Как мы сломали Калленов и почти выжили

Новая жизнь начинается не с крика,

а с тишины.

С чужих глаз. С чужих слов.

И если повезёт — с чьей-то доброй тенью рядом.

Так родилась Элис. Так остался Алекс.

В воздухе пахло гарью. Сухая трава, пережжённая солнцем, хрустела под пальцами. Элис не знала, кто она. Что с ней. Но внутри что-то ломало её — как будто тело не принадлежало ей, а сознание утонуло в чьей-то чужой памяти. Пульс отсутствовал, но сердце металось — странно, больно, глухо. Она отползла к дереву, вцепилась в кору. Её трясло. И тогда он появился. Сначала — шаг. Тихий. Хруст ветки. Затем — глаза. Алые, но мутные, будто сквозь вуаль. Словно кровь в них застыла, превратившись в хищный, тусклый свет. Джеймс. Он не спешил. Смаковал. Новообращённая, одна, слабая, без понятия, кто она такая. Лёгкая добыча. Он уже видел, как прикоснётся к её горлу и впитает эту ноту страха, вкуса, крови… Но в следующее мгновение — мир будто свернулся в точку. Сзади него — кто-то стоял. Джеймс обернулся — и застыл. Высокий силуэт. Черты — будто высечены. Светлые волосы, спутанные, как ветви. Он стоял спокойно. Без угроз. Даже не шевелился. Но от него исходило такое давление, такая тишина, что она звенела. Мир вокруг — деревья, трава, воздух — будто всё встало на паузу. Алекс. От него веяло беззвучным ужасом — спокойствием того, кто знает слишком многое и не боится ничего. Это не его мир. Не он — обычный человек. В другом мире люди обретают иные силы. Они уже не люди, а призраки вселенной, сильнейшие среди сильных. Их навыки обостряются. Его глаза — холодно-серые, как пламя, замёрзшее в вечной мгле, с яростью тихой, сдержанной и самой страшной. Губы сжаты, тело напряжено, готово сорваться в любой момент. Он посмотрел на Джеймса. Просто посмотрел. И Джеймс, впервые за столетия, отступил. Нет, первый раз за свою долгую жизнь. Очень долгую. Молча. Резко. Развернулся и исчез, как волк, унюхавший яд. Не потому что не мог победить. Нет. А потому что не хотел узнать, что произойдёт, если попытается. Элис вжалась в дерево. Слёзы катились по щекам — бессмысленные, ведь она уже не могла плакать по-человечески. И всё же — плакала. Растерянная, испуганная, сгорающая от жажды. И тогда он подошёл. Не навис, не приблизился слишком резко — просто опустился рядом, как будто был с ней с самого начала. «Раз уж и так нарушил правило... хоть помогу нормально. Объясню всё.» — Дыши. — Его голос был мягкий, низкий. Невероятно спокойный. — Я знаю, тебе кажется, что ты сгораешь. Это жажда. Она будет приходить часто, но ты научишься справляться. — Кто… кто я?! — прошептала она, судорожно обнимая себя. — Почему я… я не человек… — Ты — новообращённая. Вампир. — Он говорил просто. Как брат. Как тот, кто был на её стороне. — Ты умерла. А потом… родилась заново. В другом теле. В другой сущности. Она тряслась. Он терпеливо продолжил, не трогая её, но как будто обволакивая своей тенью: — Твои чувства стали острее. Жажда — это твой инстинкт. Ты сможешь услышать дыхание добычи издалека и бежать быстрее ветра. Но ты не чудовище. Ты теперь… нечто большее — вечность. — Я не хочу быть вечностью, — всхлипнула она. — Я даже себя не помню… Он медленно протянул руку — и не дотронулся. «Рано. Не нужно её трогать. И так тяжело.» Просто положил ладонь на землю рядом. — Это временно. Память может вернуться. А если не вернётся — ты создашь новую. Сама. Всё не кончено, Элис. Всё только начинается. Она вздрогнула. — Откуда ты знаешь моё имя?.. Он посмотрел на неё, впервые тепло, почти по-человечески. С лёгкой, загадочной улыбкой: — Потому что ты должна знать, как тебя зовут, глупышка. Ну хоть что-то о себе. Не переживай, я щедрый — это всё, что ты получишь про своё прошлое. Остальное… уж извини, придётся придумать самой. Девушка удивлённо посмотрела на него, сидела, поджав ноги. Тело дрожало, как у испуганного зверька, но уже не от страха, а от невыносимого одиночества. Мир рухнул. Он был чужим, глухим, слишком острым. В каждом звуке был смысл, и этот смысл ранил. Алекс молчал. Он был рядом. Просто сидел — и этого почему-то было достаточно. — А ты… Кто ты? — прохрипела Элис, оседая на колени. И вот, когда она опустила голову, когда щёки снова стали мокрыми от слёз, он медленно, почти незаметно, обнял её. «Пора.» Рука легла на её плечи — тёплая, уверенная, как будто именно здесь и должна была быть. И она… не отстранилась. Только всхлипнула громче, как ребёнок, которому разрешили плакать. — Я... Алекс. Просто Алекс. Без драм, без титулов, без «из рода Теней и Пепла». Увы. Она хрипло рассмеялась сквозь слёзы. Потом сама переползла ближе. Прислонилась к нему, словно к дереву в бурю, обняла за талию — и почти рухнула ему на колени. Запряталась лицом в его грудь и разрыдалась по-настоящему, глухо, срываясь, с трудом дыша, как будто всё, что накопилось в ней, наконец вырвалось наружу. Алекс не шевелился. Он только поглаживал её по спутанным тёмным волосам, шепча едва слышно: — Тише. Всё будет. Я здесь. Элис верила ему. Почему-то с ним тепло. Он тёплый. Очень. Она прислонилась к его груди, как будто всё внутри успокоилось. И увидела — не его, нет, — но будущее. Яркое, как звезда. Семью. Дом. Смех. Каллены. Но его там не было. Ни лица, ни тени. Только пустота. И это почему-то кололо сильнее всего. — Я… вижу… их, — прошептала она. — Семью. Они меня ждут. Я чувствую. Алекс мягко улыбнулся и прижал её к себе ближе.

***

Мира вошла в класс не как новенькая. Скорее — как ураган, вежливо заявившийся на чаепитие. Никаких «извините», ни грамма неловкости. Только взгляд — быстрый, цепкий, как у того, кто уже принял бой, хотя ещё не знает, с кем. Воздух сразу стал тесным. И тише. Она прошла между партами с видом: «Да, я знаю, вы на меня смотрите. И нет — не надо». Шла не торопясь, будто точно знала, где можно наступить, а где — лучше не стоит. Слишком уверенно для человека, которого только что выдернули в чужую школу, чужую форму, чужую жизнь. Пара человек попытались было улыбнуться. Из глубины класса донёсся сдавленный шёпот: — Пойду познакомлюсь. — Ага. И составлю завещание? От Миры веяло такой концентрированной "неприкасайкой", что даже самые социально бесстрашные предпочли отступить. Казалось, если спросить у неё имя, она ответит так, что рухнешь в обморок — и ещё неделю будешь в больничке с психологической травмой. Рюкзак — швырнула. Тетрадь — чёрная, как ночь в душной голове поэта, вся в черепах и трещинах. На первой странице — маркером: «Не подходить. Я кусаюсь. Нет, серьёзно.» От неё исходила не злоба. Ярость. Холодная, как ветер в лицо на бегу. Внутри не было паники, но чувствовалось: ещё шаг — и она превратится в стихийное бедствие. Последняя парта. Класс застыл, как перед грозой. Кто-то неловко двинул стул — звук скрежетнул, как молния по нервам. Пара нервных смешков проскользнули по рядам и тут же затихли. Мира села. Поставила локти на стол. Уставилась в окно, будто именно там — выход отсюда. И в эту почти киношную паузу прозвенел звонок. Словно весь мир подумал: «Ладно. Дадим ей шанс. Или себе. От нее подальше.» Звонок звенит как плевок. Прямо в лицо. Мира скрещивает руки на парте и делает вид, что у неё синдром "мне всё равно, и это хроническое". Одноклассникам в это верилось с трудом — слишком уж ощутимо от неё шли волны ярости. Не демонстративной, а тихой, плотной, как грозовое давление перед ливнем. На самом деле она уже на грани того, чтобы выкинуть стул в окно. Если ещё хоть один человек глянет на неё так, будто она экспонат в музее "Странных и Потенциально Опасных". И тут дверь открывается. Неестественно громко, со скрипом. В дверях показался учитель истории — словно эхо древней эпохи, решившее, что пора бы снова заявить о себе. Говорил он с кем-то в коридоре, оживлённо жестикулируя: то воздевая руки к небу, как трагический герой, то делая вид, что душит невидимую гильотину. Пальцы у него были длинные, артистичные, и выглядело это так, будто он дирижирует революцией. — Да-да, но Наполеон не был низким, он был среднестатистическим по меркам времени! — звучало из коридора, как набат. Затем он вошёл в класс. Медленно. Торжественно. С видом человека, которому в этом мире давно всё ясно, но он терпеливо готов это пересказать — с картами, картинками и болью в сердце. А за ним шёл этот. «Угрюмый носок без пары», — подумала Мира. — «Джаспер-твою-мать-Хейл. Мраморная икона скуки и вечного недовольства. Моя полная противоположность». Учитель кивнул классу с видом «я пережил три переворота и одно родительское собрание, вы меня не удивите» — и шагнул к доске, как маршал на поле битвы. — Так, дети, у нас тут пересадка. Хейл, садитесь к… новенькой. Мира, верно? Как ваша фамилия?.. Ну вот, к ней и садитесь. Отлично. «Прекрасно», — думает Мира. — «Подсадили ко мне амёбу. Бледную. Эмоционально подавленную. Вампирскую амёбу. Спасибо, вселенная. Благодарю, блять». Она даже не поворачивается к нему. Только сильнее вдавливает ручку в тетрадь — с такой яростью, что даже вампиру стало страшно. Джаспер садится рядом с ней аккуратно, стараясь не дышать. В прямом и переносном смысле. Словно рядом с ним — бомба замедленного действия. Он чувствует её, как будто его макнули в кислоту. Каждую эмоцию. И это он ещё глушит, отключается. Гнев. Отвращение. Злость. Обида. Смущение. «Смущение? Вот уж чего не ожидал. Прекрасно. Теперь я не просто сбит с толку — я на краю. Ещё шаг — и сорвусь. А потом, разумеется, погибну. Или сгорю. Или всё сразу. Как же мне плохо...». Желание сделать что-то хорошее — и одновременно сжечь всё к чёрту. Прямо классика жанра: либо герой, либо полный апокалипсис. Выбор в духе «возьми или оставь». Это как сидеть на раскалённой сковородке, набитой эмоциями, пытаясь при этом не сойти с ума и не устроить пожар. Очень, очень стараться. Чёрт, у меня в голове уже караоке из безумных мыслей, и я боюсь, что вот-вот запою, — с отчаянием подумал Джаспер, хватаясь за остатки самообладания, как за поручень в ураган. И в этот момент вселенная, видимо, решила добавить драматизма: «А теперь — добьём его»: — Мира Форрест, пожалуйста, к доске. Расскажите о себе классу. Новеньких должно быть видно и слышно. Класс замер. Кто-то захрустел чипсами. А у Джаспера началась мигрень третьего уровня — с привкусом апокалипсиса. Внутри девушки — ураган. Ага. Конечно. Ещё и как собачке — «голос!» на публику. А почему Беллу, извините, не вызывали? Потому что у неё взгляд лани и зрачки размера «прими мои страдания»? А я, значит, «выйди и отыграй цирковую драму»? Убить. Всех. Нахуй. Линейкой. Пластиковой. Со сколом. И как ни странно, такие мысли посетили не только Миру, но и... Джаспера. Он только что возненавидел Виктора Александровича за то, что из-за него эмоции Миры стали ещё ярче. Хотя, казалось, больше некуда. Мира встаёт с видом «если я сейчас кого-то укушу — не обижайтесь» и волочит себя к доске, будто за ней не просто класс, а расстрельная команда. Каждый шаг — как удар по нервам. — Я Мира Форрест, — бросает она, не глядя ни на кого. — Я здесь потому что… так надо. Всё. Тишина такая, что можно услышать, как у кого-то в рюкзаке булькает бутылка воды. Учитель моргает, как будто его слегка ударили указкой по мозгу. — А... ну… может, вы расскажете, откуда вы? Чем увлекаетесь? Мира поворачивает голову медленно. Очень медленно. Как будто подбирает, кого первым выкинуть в окно. — Увлекаюсь тем, чтобы меня не трогали. За партами — глухой смешок. Кто-то быстро кашлянул, чтобы скрыть его. У Джаспера дёрнулся уголок рта. Кажется, он попытался улыбнуться. Это выглядело так, будто каменная статуя решила поупражняться в сарказме. Мира скидывает на него короткий, ледяной взгляд и мысленно добавляет: А ты, бледный сосед, прекрати пытаться «почувствовать меня». Я знаю, что ты умеешь. И мне не нужно, чтобы кто-то в моей голове слушал, как я мысленно визжу. Кто-то закашлялся. Кто-то нервно хихикнул. Джаспер мысленно шепчет: «Не взрывайся, пожалуйста, просто не взрывайся.» Мира уже поворачивается к парте, но учитель сжимает губы. Его голос становится тягучим, как приторный кисель. — Знаете, юная леди, история — это уважение. К прошлому. К преподавателю. А не хамство с порога. Вы хоть что-нибудь знаете о предмете, который я преподаю? Мира закатывает глаза и тяжело выдыхает. «Божечки. Ну всё. Началось. Обиженный диктор активирован. Сейчас будет читать мне мораль — с глубиной философского камня и скоростью отцовской пощёчины.» Она не оборачивается, но плечи будто натянуты до предела. Внутри — ещё один взрыв. Фейерверк из злости, стыда, раздражения… и раздражения на то, что она вообще раздражается. А Джаспер... Он чувствует это, будто его засунули в её грудную клетку и заставили слушать оркестр панических атак. Он сидит и вместе с ней ненавидит учителя. — Отлично, — говорит тот, расправляя плечи. — Тогда скажите, кто командовал римскими легионами при захвате Галлии? Мира резко разворачивается. В голосе — лёд и насмешка. — Юлий Цезарь. От себя добавлю: не сработало бы без хрестоматийной харизмы и деспотического настроя. Класс замирает. Учитель — ошарашен, но цепляется за остатки педагогического достоинства. — А когда началась Тридцатилетняя война? — 1618 год. Формально — с Пражской дефенестрации. Нет, это не про окно. Хотя если ещё один человек задаст мне дебильный вопрос — я кого-нибудь точно выброшу. Кто-то хрюкает от смеха. Виктор Александрович багровеет, как переспелый помидор. А Джаспер поднимает взгляд — с тем самым интересом, который обычно предшествует катастрофам. — Хм… А знаете ли вы, кто такой Геродот? Мира стоит у доски, как на сцене: руки скрещены, плечи расправлены, одна нога чуть выдвинута вперёд — не для защиты, а для равновесия и эффекта. На лице — полуулыбка. Взгляд снисходительный, как у человека, дающего классу шанс её удивить. Пока — безуспешно. — Основатель исторической науки. Его, кстати, звали «отцом лжи» за любовь к красивым байкам. Я лично его понимаю. Вот бы ты знал, седой ты… деятель, что мне двадцать шесть, и я трижды защищала курсовые на эту тему. На трезвую и с похмельем. Но нет. Надо же «поставить на место грубую школьницу». А Джаспер… Он уже не понимает, что чувствует. Это… восхищение? Заинтересованность? Страх? Или просто адреналиновая волна от её эмоционального урагана? «Как она вообще живёт с таким внутри? Как не разваливается? И откуда столько знаний?» Он медленно поворачивается к ней. Осторожно, будто боится обжечься. А она с той же миной приговорённого к аплодисментам возвращается на место, демонстративно игнорируя каждый взгляд. — Если у вас ещё есть вопросы — давайте письменные. Я обожаю тесты. Особенно с подвохами. Они как люди. — В каком смысле? — с вызовом спрашивает учитель. Мира улыбается — губами. Ровно и вежливо. Но в глазах — пустота. Лёд. Безучастное: «давайте, попробуйте меня впечатлить». — Большинство делают вид, что всё просто. А на деле — хотят поймать тебя на мелочи. Секунда молчания. Учитель откашливается и, не глядя на неё, поворачивается к доске. Джаспер сидит в полном безмолвии. Он слышит, как в груди отдаются чужие эмоции. Не его. Её. Она — как громкоговоритель собственной души. И в этом было… что-то такое. Он не понимал. Но не мог отвлечься. Никогда в жизни он не чувствовал человека так остро. Я бы сдался, если бы у меня была душа послабее, — думает он. А она тем временем достаёт ручку и начинает писать что-то в тетрадь. Джаспер сидит, будто его душит невидимый ошейник. Словно ещё капля — и он умрёт в этой душной, глухой тишине. Его левая рука медленно сжимается в кулак. «Она — как будто состоит из чистых эмоций. Каждая искра в ней — как ток по моим нервам.»