Бесновато

      Сны Саше снятся дурные. Он ждал подсказки, знака, чего угодно, а не муторного, длинного сновидения, где БЭС не существует, а есть только тупое шоу на ТНТ. Марат Башаров — не подполковник, а телеведущий, и они все на камеру проходят испытания, похожие на уголовные дела, и постоянно ругаются. Влад почему-то был женат и с ребёнком и пришёл на шоу, чтобы сажать людей на бесовские контракты; Олег вообще никакими способностями не обладал и пришёл заработать денег, а он… Он терял способности и не слишком удачно пытался быть шоуменом. Во сне всё казалось таким логичным и реальным, и только когда проснулся от упрямой телефонной трели, понял, какой же бред ему снился.       — Слушаю.       — Ты спал, что ли? Мама никак тебе дозвониться не могла.       — Да. На том свете как-то не отоспался, — отвечает и сам от себя чертыхается.       — Саш.       — Олег.       Пауза затягивается. Олег не знает, с чего начать. Столько всего надо бы сказать, а он не может придумать даже первую фразу.       — Я хотел попросить прощения, я… если бы не я…       Фоном слышен клаксон автомобиля, голоса случайных прохожих и ветер, чуть задувающий в динамик и создающий помехи. Олег идёт на работу.       Они так нормально и не поговорили. Вчера, в первый день посещений, всё было как в тумане, и дабы ничего не подписывать, Саша сделал вид, что ничего не помнит. Пусть уж хоть один из них всех останется с козырем в рукаве.       — Олеж, нормально всё, не бери в голову.       — Я не понимаю, ты правда не помнишь ничего? Мы подписывали…       — Олег. Давай разговоры на потом оставим, хорошо?       Не понимает пока его брат, в каком отделе работает. Многим практикам со стороны всё кажется романтичным, интересным и прибыльным. А на деле — очень жёсткий контроль. И по старой параноидальной Лениной привычке многое Саша никогда не станет обсуждать по телефону.       — Не по телефону? — наконец понимает Олег.       — Не по телефону, — соглашается Саша. — Я люблю тебя. Ты ни в чём не виноват. Понял?       — Да.       — Точно?       — Да.       — А теперь марш работать.       — Ага. — И это «ага» так нехотя, что Саша невольно напрягается.       — Что там у вас?       На другом конце провода тяжёлый вздох.       — Краснов увольняется.       И в этот момент Саше очень хочется проораться. Трусливый мудак, так жаждал попасть в отдел, чтобы свалить при первом тяжёлом деле.       — Я сегодня на дело с Ангелиной.       — А чего не с Максимом?       — Он Ожогова допрашивает. Влад выходной взял.       Саша невольно радуется. Значит, к нему придёт.       — Аккуратней там с Ангелиной Юрьевной.       — Ага. Давай там, приходи в себя, я, может, заеду, если успею.       В отделе Олег проводит от силы полчаса, потом Ангелина нагружает его своими инструментами, и они едут на её машине на другой конец города.       Подозрение на магическое воздействие. Друг за другом умирают жители многоквартирного дома. Для двенадцати дня темно, и дождь начинает лить как из ведра.       — Поработаем, — говорит Ангелина. — Ты, наверно, иди сразу в дом. Я по улице пройдусь.       В одной руке у Ангелины большой чёрный зонт, в другой — серп. Редкие прохожие от неё шарахаются, но она не обращает на это внимания. Дождь мешает чутью, смывает запахи, забивает слух ненужным шумом. Серп — её любимый инструмент, помогает ей войти в нужное состояние, вибрирует природной энергией, с которой она работает. Сейчас он как костыль для неё, помогает почувствовать больше. Нечисть она прежде всего чует. Идёт по следу, сколько бы Левин ни издевался, и правда как собака. Долго этому училась. Обычно колдуны видят: тень на периферии зрения, дрожание воздуха, чужое отражение в зеркале. Её и учили видеть, заставляли часами смотреть в отражение в воде, медитировать с зеркалами, правильно расфокусировать взгляд. А она чуяла. Только потом, спустя много лет поняла, что в этом её большое преимущество. Там, где зрение подводит, — нюх никогда.       Очень редко бывает наоборот, как сейчас.       След ведёт её от автобусной остановки, где был найден труп, до многоквартирного дома напротив: зелёная панелька, похожая на ту, где живёт Влад.       У подъезда под козырьком её ждёт Олег, не понимает, что она хотела найти. Она сама этого пока не поняла, просто прошла путь от ближайшего перекрёстка до нужного дома.       В подъезде она чует еле заметный гнилостный запах. Уже до безумия знакомый.       — Ничего не чуешь, Олег?       Поднапрягись, ты же можешь.       — Ничего. — Он даже не пытается.       Ангелина цокает языком.       — Мёртвых тогда зови.       Консьержки в доме нет, ключи от всех нужных дверей Ангелине утром выдали сотрудники МВД. Подъезд не особо чистый, но и не загаженный. Обычный: цветы в горшках, надписи в лифтах.       «Горите и сдохните», — особо бросается в глаза.       Они заходят в одну из пустующих квартир, тут буквально неделю назад старик перепутал лекарства и умер от отравления. В квартире сверху женщина ударилась головой и утонула в собственной ванне, ниже — повешенный, и ещё этажом ниже самый последний погибший попал под автобус на перекрёстке прямо рядом с домом.       Не пахнет ни подкладом, ни проклятьем. Только лёгкий знакомый флёр бесовской гнили.       Мёртвых Ангелина видит размытыми тенями, зато прекрасно видит места, где они похоронены, фотографии на надгробных плитах.       Олег зовёт мёртвых так же, как брат, даже быстрее и чётче. Если Саша их словно заманивает, приглашает аккуратно и бережно, то Олег их вытаскивает своей силой разом. Потенциал у парня огромный.       Он задаёт им вопросы, всматривается в лица, которые для Ангелины все как размытые тени, а потом выносит вердикт:       — Эти тоже молчат.       — Господи, помоги…       Саша подходит к зеркалу, откуда на него смотрит очень усталый и какой-то очень чужой человек. Рана на груди заживает быстро, красные шерстяные нити превращаются в красные грубые шрамы. Уродство — единственная мысль, которая приходит ему в голову. Теперь даже рубашку на лишнюю пуговицу не расстегнёшь.       — Но живой же, — говорит сам себе и пытается улыбнуться, вроде даже получается.       О том, когда его выпустят из больницы, врачи отмалчиваются. Скорее всего, даже не потому, что не знают, а потому, что сами не понимают, что он вообще тут делает и какой информацией можно делиться. У него всё в норме. А ещё с них тоже взяли расписку о неразглашении, и они не хотят лезть туда, куда не стоит. Персонал общается с ним сухо и очень быстро, закрывает глаза на посещения не по графику и превышение количества его гостей.       Всё утро после звонка Олега Саша медитировал на свой телефон в ватсап-чат с Владом. Думал, написать или нет, а если да, то что? В конце концов плюнул и решил, что это он в больнице и пусть Влад пишет сам.       «Привет», — пришло почти сразу после этого.       Можно было ответить что-то слащавое типа «я соскучился» или «приезжай». Но это же Череватый, поэтому Саша написал:       «Привези мне дело Ожогова и все наши документы по бесовщине».       После этого пауза затянулась минут на пять.       «Предлоги для встречи у тебя так себе»       «Жди»       «Грёбаный трудоголик»       И вот, время посещений, стук в дверь — и Сашино сердце, вопреки исключительно рабочему предлогу, на секунду замирает, а губы растягиваются в улыбке. Первое, что появляется в дверном проёме, — пышный дизайнерский букет, и сначала Саша радуется, а потом сразу же понимает, что Череватый не то что с таким букетом, а вообще с букетом вряд ли пришёл бы. И оказывается прав.       Вместо Череватого в дверях стоит Константин Гецати, а следом заходит Сашина мама.       — Ох, — только вырывается у Саши вместо осмысленного приветствия.       Константин — в прямом смысле сын маминой подруги. Идеальный мужчина, врач, к тому же медиум. По словам мамы «То, что тебе нужно, Шур». И этот «то, что тебе нужно, Шур» за всё время их знакомства проявлял только один интерес — устроиться в БЭС на работу.       — Я услышал, что ты получил травму, и напросился следом.       — Очень приятно, — говорит Саша и на всякий случай идёт обратно к кровати, прикрывается одеялом как щитом.       Диалог не клеится, но более-менее дружелюбен. Константин галантен, заинтересован и внимателен. Маман, увидев, что проклятье спало, зря времени не теряла, но не хило переборщила. Если сейчас придёт Череватый — это будет фиаско.       Собственно, так и случается.       — Да ёп твою… — Влад спотыкается на пороге, в одной руке у него сумка с какой-то выпечкой, в другой — телефон, а подмышкой документы. — …Мать, — договаривает именно в тот момент, когда сталкивается взглядом с Сашиной мамой.       Если бы Саша не был так хорош в том, чтобы держать лицо, он бы не удержался и хлопнул себя рукой по лбу.       Череватый тем временем застывает в дверях, как олень в свете фар, и только после паузы соображает, что нужно поздороваться. Косит взглядом на букет в руках у Кости, но быстро берёт себя в руки. Саша готов поклясться, что неуместные комментарии, так и рвущиеся наружу, затыкает именно Толик.       — Кхм… Добрый день.       — Давайте я вас познакомлю, — встревает Саша, понимая, что надо спасать ситуацию. Кивком показывает Владу садиться на край кровати, а не стоять в дверях. — Ты уже знаком с моей мамой, Влад?       — Людмила.       Она не улыбается, смотрит на него серьёзно своими чёрными глазами, чует чернуху, и ей это не нравится. Голунова — просто фея по сравнению с ней. Какой ужас. Так сразу и знакомство с родителями. Влад готов провалиться сквозь землю.       — Влад.       — Константин.       Константину кивает даже не Влад, а Толик. Чует лучше хозяина, что нужно держать лицо. Матери бес хочет понравиться, именно она как старшая его в род принимать будет.       — Вы вместе работаете?       — Да, — чеканит Влад, чувствуя себя как на допросе. Хотя нет, на допросах было забавно, здесь — ни капельки.       — Вы тоже медиум? — Гецати не вовремя пытается быть дружелюбным.       С одной стороны, возможно, лучше было бы соврать. Сказать: «Да, конечно, медиум, люблю вот с мёртвыми на досуге поболтать. А чернухой от меня несёт, потому что дело у нас на работе такое, а не потому, что у меня свой бес на сердце и толпа прикормленных бесов на кладбище».       — Влад — чернокнижник, — отвечает за него Саша. — Наш лучший специалист.       — Та ладно уж, — выдыхает Влад, понимая, что врать не нужно, и ощущая поддержку за спиной.       — И вы притащили в больницу документы? — в голосе у Людмилы явное неодобрение.       — И круассаны.       Единственная мысль в голове у Саши «За что?».       В общем, цветы — в вазу, круассаны — на стол, «чайника тут нет, можно взять кофе в автомате».       Гецати как джентльмен уходит за кофе.       Саша выдыхает и только хочет попросить маму зайти позже под предлогом долгого разговора о работе, как:       — А тебе вообще можно кофе? — Влад забывает, что надо изображать школьника-отличника.       — А почему нет? — Саша в возмущении забывает, что надо выпроводить маму.       Влад разводит руками, «тебе сердце разорвало» так и остаётся невысказанным.       — Всё работает, — широко и фальшиво улыбается Саша, указывая на свою перебинтованную грудь.       — Чай будешь пить, — отрезает Влад.       Саша закатывает глаза.       Людмила Шотовна молчит, наблюдает внимательно за происходящим, не делая пока никаких выводов.       Ещё летом, казалось бы, совсем недавно, Влад даже представить не мог, что будет вести себя так, как ведёт сейчас. Как будто бы каждым жестом пытаясь заявить права на другого мужчину. Если раньше он боялся, что кто-то что-то не так о нём подумает, особенно когда они выезжали на совместные дела с Сашей, то теперь, наоборот, он боится, что до этого непонятно откуда взявшегося Константина и Сашиной матери вовремя не дойдёт.       Александр Шепс занят.       Всё.       Не вариант.       Никаких кавказских мачо с дорогущими букетами рядом быть не должно.       — Так вы вместе работаете?       Константин прощупывает почву.       «На работу к вам хочет. Медиум».       «Александр — предлог для мамы».       «С мамой вместе работает в клинике».       Толик подлизывается, пытается завоевать доверие. Не оглушает, как обычно, не ебашет аритмией, не делает больно. Он аккуратен и внимателен. Тварь.       — Да, мы по оперативному направлению работаем, — подтверждает Саша. — Ну ты и так в курсе. Мы напарники с Владом.       — Партнёры, — широко улыбаясь, поправляет Влад.       «Ой, дебил», — думает про себя Саша и чуть пинает его ногой в спину.       — Константин — медиум, — объясняет Саша для Влада, дабы сменить тему.       — Скорее провидец, — поправляет Гецати.       — Влад, а вот вы почему для себя именно чернокнижие как направление выбрали? По роду?       Влад помнит, как в первый день к нему отнеслись Саша с Олегом, помнит и напряжение, и явное неприятие. Видимо, в их семье чернокнижие не в чести; не удивительно, что Людмилу Шотовну никак эта тема не отпускает. Она тоже практик, не очень сильный, но тонко чувствующий.       — Других вариантов у меня не было, — честно отвечает Влад.       И этого явно для неё недостаточно.       Когда все уходят и они наконец остаются наедине, Саша без сил заваливается на подушку, прикрывая лицо руками.       — Кошмар.       — Я точно ей понравился, — посмеивается Череватый.       Пауза.       Саша косит взглядом на Влада. Тот всё ещё сидит на кровати, облокачиваясь одновременно на стену и его ноги.       — Так что теперь?       — Что теперь? — не понимает Влад.       — С нами?       Саше нужно точное понимание, а не пляски вокруг да около, иначе он просто сойдёт с ума.       Влад тяжело выдыхает, запрокидывает голову назад, будто шея её уже не держит. Кажется, что Саша над ним издевается. Возможно, так оно есть.       «Боится», — услужливо подсказывает Толик.       «Что ты передумаешь, боится».       — Очень плохо, Александр. — Пара секунд, и Влад буквально нависает сверху, одной рукой опираясь о боковину больничной койки. — Вы, возможно, повредили голову, раз так медленно соображаете.       Раз ему надо прямо, будет прямее некуда.       В глазах Саши — небо перед грозой и страх. Красиво. Правильно тот бес из иконы говорил, что красиво боится. Как Влад раньше не замечал?       — Череватый, — голос, как обычно, спокойный и глубокий, волнения ничем не выдаёт, только предупреждает, удерживает дистанцию.       Расстояние между ними сантиметров пятнадцать. Во взгляде Влада уверенность, а главная эмоция — восторг. Тот, что можно считать с детишек в день рождения или с менеджеров среднего звена в день зарплаты. Восторг этот Влада буквально затапливает, делая улыбку хищной, а взгляд почти пьяным. Это ли не ответ.       — Никуда я не денусь, — и это именно то, что Саше так хотелось услышать. Столько раз за последние годы он на что-то надеялся, а в итоге оставался один. — Даже если ты меня сейчас пошлёшь на хуй, я никуда не денусь. Дело принципа. И на Константина твоего порчу повешу, шоб не приближался.       Саша сглатывает. От Влада пахнет кофе, крепкими сигаретами и сырой землёй.       — Он не мой, — голос уже тише, почти в шёпот.       — Вот и супер.       Притяжение осязаемо. Секунда на размышления. Вдох и одновременно друг к другу. Поцелуй совсем неробкий, наоборот, скорее голодный. Как мучимые жаждой припадают к источнику, так и они припадают друг к другу, и всё недопонимание и напряжение взрывается внутри фейерверком. Череватый тяжёлый, давит сверху собственным весом, начинает шарить горячей рукой по телу и только скользит рукой под футболку, как открывается дверь в палату.       — Да господи боже мой! — Олег прикрывает глаза рукой и всем телом отворачивается обратно к двери. — Вы бы запирались хотя бы!       Саша снова прикрывает лицо руками и второй раз за пять минут протяжно произносит слово «кошмар».       — Алех. — Владу уже похуй на стеснение и все прилагающиеся комплексы. — Мы в больнице, здесь нельзя запереться.       — Вот именно! ​