Джейн Доу

      Когда она подошла к кемпингу, её окликнули.       — Джейн!       Она выучила уже, как должно человеку вести себя в таких случаях, и потому повернулась на голос.       Потянула углы рта вверх.       Подняла ладонь и помотала ею из стороны в сторону, изображая приветствие.       После же — села к костру на поваленное дерево, меж потеснившимися юношей и девушкой.       В начале похода они тоже вроде бы назвали ей свои имена, но они исчезли из её памяти, провалились в неё без следа, как слабый крик — в глубину древних жертвенных колодецев.       Люди весело переговаривались.       Они приехали со всех концов света.       День уже вступал понемногу в свои права, а потому кожа их, молодая и старая, белая, жёлтая или угольно-чёрная, блестела от пота.       Людям не было до того никакого дела.       Они развлекались.       Кто-то готовил себе на огне суп чили с хрустящей кукурузной лепёшкою, кто-то — вгрызался уже зубами в горячие ломти тыквы-сквоша.       Кто-то, сверяясь с памяткой, сетовал, что сквош для большей аутентичности надо бы есть сырым.       Ему со смехом отвечали что-то про ограниченные запасы туалетной бумаги.       Передавали по кругу пластиковый термос с соком перебродившей агавы, а отпивая — с непременностью роняли несколько капель на землю, чтобы почтить богиню этих мест, испрашивая у неё благословления на посещение своего храма.       Она вновь потянула углы рта вверх.       Гнев, ярость, презрение тоже считались чувствами и эмоциями, и они были понятны ей сильнее прочих, даже слишком.       Потому их приходилось прятать.       Люди, обратившие кости этой земли в аттракцион, а вечность — пустой рекламою, не знали: Кетцалькоатль, Великая Пернатая Змея, признавала только одно подношение.       Объедки и опивки скорее оскорбляли её, равно как и цветы, сорванные нечестивцами тут же и брошенные умирать у изножья пирамиды.       Она не видела смысла переубеждать их.       Пустить им кровь — не могла тоже.       Сейчас не время.       Ещё не время.       Впрочем, люди были правы в одном: всякий приём пищи должен сопровождаться малым приношением.       Она опустила левую руку и незаметно сжала её, впиваясь ногтем в ладонь.       Она проколола кожу.       Боль укусила её.       Она пошевелила пальцем, чуть расширяя рану.       Запахло кровью.       Ещё восемь веков назад густой железистый запах этот был единым целым с воздухом этого материка, пропитывал собою джунгли и каньоны, стекал горячей волною с вершин жертвенных пирамид, пеленою устилал всё побережье и густым маревом стоял над колодцами.       Она не жила в те времена: её возраст исчислялся лишь восемнадцатью годами.       Она не дышала тем воздухом, не омывала своего тела водами того океана и не ходила по геометрически правильным улицам империи, осквернённое тело которой обратилось сперва полусотней государств бледнокожих завоевателей, после же — конфедерацией Штатов, объявивших себя свободными.       Она не была там — но всё же помнила.       Видела. Знала. Чувствовала.       Она родилась с этим знанием, и знание выжгло её.       Топильцин, что обучали её, говорили: это защитный механизм.       Они говорили: другие, подобные ей, что рождались каждые две сотни лет, аккурат перед очередной Жатвою, порою лишались рассудка от этого знания.       Они не могли вынести боли целого народа, что обрушивалась на ещё младенческий их разум, подобно песчаной буре или водам горячего океана, и обращали её бессмысленной жестокостью.       Наверное, потому предыдущие Жатвы, ведомые ими, заканчивались, едва начавшись.       Она такой ошибки не допустит.       Она чуть пошевелила рукою.       Капля крови её не была океаном.       Запах её был слишком слаб.       Он потонул в других запахах.       Он… мог бы остаться незамеченным, но бледнокожая девушка, сидящая рядом, почувствовала его.       Дёрнула ноздрями, оборачиваясь.       Покосилась на её руку и чуть нахмурилась, размышляя, что сказать или нужно ли вообще это делать.       Она решила избавить её разум от тяжкого раздумья.       — Просто старая царапина, — ответила она, незаботно пожав плечами. — Просто задумалась. Это место… восхищает, верно?       Девушку это объяснение устроило.       — Да, это так, — согласилась она, поднимая взгляд к вершине пирамиды, высящейся над джунглями.       Девушка, конечно, не видела ни призрачной крылатой тени, ни могучего змеиного тела, что оплетало изъеденные временем квадратные ступени, ни теней поменьше, что роились вокруг.       — Знаешь, Джейн, это странное чувство, — продолжила девушка раздумчиво. — Сидеть на осколках целой цивилизации, вот прямо так, в кроссовках и с парой сэндвичей в кармане. Завораживает, вышибает дух, как будто на краткий миг слабое сознание твоё соединилось с вечностью.       Кажется, сок перебродившей агавы ударил ей в голову.       — Игра была ещё хорошая про космос. Про человеческую девушку и инопланетянку. Как она там называлась, помнишь?       Она не помнила.       До пяти лет она жила в резервации, где не было ни игр, ни приставок, ни даже электричества.       Потом же… ей стало не до этого.       Однако она не стала спорить с девушкой.       — Может, и была.       Она вновь пожала плечами.       Океан наполз на берег.       Снял зубами слой гальки, с неспешностью потащил за собою, насыщаясь.       — Да и сэндвичи — доброе дело.       Она и правда ощутила голод.       Она потянулась к своему рюкзаку, ещё с рассвета брошенному тут же, и вытащила пластиковую коробку для перекусов.       К коробке прицепился свёрнутый треугольник бумаги.       Он упал к её ногам, и она подняла его, раскрывая.       «Вечером будет праздник у моря. Пойдёшь со мною?»       Подписи не было.       Впрочем, ей, умевшей читать незримый энергетический след, подпись была и не нужна.