Джейн Доу

      Платок ожёг ей руки.       Как если бы она схватила не тряпку, а издыхающего электрического ската, слабого уже и оттого не способного ударить по-настоящему.       Она выронила его, едва не потеряв равновесие, и тёплая послештормовая волна немедля заползла ей в кроссовки, обглодала левую брючину по самую голень.       Она подумала мельком: мокрая одежда может помешать восхождению.       А ещё - привлечёт ненужное внимание, став источником навязчивого клёкота или насмешек.       Но сейчас ей важен был платок.       Океан с тягучей медлительностью забирал его себе, тянул под косым углом туда, где мелководье сменялось первородной зелёной темнотою.       Она нагнулась вперёд, подтаскивая платок к себе.       Он не кусался больше, висел в её руках тяжёлой шёлковой тряпкою, тёмно-багровой, будто застывшая венозная кровь.       Ей показалось: это красиво.       Она знала откуда-то: платок бесценен.       Шторм обглодал его, снял клыками лейблы и логотипы, стёр изящные чёрные вензеля - в одной из двух переплётенных букв ещё угадывалась "К" - и почти смыл с него энергию прежнего владельца.       Нет - владелицы.       Она видела ясно: ещё сутки назад этот платок принадлежал женщине.       Женщине очень могущестенной, но очень-очень старой, живущей под солнцем столько, сколько никогда не прожить простому человеку.       Потому что в ревматических жилах её текла божественная кровь.       Она поняла теперь, почему платок попытался укусить её.       Гадкая белая старуха была потомком одного из тех богов, что некогда принёс на эти земли смерть.       Она сжала кулаки.       Так сильно, что ногти врезались в красновато-смуглую кожу её ладоней, в косые едва заметные шрамы от уколов обработанной швейной иглою или шариковой ручкой.       Богине требовалась жертвенная кровь всегда, каждый день и каждую ночь, по часам и минутам.       В том числе - от избранной топильцин.       Особенно - от избранной топильцин.       Кроссовки её начали отсыревать, и она медленно побрела к берегу, всё ещё сжимая платок.       Он по-прежнему фонил королевой Туманных Земель.       Шторм не убил старуху.       Впрочем, об обратном немедленно написали бы в Сети.       Только лишь сорвал с её шеи платок.       Выдернул его из скрюченных старческих рук, закружил, завертел, ударил сперва о палубу, потом же - бросил прямо в волны, похожие на раскрытую змеиную пасть.       После - принёс сюда.       Она чувствовала: этим утром старуха всё ещё тоскует по платку, дорогому ей не шёлком и не лейблами, но дружбою к человеку, что подарил его.       Она вдруг задумалась.       Она, конечно, знала о разных чувствах, о дружбе, о привязанности, о любви, она умела описать их словами, отделяя друг от друга, как мышцы от кости на карандашном наброске человека.       Умела, наверное, даже изобразить: дурно пока, плохо, через силу, как оживший мертвец изобразил бы живого, а слепой - зрячего.       Она решила: она будет стараться лучше.       Она подумала: до Жатвы ещё есть время.       До Жатвы ещё два года, восемь месяцев, одна неделя, четыре дня, десять часов и пятнадцать минут.       Уже четырнадцать.       Она отжала найденный платок, и палящее солнце тотчас же высушило его.       Сейчас он ещё больше напоминал ей ещё не пролитую жертвенную кровь.       Джунгли дохнули на неё многоликими зелёными тенями.       Океан бросил ей под ноги гальку.       В переплетении сотен лучей, сошедшихся над высокой ступенчатой пирамидою, ей на краткий миг почудилась огромная крылатая тень.       Повязав платок вокруг талии, она зашагала к лагерю.