Золото и Вор

      — Я обязательно тебя украду, — в первый раз обещание звучит ещё в портняжной лавке Ткачихи.       Цифер некультурно сидит на прилавке, раскрыв длинные ноги цветочными лепестками; золотое сияние недвижимых нитей Аглаи отражается на бледной, испещренной переплетающейся сеткой выпуклых шрамов, коже. Улицы перед часом врат тихи, только Аглая в это время открывает лавку, открывая миру изящество сотканных её руками нарядов. Но совсем скоро Охема наводнится людьми.       Аглая смеётся, и пушистое ухо Цифер дёргается, улавливая в переливах её голоса соблазнительный звон монет.       — Буду ждать, Цифера, — Аглая протягивает мизинец с ровной, изящной ногтевой пластиной, украшенный золотым лаком.       Цифер протягивает мизинец в ответ, не задумываясь.       Обещание скрепляется наивной, украденной у бродящих по рынкам пухлощёких детишек, клятвой. Хвост Цифер лениво извивается, свисая с прилавка, и золотая нить едва щекочет серый приглаженный мех, заставив её всем телом вздрогнуть.       Аглая ладонью прикрывает невинно-лукавую улыбку. Цифер отвечает шипением, яростно замотав хвостом. Цифер отворачивается, нелепо стараясь скрыть порозовевшие щёки от полубогини, глядящей на мир глазами Мнестии.       Когда вдалеке слышатся шаги первого вышедшего из дома человека, согнавшего нависший над Охемой сон, Цифер плавно и текуче слезает с прилавка, сразу исчезая между переулками.       Люди просыпаются, к началу часа врат уже заполняя утренние рынки — хитрющие торговцы чуть раньше открывают лавки. За суетой Цифер наблюдает с высоты плоских Охемских крыш. Что толку, останься она в портняжной лавке? Аглая втридорога продаёт свои творения, но каждая потраченная монета того стоила. Пришедшие опустошают свои хранилища, чтобы облачиться в одежды из-под руки Золотой Ткачихи.       Она выжидает, пригревшись под светом Мехагелиоса.       Священный город жителей одаривает щедро, а воров — ещё щедрее. В Долосе неудачливым ворам отрубали руки, но не за воровство вовсе. За то, что поймали. Если поймали, — считают долоские жители, — значит Загрей от тебя отвернулся, без милости титана в воровском полисе делать нечего. Вора руки кормят и язык. Цифер задумчиво потирает костлявые запястья, сама ведь только чудом ноги унесла, укрывшись под защитой подпирающего мир титана. Таких нищих бродяжек в Охеме на удивление много оказалось, затеряться было легко, на случай, если за ней следовал кто-то.       Цифер возвращается лишь к часу разлуки, с карманами, набитыми переливающимися драгоценными камнями, но все они блекнут перед главным охемским сокровищем. Она клянётся себе однажды украсть его, оставив всех с носом.       Аглая встречает её тёплым:       — Добро пожаловать домой.       От этого слова что-то приятно щиплет в носу. Цифер сильнее натягивает капюшон своего-когда-то-плаща, цепляясь за чёрную ткань заостренными бедно-прозрачными когтями. Едва ли получается даже на лоб натянуть. Аглая невесомо, кончиками пальцев, касается её плечей, упархивая в кухню, где звенит посуда.       Цифер всегда спешила вернуться — о, Загрей, Никадор и остальные, как их там — домой к часу разлуки.       Аглая ставит перед ней тарелку с мелко нарезанной, изящно выложенной пряной рыбой и садится напротив, закрывая собой оконный проём.       Цифер смотрит в тарелку, ведь Аглая затмевает собой свет Мехагелиоса.       Ужинали они всегда вместе. Всегда. Маленький, совершенно незначительный ежедневный ритуал, от которого что-то томительно-ноющее теснится в груди. Почти хочется вырвать из груди болезненно-сладко сжимающееся сердце.       — Приятного аппетита, Цифера, — Аглая аккуратно берёт в руки столовые приборы. В каждом её движении прослеживается высокое происхождение и манеры, впитанные с молоком матери. Поглощение пищи — целое искусство.       Цифер ест руками.       Раньше она предпочитала прятаться, по привычке хватая уже приготовленную еду на кухне, когда Аглая, закончив принимать пищу, удаляется. Потому что жалким маленьким врунишкам из трущоб не положено пятнать золотое великолепие возвышенных дам из высшего света Охемы. Потому что Цифер ела неаккуратно, хваталась за еду руками и почти не жевала, пачкая щёки.       Так продолжалось, пока та же Аглая не поймала её, пожурив.       — Тебе нет нужды есть в одиночестве, Цифера, — говорит она мягко, до сведённых зубов сладко.       А Цифер только потупилась, отводя взгляд в пол.       — Я просто не… — хочется огрызнуться ей, наговорить гадостей. Язык она прикусывает, исправляется: — Я всё испорчу.       — Нет, Цифера, — Аглая берёт её за руку. — Ты ничего не можешь испортить.       Тогда Цифер запомнила, насколько у Аглаи заботливые руки.       — Ты останешься завтра в лавке, — Аглая медленно подносит вилку к губам. Кусочек исчезает прямо меж розовых губ.       — Чтобы свернуться клубочком у тебя на коленях, пока ты шьёшь? — Цифер смеётся, укладывая локти на стол. — Плохая идея, ткачиха. Я буду только мешаться.       Аглая не хмурится, и всё же тени на белых стенах дома становятся гуще, длиннее.       — Не говори так.       Цифер пожимает плечами.       — Всего лишь правда.       Аглая вздыхает, откладывая столовые приборы. Красивое лицо её искажается чем-то малознакомым, чего Цифер у неё никогда не замечала, и сердце тяжко падает в желудок.       — Пожалуйста, Цифера.       Разве же Цифер может ей отказать?       Поэтому на следующий день она остаётся, успев заметить, как Аглая крутит один маленький, непримечательный цветок, растущий за пределами Охемы. Совсем простой, чтобы Аглая даже обратила внимание на такой подарок, но…       — У тебя появился поклонник? — Цифер обнимает её за плечи, ногами забравшись на низкий стол.       — Вполне возможно… — Аглая прячет лукавую улыбку за тускло-серыми лепестками.       Нос Цифер случайно касается золотистых вьющихся локонов. Она позволяет себе одно жалкое мгновение, пока тонет в сладком, искрящемся мёде, прежде чем отстраниться, сделав вид, что так и надо. Ничего необычного не произошло.       Скучный и жалкий цветок — сорняк скорее, растущий у обочин пыльных дорог — остаётся в вазе, на столе, на самом виду, до рези в глазах выбиваясь из богато отделанного интерьера дома Аглаи. Ткачиха шьёт свои роскошные наряды, прерываясь изредко, словно хочет полюбоваться робким подарком неизвестного поклонника. Цифер уложила голову к ней на колени, из-под полуприкрытых век наблюдая за скользящей сквозь белые ткани ниткой. Материалы, стоящие больше золотой крови в её венах.       Прикоснуться к ним она даже не пытается.       Когда-то ведь пыталась.       Аглая, милостивая, добрая Аглая, так нежно гладящая её по голове ладонью, разрешала прикасаться ко всем видам тканей, ниток, иголок в своём доме, как будто это всё стоит сущие гроши. Как будто Цифер не пятнает всё, чего касается.       Попытка всего одна была: Цифер сидит, скрестив ноги, на полу, нелепо высунув язык, игла под пальцами гнётся, с исколотых пальцев сочится искристая кровь, размазываясь по белому хлопку. Всё криво, косо, ужасно; под рёбрами змеится леденящий стыд. Тогда хотелось сбежать, затеряться среди чёрного течения, постепенно накатывающего на мирные — и не очень — полисы.       Пытаться Цифер больше не стала.       Не дано ей ничего, кроме быстрых ног, ловких рук и лживого языка.       Лавка в этот день закрыта — Аглая шьёт до тех пор, пока не смолкнет сонм голосов за окном. Цифер дремлет, пригревшись на её коленях; сквозь сон она ощущает едва ощутимое поглаживание по волосам.       Спят они вместе. Аглая почти неподвижно замирает на весь час занавеса, продремав много часов в клисмосе. Капюшон Цифер спущен на плечи, открывая жёсткие, постыдно тонкие пепельно-серые волосы.       Аглая почти даже расслаблена, окунувшись в поддерживающие её нити романтики. Прекрасное лицо расписано умиротворением, какое не увидеть на городских рынках и в богатых палатах Рассветной вершины.       Цифер сглатывает.       Само воплощение Романтики предстало ей.       Цифер тянется, привлеченная божественным светом, но отступает, возвращая тёмный капюшон на место; позорные волосы, не достойные сего дома, скрываются, оставляя только жалкие пряди снаружи. Она поднимается тихо, не слышно, всю жизнь учась сему у бродящих по Амфореусу теней.       Аглая приподнимает пушистые ресницы.       — Доброго часа ясности, Цифера.       — Ага, — Цифер кивает сухо, смаргивая выступившие слёзы. Горло что-то сдавливает.       Безграничное травянистое море плещется в слепых глазах Аглаи, а по краям светло-зелёной радужки размазываются капли сияния Мехагелиоса. Нити касаются ног Цифер, почти как бродячие кошки, прикормленные сердобольными людьми.       Рёбра разломаться готовы. Цифер задерживает дыхание.       Аглая — златиус, ставшая на путь Преследующих Пламя.       Цифер росла рядом со златиусами, творящими историю и весь мир, под протекцией богоубийцы, но на неё никогда не давили. Аглая позволяла делать ей выводы самой, расти, как пшеничным колосам в полях. Она не думала — не хотела — о том, какая судьба у крови в её венах. Раньше не думала.       Ведь она должна стать лучше, чем есть сейчас.       Воровкой, которой равных нет.       Цифер отворачивается.       И сам Загрей проиграет в искусстве коварства.

***

      Цифер сбегала из Долоса маленькой, бедной ткачихой, которой никогда не давалось шитьё, а возвращается уже взрослой женщиной, которую здесь никто не ждёт. Воровской полис встречает её неприветливыми людьми: искалеченными нищими неудачниками и обворованными мирными гражданами, косо глядящими на всех проходящих мимо. Никому не доверяй, слушай да не прислушивайся.       Чтобы собрать триста разбойников, способных обмануть самого титана коварства, уходит много времени. С каждым из преступников Цифер встречается лично: кому сулит безбедную жизнь в старости, кому безжалостно лжёт, а кого от смертной казни спасает. Об этом походе за ядром пламени не сложат легенд. Аглая обещает: «я буду помнить». И этого Цифер достаточно.       Привлечённый неудачливыми ворами — все триста пойман были — Загрей является лично, чтобы посмеяться своим последователям в лицо. Золотые нити Аглаи ловят его — самому жалкому и ничтожному титану, известному человечеству, не вырваться, не сбежать.              Из вихря сотворения Цифер возвращается с улыбкой на устах и блеском сущности титана в голубых глазах. Её волосы всё такая же присыпанная пеплом солома, а кожа испещрена давнишними шрамами. В груди горит ядро пламени. Руки она разводит в стороны, как главный жрец Кефала во время громких образений к народу.       Встречают её Аглая, тепло сжавшая её в объятиях, словно Цифер могла не вернуться с испытания титана, и Трибиос в одном теле. Хором говорят:       — С возвращением.       Но шёпот Аглаи опаляет чувствительную шёрстку уха Цифер.       — Мы рады твоему возвращению, — Трибби прикладывает пухлые ладошки к щекам.       Цифер прячется в плече у Аглаи, ответно обняв её.       Момент сей похож на нерешительное обхаживание дорогой глазу вещи, когда прикасаешься к самому краешку чужого кошелька, доверху забитого деньгами. Цифер почти чувствует ребристые края вожделенной монеты.       Сердце бьётся в ритме надежды — быстро, изредка пропуская удары и заводясь вновь.       Дева Янусополиса даёт им столь необходимые мгновения, наполненные только тихим, горячим дыханием. За спиной у Цифер горят пять созвездий титанов, всего наполовину — так ужасающе мало. В день сей они стали на один шаг ближе к завершению пути преследующих пламя. Цифер надеждой горела.       — Хочешь послушать пророчество?       — Не очень, — Цифер трётся носом о плечо Аглаи.       Пахнет сладким мёдом и цветочным вином.       Трибби упирается руки в боки, мило нахмурив бровки, и тут же сменившись улыбкой:       — Это вроде как традиция.       Цифер усмехается.       — Тогда вроде как говори.       Аглая прижимается теснее.       Атмосфера счастья, озарившая вихрь сотворения новым ядром пламени, вмиг истлевает догоревшим факелом от простого:       — Твоё сердце будет снедать алчность, жалкая монетка приведёт тебя к погибели.       Цифер сдавливает Аглаю в своей хватке, почти проникая окрашенными жидким золотом когтями в бледную, идеально чистую кожу, громко выдыхая. Во рту пересохло, от надежды остаются крохи.       — Очень мило, — Цифер хихикает. Звучит жалко.       Вы иссохнете на пути служения пророчеству.       — Не тревожься, — утешает её Трибби. — Нас ждёт эра воскрешающей земли.       Цифер глядит на Аглаю.       Её губы раздвигаются.       — Я тебя обязательно украду.       Ни шёпота не слышно.       Губы Аглаи слаще персика; Цифер неестественно жёстко распрямляет спину, когда её целуют, замирает попавшей в ловушку охотников дичью. Поцелуями Аглая скользит к её налившимся румнцем щекам.       Цифер кажется, что она где-то не здесь. Голова пуста, как в первый от рождения день. В её руках мягкая, живая Аглая, целиком и полностью состоящая из золота, полубогиня романтики, окунувшаяся в мутные воды коварства.       Трибби вежливо отворачивается.       Очевидную мысль никак не уложить.       Цифер пугливо стучит каблуками подаренных Аглаей сапогов, словно хочет сбежать; тёмный зрачок расширяется, почти полностью заполняя собой радужку.       Аглая прислоняется своим лбом к её.       — Никогда не отчаивайся, Цифера. Путь нас ждёт тяжёлый.       Простое «нас» пробуждает в желудке стаю бабочек, щекочащих скользкий стенки своими пушистыми, чёрными лапками.       Аглая переплетает их пальцы.       — Я буду рядом на каждом шагу, — и оставляет поцелуй на тыльной стороне её ладони. — Тогда, может быть, перед концом…       «Я буду ждать тебя».