Как мы сломали Калленов и почти выжили

Когда ты становишься чудовищем —

главное, чтобы рядом оказался кто-то,

кто умеет смотреть — и не пугаться.

И держать тебя,

пока ты снова учишься быть человеком.

Так Элис держалась за Алекса.

А Алекс — за надежду, что не опоздал.

Когда Элис немного успокоилась, Алекс медленно наклонился к ней, не говоря ни слова, и подставил ладонь. Её пальцы дрогнули — будто не сразу узнали, что значит прикосновение, — но всё же сомкнулись на его руке. Холодные, цепкие, словно боялись, что он исчезнет, если отпустят. Парень молча помог ей подняться — аккуратно, будто она была из стекла, треснувшего, но ещё не распавшегося. Девушка покачнулась, и он чуть крепче сжал её ладонь — не удержал, нет, просто напомнил: я тут. — Сейчас тебе нужно охотиться, — мягко сказал он. — Я помогу. — К-кого… кто охотиться?.. Он смерил её взглядом, чуть сощурив глаза, как будто прикидывал, не треснет ли она от новости. — Ну, поздравляю. Ты теперь охотник. Самый продвинутый хищник в мире. Апгрейд, так сказать. Запах, голос, лицо — всё у тебя теперь в комплекте «люди-не-сопротивляются». Будешь как ароматная булочка в голодной общаге. Он пожал плечами: — Впрочем, это не значит, что ты обязана всех есть. Есть такой прикол — выбор. В теории. Он махнул подбородком в сторону леса и тронулся вперёд, не оглядываясь: — Вариант первый: человеческая кровь. Удобно, эффективно, по инструкции. Сразу почувствуешь себя супергероем на стероидах. Ну, или маньяком — это уж как пойдёт. Он бросил на неё косой взгляд, чуть усмехнулся: — Вариант второй — звериная кровь. Менее гламурно. Больше грязи, запаха и возни. Силы даёт поменьше, зато совесть не скребёт, и по ночам не снятся граждане с вилами. Он пожал плечами: — Короче, сложный путь для зануд и моралистов. Но, говорят, помогает остаться собой. Кто бы это ни был, «собой». Он усмехнулся — криво, почти автоматически, и уже пожалел об этом. Она опять задала этот чёртов вопрос. Самый неудобный. Самый личный. Самый запретный. Алекс мысленно выдохнул. Отлично. Сейчас нарушим последнее правило, и сестра, где бы она ни была, почует это с точностью до координаты и прибьёт тапком из космоса. — А ты?.. Ты кто? Она остановилась, глядя на него. В упор. Ни страха, ни сомнений — только жгучее, почти болезненное любопытство. Как будто она видела его раньше. Как будто вспоминала. — Ты… тоже вампир? Он рассмеялся. Не громко — тепло, хрипло, с каким-то живым оттенком, которого в нём давно не было. Смеялся не потому, что было смешно, а потому что если не смеяться — придётся объяснять. А он не знал, как. Она стояла перед ним с раскрытыми глазами, вглядываясь — будто вот-вот сложит пазл. И это его пугало. Пугало больше, чем кровь, охота или бессмертие. Потому что если она его узнает — по-настоящему — ему придётся признать, что он не просто случайность. Что всё это — не случайность. Что ей теперь сказать? "Да нет, детка, всё ещё хуже. Я, блять, не местный. Из таких, знаешь, у кого душа без крепления — её и носит сквозняком по мирам. Сюжетики, переломы реальностей, баги в системе. В пять лет от этого сраться хотелось, особенно когда батя с горящими глазами бегал по дому и орал, что "тут ещё двое ебнутых скакать будут". Весёлое детство, ага. Потом стало чуть проще. Папаша учил нас с сестрой — как выживать, как не рехнуться. Как притворяться нормальными. Правда, сам застрял где-то в одном из миров. Кажется, специально. Что-то про Скуби-Ду бурчал на прощанье. Очень зрелый выбор, кстати. У нас вообще весёлый коллектив. Души-гастролёры. Нас время от времени выдёргивают боги-сценаристы — чтоб подлатать сюжет. Бесплатная рабочая сила, нахуй. То героя пинком направить, то злодею палец в глаз. Или подложить кирпич под задницу принцессе. А иногда — нас выбрасывает просто так. По инерции. Ошибка системы. Глюк в декорациях. Хлоп — и ты уже в новом мире, с новыми законами. А дальше — вуаля! — список правил: не вмешиваться, не раскрываться, не прикипать. Всё такое важное, драматичное, прям с печатью. И, конечно, я всё нарушил. Абсолютно всё. Сестра меня ёбнет. Вместо того чтобы спасать мир — веду тебя на охоту. Молодец. Аплодисменты. Фейспалм небесный. Где тут Оскар за идиотизм?" Он вздохнул — медленно, глубоко. А вслух сказал только: — Нет. Я… проводник. Не отсюда. Но я был нужен тебе — сейчас. И понятия не имею, зачем. Просто... тянуло. Как будто кто-то сверху сказал: «Иди. Вот сюда. Вот к ней». Она не отводила взгляда. Смотрела прямо в самую суть. В самое нутро. — Почему мне кажется, что я тебя знаю?.. — прошептала она. Слова повисли в воздухе, лёгкие, но звенящие. Как ключ, подброшенный над замком. Как будто она на мгновение прикоснулась к правде. Он не ответил. Потому что не знал. Потому что чувствовал — но не понимал. Потому что в груди что-то отзывалось — тёплое, пугающее, знакомое, как запах дома из детства, которого вроде бы никогда не было. Он мог бы сказать ей про души, связанные заранее. Про то, как их, возможно, выбрали ещё до начала всех историй. Эти ебаные боги-сценаристы. Но он не знал. А врать — не хотел. Он просто стоял. И в этом молчании было больше истины, чем во всех объяснениях.

***

Урок тянулся, как карамель в зубах — долго, липко и с ощущением, что вот-вот что-то хрустнет. Мира не писала, не слушала и, кажется, даже не дышала. Она просто сидела. Как хищник перед прыжком. Спина напряжённая, пальцы сцеплены в замок на коленях, нога покачивается. Правда, ярость притихла чуть-чуть, но навряд ли надолго. Она сидела с видом, будто её усадили рядом с клопом. В голове — ураган. Вот почему? Почему меня посадили рядом с этим мистером «я-гляжу-в-тебя-с-потусторонним-пониманием»? Почему не рядом с кактусом? Кактус хотя бы не судит. Что с ним не так? Почему он так смотрит? Почему он так не смотрит? Ой, сейчас вылечу и пойду ещё раз вставлю пиздюлей Алексу. За все мои страдания. Кто-то тихо переговаривался, кто-то листал учебник, кто-то уже успел решить, что с новенькой лучше пока не связываться. Она, впрочем, ни на кого не смотрела. И даже не делала вид, что пытается влиться. Сидела как будто на низком старте — на грани между «ещё здесь» и «уже вон там». Джаспер сидел рядом — идеально прямой, как будто его выращивали на линейке. И, по идее, он просто тихий одноклассник. Но нет. Он — как радио, на котором крутят все её эмоции сразу, без фильтра. Джаспер моргал, будто пытаясь прийти в себя, и вдруг удивлённо подумал: Ярость — вроде утихла... Сарказм. Усталость. Знание. Желание сжечь всех. Сожаление, что не умеет сжигать. Боль. Отстранённость. Надежда (на пять секунд). Воодушевление тем, что кого-то побьёт? Надеюсь, это буду не я. И кофеин. Куда же без него. Наверное, так себя чувствуют люди, которые слушают тысячу песен в одной голове. На максимальной громкости. Без наушников. Казалось, если прикоснуться к девушке — взорвётся. Не плач, не истерика. Просто — вспышка. И пустое место. Только стул покачнётся. Секундомер в её голове тикал громче, чем школьные часы. За пару минут до конца урока она уже перестала притворяться. Убрала тетрадь. Сжала лямки рюкзака. Проверила, завязаны ли шнурки. Получила ещё одну лекцию от Виктора Александровича. Абсолютно никакой реакции. Сидит как мина с выдранной чекой — и бесится. От него. От воздуха. От учителя. От взгляда соседки по парте в первом ряду. Он чувствует это. Он дышит странно. У него лицо — как у манекена в трауре. Что он там чувствует — мои эмоции? Ну извини, солнышко, это ещё не максимум. Подожди, будет хуже, — ехидно подумала Мира. Класс заметил её позу. Кто-то хихикнул — нервно, как на похоронах. Кто-то тихо прошептал: — Сейчас ломанётся. Держите двери. И в следующую секунду — дзынь. Мира вылетела из-за парты как стрела. Ни «до свидания», ни взгляда назад. Дверь даже не хлопнула — она поймала её ладонью и тихо, быстро, как снайпер, скрылась в коридоре. Остались только удивлённые лица. И лёгкий запах электричества, как после грозы — будто в классе только что молния ударила в розетку. И кто-то — может, это было эхо? — шепнул: — Что это вообще было?.. Тишина тянулась пару секунд, как натянутый нерв. Потом кто-то вяло пробормотал: — Это, брат, была женщина. Все синхронно повернулись на голос. Это был Эрик Йорки из третьего ряда — долговязый, худощавый парень с бледной кожей, чёрными волосами, карими глазами и вечной уверенностью, что его романтические советы стоят миллионы. «Глаза и уши» школы — по-любому уже придумал статью с названием: «Прибыла, взорвала, ушла: новенькая как явление». Он глотнул воздуха, как святыню, и выдал с торжеством: — Я влюблён. И обязательно к ней подкачу. — Подкатит он, — захихикал кто-то с задней парты. — Да она даже на Хейла как на клопа смотрела. У тебя — ноль шансов, бро. — На меня? — Джаспер, до этого сидевший как статуя, моргнул и чуть повёл бровью. Голос у него был тихим, но таким, что даже Эрик сразу сбросил тон и попытался отшутиться. Обычно Джаспер не участвовал в разговорах и вообще не реагировал на людей вокруг. — Ну, я в смысле… не как на обычного клопа. А на такого… особенного. С крыльями. — Слушай, — подключилась Джессика Стэнли, сверкая блёстками на веках и ехидством в голосе, — если бы на меня так посмотрели, я бы в окно вышла. И не по лестнице. — Может, она просто… ну, нервничает? — попытался вставить голос разума с четвёртого ряда. — Нервничает? — Джессика закатила глаза. — Она сидела, как будто собирается взорваться, а потом... взяла и исчезла. Как будто телепорт у неё под жопой. — Всё, — сказал Эрик с новой решимостью. — Я пойду за ней. Надо… ну, поговорить. Предложить воды. Или медитации. Или обсудить статью. Я ж добрый. Пусть на меня не рычит — я выживу. — Предложи сразу завещание подписать, — буркнул кто-то. — Парни, — вмешался ещё один голос, — а вдруг она ведьма? Я, если что, за. — Если она ведьма, — медленно проговорил Джаспер, глядя в ту сторону, куда она ушла, — тогда у вас у всех действительно ноль шансов. Некоторое время в классе стояла пауза. Как после землетрясения — никто не был уверен, закончилось ли. Джаспер впервые за всё время проявил интерес. И его взгляд — спокойный, внимательный, слишком уж вчитающийся — не мог не вызвать зависти у девчонок и лёгкой ревности у тех парней, что уже мысленно «положили глаз» на Миру. — Чё, тоже поплыл? — пробормотал кто-то, косясь на Джаспера. Он не ответил. Просто продолжал смотреть на дверь, будто ждал, что она вернётся. Или взорвётся. — Так, стоп, — оживился Эрик, уже листая тетрадь. — Это надо записать. Я чувствую, мы только что стали свидетелями эпической завязки. — Завязки чего? — Судьбы, чувак. Или трагедии. Или как минимум моей новой статьи. Учитель, похоже, был на грани нервного срыва с того самого момента, как Мира решила устроить мини-апокалипсис в его классе. Теперь он нервно перелистывал какую-то папку, будто надеялся найти в ней рецепт побега из этого педагогического ада. По лицу читалось, что его мысли в панике метались где-то между «зачем я вообще стал учителем» и «можно ли срочно эмигрировать на Луну». Класс давно перестал обращать на него внимание — все были заняты бурным обсуждением только что случившегося магического стендапа, когда вдруг учитель взорвался. Вскочил со стула, опрокинув его, как злейшего врага, с глазами, пылающими ярче школьной батареи в январе. Лицо у него перекосилось, словно автомат с кофе выдал кипяток и счёт за психотерапевта. — Да не может быть... — прошептал он с выражением, будто только что узнал, что живёт в симуляции. И вылетел из кабинета пулей — эффектно, но не особенно грациозно. Напоминал Миру минутой ранее, только если та была комета, то он — оторванный ржавый болт из этой кометы. С задней парты раздался задумчивый голос: — Это чё... бес массово вселился? Или у него утренний баг? Даже Джаспер, обычно более мёртвый внутри, чем его любимые книжки про древние проклятия, приподнял взгляд от парты — ощутив всплеск эмоций, обдавший класс, как магический удар в солнечное сплетение. Учитель пылал, как московский поджигатель 1812 года — и по нему точно не скажешь, что речь идёт об истории, а не о криминалистике. Но Виктор Александрович уже не слушал. Он мчался по коридору, сверкая очками и нервами — прямо в сторону столовой, туда, где только что испарились Мира и Алекс. И по его лицу читалось однозначно: ничего хорошего этот забег не сулит. Разве что кому-нибудь — по шее.