Белое золото

      Николай Николаевич выходит с последнего в году, да и в столетии, совещания, кивая встречным офицерам и отмахиваясь от просьб секретаря подписать очередной пакет документов. В следующем году! В следующем веке! Бумаг никогда не становится меньше, они умеют лишь расти.       — Не стану я ничего подписывать, Тимофей Семёныч! У меня семейный ужин, мне хватает забот и без ваших деклараций на поставку дубинок! Я же уже отказал вводить их в обиход, почему они ещё здесь? Всё!       Он уже спускается по мраморным ступеням к дверям Министерства, когда к нему обращаются:       — Прошу прощения, Ваше сиятельство!       — Я же уже сказал, нет! — граф оборачивается к секретарю с праведным гневом, но это оказывается не он.       — Позвольте представиться, Бейльштейн, Фёдор Фёдорович, профессор химии, — говорит человек среднего роста, мужчина в сером пальто и золочёном монокле, грозно посверкивающем с левого глаза.       — Граф Николай Николаевич Вяземский, — недовольно цедит он, с досадной бросая взгляд на маняще открывшиеся двери. — Чем обязан Вашему визиту?       — Если моё присутствие Вас не смутит, я думаю, что мы могли бы покинуть это здание. Ситуация интересная, и я считаю, что такое мы можем обговорить только сугубо лично.       — Пока не объяснитесь, Вы мне не интересны, профессор, я очень спешу, — граф хочет было откланяться и отправиться к уже подогнанной карете, но мужчина деловито кашляет и одной фразой заставляет его остановиться.       — Вы ведь не знаете, что Ваша дочь Алиса зачислена на Высшие женские курсы?       — Так, профессор, — Вяземский оборачивается и нахмуренный взгляд его не представляет из себя ничего хорошего. — Пройдёмте-ка вместе. Надоела эта духота.       — Прохор, это со мной! — бросает он кучеру уже на улице. — В «Медведя»!       Золочёные люстры «Медведя» подрагивают в такт гулу голосов и звону хрусталя. Всё здесь — от тяжёлых бархатных портьер до чучела медведя с серебряным подносом в лапах — кричит о роскоши.       Граф входит, высвобождая на ходу мундир из объятий шубы, будто и не замечая, как согнувшиеся в поклоне официанты ловят каждый его жест. Он знает этот зал лучше собственной гостиной: вот тот угол, где подавали устриц с шампанским, когда праздновали его повышение до генерал-майора, а там, за колонной, он как-то проиграл в карты племенного арабского жеребца — но то дела бурной и ретивой молодости.       Бернштейн следует за ним, ему кажется, что уверенной походкой. Но постоянные оглядки выдают в нём человека, не столь часто посещающего подобные места. Он чувствует изучающий взгляд официанта, ненавязчивый, но оценивающий, и оттого неприятный. Трость с серебряным набалдашником на фоне старенького пальто вдруг кажется ему жалкой попыткой приобщиться к высшим кругам, и он с неудовольствием прижимает её к боку.       — Николай Николаич! — расплывается в улыбке пышноусый хозяин «Медведя», — давненько я тебя не видел! Чего изволите, поужинать или поразвлечься? Сегодня выступает отменная фигура, душа всех праздников, Жаклин!       — Нет-нет-нет, Михайло Андреич, не сегодня, — граф вплывает в распахнутые объятия владельца заведения, охотно раскрывая руки для ответных. — Сегодня у меня другого рода встреча. Нам бы столик, да такой, чтоб можно было поговорить с глазу на глаз, ты понимаешь меня.       — Ооо, конечно, конечно! Прошу Вас, за мной, — и хозяин бодро засеменил по паркету на выход из зала.       В другом зале, окружённый зарослями растений, среди зелёного острова нашёлся небольшой стол.       — Прошу-с, судари, — откланялся Михаил Иванович, удаляясь, — когда отправить официанта?       — Пускай идёт, у нас разговор на трепещущие темы.       — Будет исполнено, — сказав это, хозяин «Медведя» исчез в кустах, скрывая вход в эту зону и оставляя их наедине.       — Итак, господин Бейльштейн, — наклонился ближе к столу граф, — что же вы хотели сообщить о моей дочери?       — Скажите, пожалуйста, Николай Николаевич, насколько доверительные отношения у Вас с дочерью?       — Какое отношение это имеет к вопросу? — хмурится граф. — Алиса полностью мне доверяет.       — А она говорила Вам о том, что хочет учиться на бестужевских курсах?       — Ну естественно, мы обсуждали эту тему, и я не понимаю, каким образом это касается Вас, в конце концов, это личное дело моей дочери и меня.       — Тогда почему же Вы не пришли вместе с ней на вступительный экзамен?       — Потому что мы договорились, что отправимся с ней на эти ваши курсы не раньше следующего года, как того и требует программа!       — Вынужден Вас огорчить или же удивить, как сказать, — растягивает бледные губы в усмешке Бейльштейн. — Наши курсы начинаются в феврале, не как прочие. И Алиса Николаевна успешно прошла вступительные испытания, разрешение от её мужа мы получили.       — Мужа?.. — граф только начинает надуваться, как дирижабль, но берёт себя в руки и медленно выдыхает.       Ему нельзя опорочить честь Вяземских. С Алисой он успеет разобраться дома. Здесь же он защищает и её интересы.       — Ах, да, мужа… Но ведь так не запрещено? Мой зять позволяет Алисе… некоторые вольности. Он несколько мягче, чем я, но на то я и отец.       — Как странно, я не слышал, что вы отдали дочь замуж, — прищуривает глаза профессор. — Я думал, о таком написали бы во всех газетах. И как же давно?       — Полгода, чуть больше, — рычит Вяземский.       «Ну шельма, был бы пацан, так порол бы его ежедневно,» — даром, что граф вне себя, сейчас надо удержаться от резких движений и неосторожных фраз. На кону стоит очень многое. «Хоть бы Алиса не натворила там глупостей!»       — Вы знаете, меня не столько удивило присутствие мужа, — складывает пальцы в замок Фёдор Фёдорович, — сколько то, что оба они не носят колец, Николай Николаевич. Странное поведение, Ваше сиятельство, не находите?       — За свою дочь готов ручаться, Алиса не любит украшения на руках, предпочитает на шее, на цепочке. Вероятно, и зятю привила эту манеру, — посмеивается граф.       На самом деле у него в голове лишь одна мысль — он отправит на каторгу того фигляра, что посмел согласиться на эту авантюру. Без выяснения причины, без попыток объясниться, без долгих слов и, тем более, церемоний.       Подошёл официант, бойкий малый с рыжим вихром на затылке. Раздал меню, порекомендовал осётра и пудинг на десерт, вежливо откланялся и сообщил, что с позволения гостей придёт попозже, когда они будут готовы сделать заказ.       Профессор Бейльштейн проводил его задумчивым взглядом.       — Знаете, Николай Николаевич, я ведь не посмел бы беспокоить Вас по глупому поводу. Видите ли, — уперевшись в столешницу, пододвигается он ближе. — Но, признаться честно, я был сбит с толку, когда встретил Вашу дочь с зятем на Рождественских гуляниях! Я, грешным делом, подумал, что это какой-то сговор, а картина на экзамене — лишь сценка… Разве людям Вашего уровня подобает…       — Ну, знаете ли, — Вяземский с грохотом отодвинул стул и встал, возвышаясь над профессором разъярённым цунами. — Что мои дети делали на гуляниях — дело сугубо рода Вяземских! Со своей семьёй я разберусь без чужой помощи! А если Вы что-то там подумали или Вам показалось, то советую обратиться к врачу! Разговор окончен.       Граф покидает «Медведя», а в душе у него штормовое море, где волны одна за другой стремятся перевернуть корабль, закрутить его в своём смертельном танце и утянуть на дно.