давай, Гель, квартиру проверим. Ты с восточного, как обычно, а я с западного угла. Есть для вещдоков сумки?       На кухне за столом, словно в ожидании гостей, сидят Ожогов с женой. Он — коротко стриженный, светловолосый и чуть подкачанный, рука перевязана. Его жена — темноволосая, худая, ресницы нарощены. Обычные люди. Встретишь таких на улице, никогда не подумаешь, сколько они могут наворотить.       — Рассказывайте, — говорит Саша. В глазах у него нет эмоций, там только холод.       — Мы уже ему рассказали. — Ожогов указывает на Олега, стоящего в дверях рядом с Владом.       Михаил выглядит почти самодовольно, хорохорится перед ними. Не понимает или не хочет понимать происходящее.       — Сын ваш где?       — У бабушки, — подаёт голос жена. Разговаривает она тихо, затравленно, мнёт в руках угол скатерти. От неё веет нераскрытой силой, придавленной бытом и страхом. Худший страх для ведьмы — страх самой себя.       Саша кивает куда-то в пустоту, больше самому себе, чем кому-то ещё, и тут же пространство начинает сгущаться. Влад уже видел, как Саша это делает, как встаёт на границу между Навью и Явью, зовёт мёртвых без единого слова так, что, кажется, само пространство оказывается на этой границе.       Олег это сейчас наблюдает в первый раз, застывает, затылком чувствуя могильный холодок.       Мёртвые окружают их кольцом, забиваются в кухню толпой и начинают говорить; Владу кажется, что его голова сейчас лопнет. Без Толика он их слышит прекрасно. Остаётся только сжать зубы покрепче, до скрипа, и терпеть, пытаясь выцепить из хора голосов нужное.       Ожогов никого не видит, не чувствует, а вот жена его тут же начинает рыдать. Боится.       — Такое название, как «Волхова низина», вам знакомо?       — Я там родилась, — лепечет Надежда сквозь рыдания.       Саша чертыхается про себя, понимая, что в отчёте от Краснова этого не было. Хочешь сделать хорошо — сделай сам.       Мёртвые обступают Ожогова и его жену кольцом, она зажмуривает глаза и закрывает себе уши руками, не хочет ничего слышать и видеть, боится сама себя, а ещё не хочет быть виноватой. Михаилу же нужно секунд десять, чтобы войти в трансовое состояние и начать рассказывать.       Про ребёнка, про то, как поняли, что с ним что-то не так. Что жена, пока была беременна, делала ритуалы на деньги и ему на повышение, что сын родился с отклонениями, а врачи ничего не могли сказать. Про то, как Надя вспомнила, что была в её родной деревне бабка с икоткой, которая никогда и ничем не болела и даже дожила до девяноста восьми лет. Как пришли к этой бабке и взяли её «детишек», но сначала решили проверить на соседском мальчике. Мальчик мучился-мучился и умер, и они решили проверять дальше. Не оглядываясь ни на совесть, ни на нормы морали. Остались в деревне и смотрели, что будет и кого икотка жрёт, а кого нет.       Влад не знает, что чувствовать, когда это слышит. С одной стороны, ради собственного ребёнка, наверное, сделаешь всё что угодно, а с другой, должен быть предел.       Когда люди идут в чернуху и не имеют внутреннего стержня, не имеют чётких границ можно-нельзя, они медленно сходят с ума, сами того не понимая, теряют человеческий облик.       А Ожогов всё рассказывает: как они нашли форум и там советовались, как решили попробовать с более сильным бесом и Надя достала отцовскую икону. Как они провели эксперимент на его дальних родственниках.       Икотка может дать носителю физическое здоровье, но никак не психическое. Понадобилось загубить целую деревню, чтобы это понять. Ожогов, будучи полицейским, выбирал жертв так, чтобы не была ясна связь. Повешенная девочка, не выдержавшая икотку, работала вместе с Надей в магазине канцтоваров.       Обычного беса ребёнок тоже не выдержит, и это стало понятно, когда чуть не сошла с ума взрослая женщина.       — Уводим, — в итоге говорит Саша. Не может больше это слушать.       — Стой. — Влад выходит вперёд. Знает, что это не конец и если бесы поселились в твоей душе и мыслях, свели тебя с ума какой-то идеей, так просто ты не сдашься.       — Воронка в сквере рядом с Отделением полиции твоя?       Ожогов молчит, и Саше приходится усилить контроль над мёртвыми, чтобы получить ответ. Лучше всякого детектора лжи.       — Надя делала, да.       Она в этот момент начинает рыдать сильнее, обнимает себя руками, словно хочет сама себя спрятать.       — На что воронка?       — Пробная, кормовая. Бесов кормили.       Владу бы Толика, чтобы посмотрел на Ожогова чёрными бесовскими глазами, всё сразу понял и подсказал. Толика Влад видит краем левого глаза, чувствует его тенью позади стоящей теперь за спиной матери, но никак не может дозваться. Зараза не приходит даже на водку; этой ночью Влад пытался его позвать и получил в ответ тишину и собачий лай с улицы.       — Что значит кормовая?       — Бесов кормить. Сказали — сына отпустят, а других возьмут.       — Кто сказал?       — На форуме сказала ведьма. Объяснила, что надо делать.       — Да не рабочая там воронка, слабая, — вклинивается до этого молчащий Олег.       — Там нет, — ровно отвечает Ожогов и улыбается даже в трансе.       Влад с Сашей переглядываются.       — А есть рабочая?       Ожогов начинает смеяться.       Саша отзывает мертвецов, на кухне сразу становится теплее, и туда, поняв, что допрос окончен, заглядывает Ангелина.       — Работали люди много, весь инструментарий забрали, — отчитывается она. В руках у неё серп, на голове косынка. Она работает по правилам, чтобы самой ничего не схватить.       Саша устало трёт глаза; Олег, который до этого момента планировал продолжать его избегать в надежде переждать гнев, а потом начать общение так, будто ничего не случилось, вдруг замечает, что в нём что-то не так.       — Саш, с тобой всё нормально? — подходит к брату, заглядывает в глаза и вздрагивает.       — Со мной — да. — Саша злится. Знает, что сейчас нельзя, сейчас совсем не время. Сейчас, наоборот, надо успокоить, направить мысли куда-то в будущее, переключить и Олега, и себя на что-то хорошее. Но он не может, эмоции берут верх, и он решает, что лучше просто промолчит.       — Едешь в отделение, будешь жену допрашивать, раз уж начал. Мы с Ожоговым, а потом за тобой.       — Хорошо.       Олег, наконец, понимает, в чём дело. Видит брата таким, каким последний раз видел чуть больше десяти лет назад: ярким и сильным.       — Я же говорил, что его снять можно, — улыбается радостно, и Саша хотел бы улыбнуться ему в ответ, но способен только на горькую усмешку.       Иногда, когда энергетический потенциал очень высок, событие ещё не успевает случиться физически, а магия уже раскручивается, проклятье сползает с него, как старая кожа со змеи, даёт ему несколько часов свободы.       Ожогов ведёт их к мосту между правым и левым берегом реки Волхов. Пешеходный широкий мост, на перилах замочки, красивый вид в обе стороны, одно из самых проходимых мест в городе.       — Эту сам ставил, успел, — говорит Ожогов так, словно размышляет о погоде. — Даже вы не закроете. Почти месяц ставил. — Гордится собой. Только это и остаётся, хочется, как многим другим преступникам, показать, какой он и сколько смог. — Мне сказали, что вы придёте и надо успеть.       — Кто сказал?       — Ведьма.       Спрашивать что-то ещё сейчас смысла нет. Потом опять надо будет ставить мёртвых и допрашивать под воздействием.       В центре моста воронка разворачивается сильным и резким водоворотом. Засасывает энергию проходящих под ней людей, раскручиваясь с каждым прохожим всё сильнее. Вороньё кружит вместе с энергетическими потоками.       — Когда запустил?       — Когда первый ваш приехал. Я сказал слово и кровь пустил.       На мосту он уже не беса звал — демона звал. Говорил, кормить буду, а ты мне силу. Звал долго, мясо оставлял, на кровь привязывал, себя не предлагал, только других: «Я к тебе людей приведу, а ты мне сына нормальным сделаешь».       Ставил неправильно: не знает ни правил ритуалистики, ни правил безопасности. Самые страшные и тяжёлые для специалиста работы — именно такие, сделанные без знаний основ, хаотичные и разрушающие. Они — запутанный клубок энергетических нитей, который только уничтожать, а не распутывать.       Саша смотрит на воронку спокойно, знает, что, если практик подойдёт близко и начнёт под ней работать, его может буквально разорвать. Она сделана путано, как назло, так, что не распутать и не закрыть просто. Толик знал, о чём говорил, бережёт хозяина, умница.       — Это как переклад, — понимает Влад. — Тут весь мост как переклад.       — В смысле?       — Надо перекрыть. — Влад торопится, не знает, как объяснить. — Ангелина, понимаете?       — Понимаю, Владик. — Она щурится, смотрит то вверх, то в центр моста, по которому спокойно идут люди. — Переходить мост нельзя, это как на переклад наступить. Перейдёшь — и с тебя плату возьмут. Он отдаёт чужих людей на прокорм. Сложная работа, как сам поставил-то…       — Оцепляем! — тут же решает Саша. — Влад, возьми на себя полицию с этой стороны.       Максиму же не нужно лишних слов и указаний. Знает, что нужно делать. Звонит в местное отделение полиции, просит оцепить мост с обеих сторон. Официальная версия: террористическая атака. Они с Ангелиной сразу садятся в полицейскую машину и торопятся в объезд к другой стороне моста, проследить, чтобы и там всё было в порядке, чтобы никто и ни при каких обстоятельствах не прошёл.       Работают быстро: Ожогова под конвоем закрывают обратно в машину, через десять минут на мост уже никого не пускают с обеих сторон, а через полчаса выставлено полноценное оцепление.       Саша бездумно копается в телефоне, открывает и закрывает приложения, «Золотое Яблоко» присылает оповещение о скидках, открывает переписку с Мэрилин, состоящую только из его сообщений, а потом закрывает. Нечего ей уже сказать. Набирает Олега.       — Ты решил всё-таки взять трубку? — За спиной у Саши полиция и толпа, впереди — воронка.       — Прятаться от тебя уже смысла нет. Надежду допрашиваем, она…       — Да я не за этим, — перебивает Саша. — Просто хотел сказать, что я рад, что с тобой всё хорошо. Хоть ты и дурак, каких мало.       — Ну спасибо.       — Маме я не говорил ничего. Она, кстати, на день рождения духи хотела. Я тебе ссылку сейчас прислал, не потеряй.       — Саш, ты чего? Потом бы… У тебя там всё нормально? Вы вроде раньше должны были вернуться.       — Скоро уже. — Саша кусает губы, заставляет голос быть ровным. — В общем, я это о чём? Люблю я тебя сильно. Не делай так больше.       Кладёт трубку, а потом вообще отключает телефон.       Возвращается как ни в чём не бывало к Владу. Ловит на себе его внимательный взгляд, но предпочитает его игнорировать.       Владу одновременно звонят и Олег, и Максим. Олега Влад сбрасывает, потом перезвонит.       — Обычный колдун, наверное, не закроет, — на громкой связи цокает языком Максим. Ветер задувает в динамик. — Бесами открыто, с бесом закрывать надо. Ещё умудриться так, чтобы не сожрали. Энергию, сволочь, только так сосёт, я смотрю. Предлагаю встретиться на середине.       — Мне прям в центр вставать, — размышляет Влад. — А вам, если что, меня страховать, шоб я не подох в процессе. И по всем правилам закрою. По сути воронка-то обычная, если бы так не херачила, конечно.       — Я посмотрю сначала, — тут же останавливает его Саша, отключает Максима. Понимает: вот оно, пора.       Оцепление выставлено, люди, которым надо на другую сторону, возмущаются, пытаются прорваться. На них воронка действует тоже: раздражает и злит. Голоса вокруг практически оглушают.       — Я с тобой. — Влад не может отпустить его одного. Без Толика, без контрактов и подсказок знает, что отпустить не может. Знает, что там дальше, несмотря на внешнюю идиллию, бесовское пламя. Закрывать точно с бесом надо вместе.       Тревога разрывает грудную клетку.       Саша оборачивается к нему и вдруг улыбается, так тепло и ярко, что сердце у Влада ёкает и начинает щемить. Понимает мгновенно, что что-то не так. Саша подходит ближе, смотрит за спину, наклоняется вдруг близко до неприличия и говорит на ухо ласково, как ребёнку:       — Вот для чего родовая защита была нужна.       Влад знает, что Саша смотрит сейчас на его мать, стоящую за спиной. Чувствует, как плечи и ноги сковывает холодом и что он не может теперь двинуться. Карман Влада оттягивается под тяжестью амулета.       — Иногда приходится только смотреть, — говорит всё так же ласково. — Смирно стой.       Влад знает, что будет дальше. Хочет двинуться, вырваться из маминых рук, но она держит крепко, словно он снова маленький ребёнок и хочет сделать какую-то глупость. И он ненавидит её так, как ненавидел наверно никогда и никого.       Саша уходит от него быстрым шагом, и только полы пальто развеваются по ветру.       — Александр! Саша! Саша!       Ветер сильный, и, вероятно, он даже его не услышит.       На другой стороне моста Максим оттесняет Ангелину назад.       — Куда он один пошёл?       — Назад иди.       — Куда он попёрся?!       — Стоять, я сказал, — хватает её за плечи. — Стоишь и не двигаешься, Гель.       — Но как же…       И, кажется, вместе с криком чаек и воронья до них долетают крики Влада.       — Стой, Гель, — повторяет Максим. — Мы не поможем.       Саша зовёт Толика по имени, тот приходит к нему, как обещал, по ниточке на запястьях, обдувает холодным ветром, проходит сквозь ноздри и сжимает сердце обжигающими тисками.       — Закрываем, — говорит он Сашиным ртом, и поток энергии, всей, что есть в Саше, хлещет во все стороны, ослепляя.       «Чтобы закрыть, жертва нужна», — говорит Толик.       «Сильная и светлая. Её сожрут вместо тех, кто мост должен был пройти. По-другому нельзя. Всегда кто-то должен платить», — объясняет напоследок.       Есть вещи, которые просто так не закрыть, не уничтожить, их можно только переложить. Ожогов предложил вместо ребёнка половину города, Саша предлагает себя. Других вариантов тут нет, любая попытка закрыть будет расценена как подобное предложение.       Мир вокруг слепнет и глохнет секунд на пять, а потом — тишина, как после удара по голове или взрыва, ровным гулом в ушах. Даже люди за ограждениями замолкают: понимают, что что-то не так, испытывая первобытное предчувствие ужаса. Мать Влада отпускает, и он сначала падает на колени, но затем поднимается так быстро, как может, и бежит к воронке. Видит Сашу, стоящего с запрокинутой вверх головой, чувствует, как Толик возвращается по нити обратно к нему и облегчение «живой» накрывает чем-то горячим, аж голова начинает болеть.       Но наступает следующая секунда, и Саша оседает на землю тряпичной куклой. Заваливается на спину.       — Саш! Александр! Саш!       Влад, наконец, добегает до него, падает на колени рядом, пачкает руки в крови: рёбра у Саши наружу, одно месиво. Тёмный свитер и серый шарф намокают и чернеют от крови, вся грудная клетка у него буквально выпотрошена. Руки у Влада трясутся, со второй попытки достаёт Сашин амулет из кармана:       — Вот, на защиту жизни же, да? Вот. — Вкладывает в Сашины руки, они горячие. Не работает амулет. Поздно.       Влад не знает, что делать, смотрит Саше в глаза и видит — они сейчас голубые, практически синие.       — Не морок, вижу, что не морок, — понимает, наконец, Влад. Просто проклятье перед смертью начало уходить.       Саша успевает ему улыбнуться прежде, чем его взгляд замирает.       Влад судорожно трогает его лицо, зовёт, пачкает кровью.       Не обращает внимания, как за его спиной Максим обнимает рвущуюся к ним Ангелину и как воронка растворяется над их головами.