Переплетение (Intertwine)

Простая, почти деревенская обжитость дома Беорна стала для Бильбо неожиданным, но таким желанным утешением после долгих недель в пути, куда более утешительным, чем пышная роскошь Ривенделла. В каком-то смысле она напоминала ему его собственную нору — пусть и грубее, пусть и размером под стать исполину, а не такому крохотному существу, как он. В ней чувствовались забота, тепло и несовершенство. Это был дом, созданный руками, что любили, но не стремились к идеалу. Мёд Беорна приятно грел в животе, пока Бильбо молча оглядывал своих спутников за трапезой. Усталые, но довольные, они доедали ужин, и огонь, потрескивая, отбрасывал свет и дым под высокие балки. Кили, облокотившись на Фили, вполголоса напевал детскую песенку — что-то про кролика и золотую чашу. Фили смеялся, но в его взгляде была тень грусти, и Бильбо подумал, а не вспоминает ли он сейчас Синие горы, единственный дом, что он знал с рождения? Торин двигался по краю зала, оставаясь в полутьме. Его походка была неровной, тяжёлой — совсем не такой, как раньше. Похоже, он решил, что теперь за ним никто не следит, и больше не нужно прятать усталость и боль. Но Бильбо всегда смотрел, хотел он того или нет. В какой-то момент, сам того не замечая, он начал искать взглядом Торина в любой обстановке, будто по привычке искать солнце в небе, чтобы понять, который час. Сейчас, наблюдая, как Торин вполголоса разговаривает с хозяином дома, Бильбо видел, как усталость висела на нём тяжёлым грузом. Один его взгляд, неторопливо скользнувший по залу, говорил о том, что он измотан сильнее всех остальных. Даже в свете огня глаза его были тусклыми, лицо было уставшим и запачканным, а волосы — спутанными и растрёпанными. Это был уже не тот гном, что когда-то постучал в дверь его хоббичьей норы, глядя свысока с королевским хладом. Беорн ответил ему негромким гортанным ворчанием и кивнул куда-то в глубину дома. Торин кивнул в ответ и двинулся прочь, по пути на мгновение остановившись, чтобы положить ладонь на плечо Двалину. Тот в ответ крепко сжал его руку, и в этом жесте Бильбо узнал молчаливое боевое братство. Торин едва заметно поморщился и покачнулся, но, собравшись, пошёл дальше. Казалось, никто, кроме Бильбо, этого не заметил. Бильбо уже почти поднялся, сам того не осознав, когда Торин метнул в его сторону острый и неожиданный взгляд, как стрела. Он застыл, словно пойманный на месте, замер между сидением и стоянием, пылая от неловкости и смущения, но Торин, не задержавшись, медленно удалился в глубины дома, оставив Бильбо наедине с собой. Остальные были увлечены разговорами, и рядом не оказалось никого, с кем можно было бы поделиться мыслями. Бильбо медленно опустился обратно, сделал глоток мёда и рассеянно доедал крошки со своей тарелки, мечтая о тёплом малиновом пироге и мисочке густых сливок. И снова думал о Торине, как тот ушёл, словно побитый пёс, чтобы зализать раны наедине, лишь бы никто не увидел его слабость. С пугающей ясностью Бильбо вспомнилось, как Торин безвольно свисал в когтях огромных орлов, когда их несли сквозь воздух, а его длинные волосы развевались и путались на ветру. Он до сих пор ощущал то неожиданное, крепкое объятие, которым Торин наградил его потом, на вершине Каррока. Его сильные руки обвили Бильбо, растрёпанные пряди упали на щёки, зацепились за губы, и всё вокруг наполнилось запахом битвы... и Торина. Жар снова прильнул к лицу Бильбо, и он уставился в дно своей деревянной кружки. В Шире всё было куда проще. Так легко было держаться в стороне, следовать привычному распорядку, годы текли неторопливо, и со временем Бильбо забыл, каково это — бежать вниз по склону, запачканным в грязи, с огоньками светлячков за спиной. Если бы не Гэндальф, он так и остался бы тихим, уединённым хоббитом, будто колёсико, катящееся по одной и той же дорожке, пока мысль о повороте не становится невозможной. За всю свою жизнь Бильбо не испытывал такого наплыва чувств, и теперь он боялся, что, вопреки всем ожиданиям, вовсе не ненавидит это и не тоскует по уюту и тишине дома, совсем наоборот. Это ноющее чувство в груди означало, скорее всего, только одно: он будет жаждать этого волнения — Торина — всегда. Его старая жизнь до прихода гномов теперь казалась туманным, затертым по краям, будто накрытым марлей сном. Он поднялся на ноги, даже не осознав, что делает. Сам не знал, собирается ли идти за Торином или, наоборот, сбежать подальше, но уж если встал, то отступать некуда. Развернувшись от стола, он столкнулся с Оином и заморгал, словно сова. Оин сунул ему в руку маленькую синюю баночку. Бильбо с недоумением уставился на неё. — Масло, — сказал лекарь, многозначительно глядя на него. — Масло? — переспросил Бильбо, приподняв брови. — Для Торина, — пояснил Оин. — Для... О. О! Ах, ну, знаете, я не уверен, что... ээ... то есть... — Бильбо замахал свободной рукой, выдав короткое хмыканье и так и не закончив предложение, окончательно запутавшись в словах. Кажется, Оин развеселился, хотя под бородой это было не так-то просто различить. — Для волос. Его любимое. Торин пошёл мыться, а масло для волос забыл. Бильбо снова посмотрел на баночку, избегая весёлого взгляда лекаря. — Ах! Масло для волос. Конечно. Я... прослежу, чтобы он его получил. Прямо сейчас и прослежу. Он отдал нечто вроде неуклюжего салюта баночкой, стараясь не замечать, как Оин прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, и поспешно отправился выполнять своё важное задание. Благослови его Эру за то, что дал ему правдивый повод найти Торина. А потом он вспомнил: Торин ведь... купается. Бильбо резко остановился в коридоре, сделал три шага назад, вернулся к остальным и тут же снова повернулся и зашагал вперёд, пытаясь не ругать себя за то, что выглядит как глупец. Он ведь просто передаст королю его масло и пожелает спокойной ночи. Он не был до конца уверен, куда именно ушёл Торин, но всё стало очевидно, когда он уловил плеск воды и увидел полоску света, пробивавшегося из-под двери. Прежде чем успел струсить, Бильбо тихонько постучал. — Кто там? — раздался голос изнутри. — Это я, Бильбо Бэггинс, — ответил он вежливо, как полагается хоббиту. Молчание затянулось дольше, чем ожидал Бильбо, и лишь затем прозвучал ответ: — Входите тогда, мастер Взломщик. Он приоткрыл дверь и оказался в скромной комнате с кроватью для великана в углу — ее обрамляли толстые дубовые столбы, а само ложе было завалено мехами, — и огромным умывальным тазом, в котором вполне мог бы уместиться человек. Торин стоял рядом, одетый лишь в длинную рубаху до колен, что прилипала к влажной коже. В руках он держал полотенце, а с концов его волос капала вода, роняя мягкие капли на деревянный пол. Бильбо замер с пересохшим горлом, напрочь забыв, зачем пришёл. Глаза Торина были усталыми, полуприкрытыми, но в них теплилась настороженность. Через мгновение он спросил: — Вам что-то нужно? — О! — Бильбо вздрогнул, очнулся и поспешно вскинул руку с баночкой. — Оин сказал, что ты... ну, что тебе нужно вот это. Для волос. Лицо Торина дрогнуло каким-то сложным, мимолётным выражением, которое Бильбо не успел разгадать. Прежде чем он смог спросить, Торин протянул руку, и Бильбо шагнул вперёд, чтобы вручить баночку. Их пальцы крепко, явно не случайно коснулись друг друга, и по телу хоббита пробежала волна дрожи. — Благодарю, мастер Взломщик, — произнёс Торин низким, мягким голосом, от которого у этого самого Взломщика защекотало в ушах. — Можно просто Бильбо, — поспешно сказал он. — То есть, друзья зовут меня Бильбо. А я бы хотел думать, что мы... друзья. — Да, мы друзья, — кивнул Торин, глядя на баночку масла с вниманием, которого она явно не заслуживала. — Ты спас мне жизнь, а я — тебе. По меньшей мере, мы друзья. Бильбо в ответ мягко улыбнулся и кивнул. — Хорошо. Это радует. Уголки губ Торина тоже приподнялись — то была редкая, но до невозможности прекрасная для Бильбо улыбка. Он подошёл к неотёсанному табурету у очага, вынул из кожаного чехла гребень и начал собирать волосы в одну руку. — Ну что ж, моё поручение исполнено, ты теперь при полном, эм, снаряжении для твоего... ухода, — Бильбо чуть поморщился от собственного косноязычия и неуверенно попятился к двери. — Пожалуй, пойду искать свой спальный мешок. Я видел кучу сена возле одной из коз, выглядело вполне сносно. Торин резко напрягся. — Можешь принять ванну, если хочешь, вода ещё тёплая, — сказал он чуть громче, чем следовало бы в такой тесной комнате. Бильбо был безмерно рад, что Торин не взглянул на него в этот момент, потому что был свято уверен, что выглядел он как вытащенная из воды форель на крючке, которая с вытаращенными глазами хватала ртом воздух. — Я... да, пожалуй, стоит. Кто знает, когда ещё выпадет такая возможность, да? Напряжение в плечах Торина немного спало, и он издал одобрительный звук, сосредоточившись на своих волосах и гребне в руке. Бильбо скинул одежду так быстро, как только мог, и нырнул в воду. Она была едва тёплой, но для его измученных мышц это всё равно было блаженство, так что он застонал с облегчением, откинув голову на край таза. Торин бросил на него короткий взгляд, тут же вернувшись к расчёсыванию, но Бильбо чувствовал, что внимание гнома отнюдь не ушло. Он ощущал его взгляд боковым зрением так же, как сам всегда замечал Торина, даже если не смотрел на него прямо. Король подгорного народа теперь выглядел куда лучше, чем за ужином, и это принесло Бильбо искреннее облегчение. В его движениях оставалась осторожность — он, похоже, всё ещё берег руку, державшую меч, — но в целом Торин казался скорее умиротворённым, чем измотанным, и скорее задумчивым, чем одиноким. Бильбо осмелился надеяться, что его присутствие хоть немного к этому причастно. Минуты текли в молчании, полном негласного согласия и тишины. Из глубины дома донёсся смех Кили — звонкий, отскакивающий от стен, он добрался до них, словно мягкая музыка. Бильбо нашёл мыло и принялся мыться, окуная голову, чтобы смыть с растрёпанных волос остатки пота, дыма и крови. Вода в тазу была уже далека от чистоты, но Бильбо это не заботило. Многое, что раньше казалось важным, теперь не имело значения. — Я не знал, что гномы так щепетильны в уходе за волосами, — заметил он, наблюдая за Торином. — Разве? — Торин метнул в его сторону косой взгляд, тёплый и, кажется, чуть насмешливый. — До этой компании я знал едва парочку гномов, — сказал Бильбо, смывая остатки мыла с волос. — В Шире другие народы появляются редко, если только не по делу. Люди — уже редкость, гномов видно ещё реже, эльфы и вовсе почти никогда не заглядывают. Торин возился с особенно упрямым узлом в пряди. — Мы гордимся своими волосами. Это отражение нашей сути. Гном, что пускает волосы и бороду в запустение, как у дикого зверя, такой же небрежный и к близким. А тот, кто следит за собой, обычно столь же внимателен к другим. Бильбо улыбнулся, вспоминая, как Торин сражался, и волосы его развевались, словно живые, неукротимые, в вихре ветра и битвы. — Тебе, наверное, было нелегко все эти недели без нормальной ванны. — В таком путешествии приходится отказываться от многого. Привычки уходят... потребности затираются. Раз уж сейчас есть возможность, то я воспользуюсь ею. — Торин тихо хмыкнул и наконец посмотрел на Бильбо открытым и прямым взглядом, и теперь не оставалось сомнений, что речь шла не только о волосах. В его взгляде была такая необнажённая, внезапно нестережённая жажда, словно в сверканиях сокровищ без охраны, что Бильбо ощутил её не только сердцем, а физически, будто настойчивое притяжение, тянущее к полным тёмного сияния глазам Торина. Он вдохнул медленно и глубоко, выдохнул так же неспешно, пока Торин снова вернулся к расчёсыванию, опустив взгляд. Бильбо тоже принялся за дело, проводя мылом по телу, и теперь он чувствовал каждое прикосновение слишком отчётливо. Рука его скользнула ниже, мимо промежности, и он не удержался от лёгкого, осторожного прикосновения к полуэрегированному члену, украдкой наблюдая за Торином из-под ресниц. Когда вода стала неприятно прохладной, Бильбо выбрался из таза и вытерся грубым полотенцем, сложенным неподалёку. Он чувствовал себя так, будто висит на отвесной горной скале в полной темноте, не зная, куда теперь ступить. Он знал, чего хочет — чего хотел всегда — с того самого первого, оценивающего взгляда в дверях своей норы, но все тонкости подобных дел были для него словно совсем чужой язык. И всё же казалось неловким предпринимать что-либо, будучи нагим, особенно если он напридумывал себе лишнего и неправильно понял Торина. Надевать снова грязную одежду не хотелось, но другой не было, и, вздохнув, он натянул рубашку через голову и втиснулся обратно в штаны. Пальцами взъерошил мокрые кудри, стряхивая капли, и теперь волосы вновь обрамляли его лицо, спадая на заострённые уши. Когда он обернулся к королю, то поймал на себе сосредоточенный взгляд. Торин смотрел прямо на него. — Что-то не так? — спросил Бильбо, и сердце его забилось быстрее. Торин только покачал головой, немного смущённо. — Просто... у меня тут сзади завязался узел, — признался он, показав на затылок. — Обычно я справляюсь сам, но после битвы мне трудно дотянуться. Он с неохотой оттянул ворот рубахи, обнажая плечо, где расползался тёмный, зловещий синяк. — Ах... Позволь, я помогу? — осторожно предложил Бильбо, протянув руку к гребню. Он вдруг задумался, а позволительно ли вообще касаться чужих волос, если ты не родня? — Или, может, стоит позвать кого-то другого? — Нет, — отрезал Торин с грубоватыми нотками. — Я хочу, чтобы это сделал ты. Он протянул хоббиту гребень. Бильбо взял его и повертел, внимательно рассматривая новинку в руках. Серебро было гладким, зубцы стерты от тысяч расчёсываний, по ручке шли руны, а вдоль оправы были узорчатые канавки, повторявшие рисунок на бусинах, которые Торин вплетал в косы. — Он чудесный, Торин. — Это работа моей бабушки. Она была мастером серебряного дела. Раньше здесь был сапфир, но я продал его много лет назад, чтобы прокормить семью. С гребнем же расстаться не смог. На лице Торина отразилась задумчивая грусть, которая старит и в то же время делает лицо моложе. Бильбо вдруг представил себе юного принца, на чьих плечах лежал весь мир, и чьё сердце ещё не знало, что такое драконье пламя. У него перехватило дыхание. Он мягко коснулся головы Торина пальцами, позволив прядям скользить меж них, пока не нащупал тугой узел. Гном сидел, как высеченная из камня статуя, дыша глубоко и размеренно, будто нарочно сдерживая себя. Бильбо осторожно начал разбирать спутанную прядь, проводя по ней гребнем до тех пор, пока та не поддалась и не рассыпалась гладкой волной. В полумраке волосы Торина казались чёрными, как смоль, но свет от очага ловил отдельные нити — золотые у висков, серебряные у лба, тонкие проблески в тяжёлой массе локонов, будто в них вплели драгоценные металлы. Бильбо не остановился, когда справился с узлом. Он продолжил, расчёсывая мягкими, уверенными движениями, словно заворожённый блеском и ритмом собственных рук. Волосы Торина текли меж его пальцев, тяжёлые, как вода, и прекрасные, как тихая ночь. Жар от огня согрел тяжёлую гриву волос, и Бильбо медленно провёл гребнем от макушки по всей длине, выискивая новые узлы. Торин издал тихий, едва слышный сдавленный звук, который был похож на нечто среднее между стоном и выдохом удовольствия. Бильбо повторил движение, чтобы услышать его снова. В груди у него вспыхнуло странное, дрожащее чувство, как будто ему доверили нечто драгоценное, а именно Торина: уязвимого, чувствующего, просто гнома — независимо от крови и короны. — Хочешь масло? — спросил Бильбо и удивился, насколько охрип его голос. Торин кивнул, открыл баночку и подал её, чтобы тот мог обмакнуть пальцы. — Начинай с концов... потом остальное, — сказал он. Его голос тоже едва заметно дрожал. Бильбо растёр масло между ладонями, а затем собрал волосы Торина в руки. Их тяжесть и густота казались почти пугающими для таких маленьких ладоней. Он начал втирать масло в кончики волос, воздух наполнился знакомым запахом — тем самым, из того единственного, незабываемого объятия. Тёмный, пряный, необработанный аромат, больше землистый, чем сладкий, как тёплая, вспаханная земля под солнцем. Этот запах словно ударил хоббита в живот, и тот судорожно вдохнул, потом ещё раз, и пламя запаха разнеслось по его телу, наполнило его плоть и кровь, отзываясь в члене и делая колени ватными. Когда он дошёл до макушки, то снова обмакнул пальцы в масло и стал массировать виски у линии роста волос, а Торин откинул голову в его ладони как кошка, предугадывающая ласку и, не прося словами, ясно требующая её всем телом. Бильбо водил пальцами медленно, кругами, скользил вниз по тяжёлым прядям, представляя себе, как вытягивает из них боль и тревоги, словно вычёсывает их прочь и впускает взамен только тепло и покой. Торин крупно вздрогнул под его руками, почти как большая волна, и из его груди вырвался низкий стон, от которого у Бильбо снова подогнулись ноги. — Заплести? — прошептал он, не в силах вымолвить нечто яснее. Было слышно, как Торин сглотнул. — Пожалуйста, — произнёс он едва слышно, одними губами. Бильбо умел делать лишь самые простые плетения, вспоминая, как в детстве дети в деревне плели друг другу косички с хохотом и дёрганьем, а потом разбегались, кто куда, и все плетения распадались на бегу. Он знал, как плести из трёх прядей, и доверился пальцам, позволив им действовать по памяти. Хоббит шагнул вбок, чтобы достать до висков, и Торин посмотрел на него искоса из-под тёмных ресниц, с выражением открытым, даже прозрачным, а в глазах его мерцал свет. Бильбо кашлянул, будто оправдываясь, и продолжил движение пальцев, вплетая длинные пряди, разглаживая и аккуратно распутывая волосы. Он нарушил молчание: — Ты говорил, обычно сам всё делаешь. А никто из других не мог бы помочь? У нас в Шире друзья в детстве часто заплетают друг другу волосы. Пальцы Торина дёрнулись у него на коленях, сжимая пустой чехол, в котором до этого лежал гребень, и взгляд Бильбо невольно опустился ниже, к краю рубашки, лежавшей на открытом бедре. Волосы на ногах Торина были гладкими и мягкими на вид. Бильбо резко отвёл глаза. — Позволить другому заплести тебе волосы — это близость, — сказал Торин. — Так делают братья друг для друга. Или родители, когда мы молоды. Или возлюбленные, когда приходит время. У меня нет ни тех, ни других. Он вынул из мешочка серебряную бусину и медленно перекатил её между пальцами, а взгляд, которым он одарил Бильбо, был тяжёлым, наполненным молчаливым смыслом. Из горла Бильбо вырвался приглушённый звук, и глаза защипало от слёз, которые он поклялся себе не показывать, по крайней мере, не сейчас. Он выпрямил подбородок и взял бусину из руки Торина, нарочно позволив своим пальцам медленно скользнуть по его ладони. Услышав, как тот резко вдохнул, хоббит удовлетворенно хмыкнул себе в уме. Он закрепил бусину на конце первой косы, а затем перешёл к другой стороне, пока Торин следил за ним внимательным взглядом. — Ты одинок среди своих, — тихо сказал Бильбо, аккуратно разделяя пряди. Торин едва заметно пожал плечами. — Королю всегда суждено быть таким. Такова его доля. — Наверное, я тоже такой, если подумать, — отозвался Бильбо. — Хотя у меня, в отличие от тебя, нет короны, чтобы оправдать это. — Почему же ты одинок, Бильбо Бэггинс? — Пожалуй... пожалуй, я всегда был не в ладах с остальными. Достаточно странный, чтобы никто не захотел подходить ближе. Ни один хоббит, которого я знаю, не отправился бы в такое безрассудное путешествие. Даже Туки. Ну, разве что за обещание приличного питания по пути, — добавил он с кривой усмешкой. — Мне, в сущности, это не мешает. У меня есть книги. Сад. — А у меня лишь старая мечта и невидимая корона, — сказал Торин и передал Бильбо вторую бусину. — Но они — холодные спутники в тёмную ночь. — И правда, — согласился Бильбо, в последний раз окунув пальцы в масло и пригладив обе косы до блеска. Это были не изысканные четырёхпрядные плетения, как те, что он привык видеть у Торина, но они вышли ровными и гладкими, так что Бильбо гордился своей работой. — Значит, это удача для меня — найти друга там, где не ждал. И ещё какого — короля! Есть у меня одна знакомая Саквиль-Бэггинс, которая бы лопнула от зависти, узнай она об этом. Торин поймал его руки, всё ещё покрытые маслом, и прижал к своей бороде. На один затаённый миг у Бильбо вылетели из головы все мысли, пока он не понял, чего хочет Торин, и тогда начал скользить ладонями по его бороде. Та была гуще, чем волосы на голове, но мягче, чем он ожидал, напоминая мех лесного зверя. Он касался её бережно, обрамляя лицо Торина ладонями, пока борода не засияла. Большими пальцами он пригладил усы, позволив себе слегка скользнуть по линии едва приоткрытых губ. — Думаю, в этой дружбе я получаю куда больше, — прошептал Бильбо с лёгкой улыбкой, будто шутя, но голос дрожал, а сердце колотилось так громко, что он удивился, как гном не слышит. Торин смотрел на него пристально, неподвижно, и в его взгляде пылал синий огонь, как пламя в самой глубине горна. — Что королю может понадобиться от хоббичьего сердца, ума не приложу, — добавил Бильбо с легкой самоиронией. Торин молча протянул руки, обхватил запястья Бильбо и прижал его ладони к своим щекам, как будто в них был сам ответ. — Ты взвешиваешь своё сердце на сломанных весах, — сказал он хрипло. — И, думаю, ты прекрасно знаешь, зачем оно мне. Лицо Торина исказилось от странной смеси боли и счастья, в точности отражая то, что чувствовал сам Бильбо, и в следующий миг он наклонился — стремительно, почти отчаянно — чтобы поцеловать его. Гном пах мёдом и дымом, как дом… и одновременно как всё, что когда-то заставило Бильбо оставить дом позади. Поцелуй был глубоким и влажным, язык Торина скользнул внутрь с горячей настойчивостью, так чуждо и так родно, что Бильбо на миг перестал дышать. Под его пальцами, сжимающими щёки Торина, напрягались мышцы. Хоббит оторвался от чужих губ, задыхаясь, словно только вынырнул из воды, и прижался ртом к бороде, вдыхая её теплый, терпкий аромат. Губами он скользнул по завиткам шерсти вниз, к шее, к тому месту, где кожа была мягкой и уязвимой, и когда коснулся её языком, гном откинул голову назад и тихо застонал. Бильбо прижался щекой к груди Торина, улавливая под тонкой льняной рубашкой глухой, могучий ритм сердца. Оно билось ровно и мощно, словно эхо древней кузни. Он медленно сполз ниже, располагая свои колени между ног гнома, и в этот момент Торин издал глубокий, сдержанный звук — гортанный, хриплый, почти звериный, как стон раненого зверя. С благоговейной осторожностью Бильбо провёл ладонями по его икрам, затем по бёдрам, покрытым тёплой, мягкой шерстью, двигаясь вверх к подолу его рубашки и медленно обнажая для своего взгляда и прикосновений крепкий член короля. — Бильбо... — чувственно прошептал Торин. И Бильбо склонился к нему, подчиняясь зову, в котором не было ни стеснения, ни сомнения, а лишь желание быть ближе, быть нужным и быть с ним. Он разомкнул губы, принимая гнома с тем терпким ощущением давнего, почти забытого воспоминания — как в юности, когда еще не знал, что можно жаждать так, до дрожи в пальцах. В крови пылал огонь, горячий и неукротимый, постепенно подталкивающий к безостановочному ритму. Он принимал Торина всё глубже, жадно, с предельным усилием, задыхаясь и всё равно продолжая, поскольку остановиться он никак не мог. И даже этого было недостаточно. Торин, срываясь, вцепился в затылок Бильбо, рывком потянул его вверх, и тот лишь мельком успел уловить вспышку дикого, затуманенного взгляда: глаза горели синим, напоминая горный лёд, потревоженный изнутри. В следующее мгновение он уже оказался верхом на коленях Торина, удерживаемый сильными руками. Бильбо обвил его ногами, вцепился в талию, ощущая её под собой, и тогда Торин поцеловал его. Не жадно и не торопливо, а так, будто в каждом прикосновении сдерживал бурю, бросал вызов себе, своей ярости, собственному желанию. Это был поцелуй сдержанной мощи, с отчаянной нежностью и бережностью. Бильбо тихо фыркнул, усмехнувшись про себя: ну и вздор. Его пальцы вновь зарылись в густую тяжесть тёмных прядей, обвили их, крепко сжали до натяжения, ощутимого в самых корнях. Торин застыл, всё его тело напряглось, как натянутый лук, а затем медленно, с затаённой яростью, растянулась на его лице дикая, торжествующая усмешка. Зубы блеснули в полумраке — острые, хищные, почти звериные, и от этого Бильбо пробрало до самых пят, а по спине прошёл дрожащий, сладкий холодок. — Я убил орка ради тебя, — выдохнул хоббит, голос его стал хриплым. — Я встал между тобой и смертью. Ты не можешь меня напугать. И не сможешь причинить мне боль. Он подтвердил свои слова коротким, но резким рывком за волосы, и Торин зарычал в ответ, издавая низкий звук, словно скрежет камня о камень. Он толкнулся бёдрами к хоббиту, и в этом движении было столько огня, столько обжигающей сладости, что Бильбо на один отчаянный миг испугался, не сорвётся ли он раньше, чем Торин вообще коснётся его по-настоящему. Но в следующий миг он уже соскользнул с его колен, легко, почти беззвучно, как настоящий вор в ночи. Рубашка и штаны остались где-то позади, а оголённая кожа дрожала от воздуха, от желания, от чужого взгляда, прожигающего насквозь. Он помог Торину медленно, с особой тщательностью освободиться от одежды и вновь устроился у него на коленях, там, где было жарко, как в самом сердце горящего очага. — Хитрый маленький хоббит, — пробормотал Торин, и руки его легли на бледную и гладкую грудь Бильбо. Они скользнули ниже по животу, мягкому и податливому, и сжали его бёдра с силой и восхищением, в которых чувствовалась сдерживаемая жадность. Бильбо прижался ближе, чтобы ощутить на коже густую тёплую шерсть Торина, которая казалась частью его природы, как камень был частью горы. Он чувствовал, как всё, что их разделяло — рост, плоть, привычки, жизни — лишь подчёркивало то, что соединяло теперь: одинаковое дыхание, общее стремление, одну на двоих жажду быть рядом. — Мы, хоббиты, гордимся своими пушистыми лапками, — прошептал он, запыхавшись, с озорной улыбкой. Торин провёл ладонью по ноге Бильбо медленно, с ласковой уверенностью, пока не добрался до щиколотки, где тот всё ещё вжимался пальцами в его плоть. Его собственные, крепкие и тёплые пальцы осторожно скользнули по завиткам мягкой шерсти с тем неторопливым вниманием, от которого у Бильбо по телу прошла лёгкая дрожь. — Впечатляет, — пробормотал Торин, усмехнувшись с настоящим весельем в голосе. — Хотя, боюсь, такую косу я бы не заплёл. Бильбо наклонился и легко прикусил мочку его уха. — Нет... но волосы на моей голове уже почти достаточно длинные, разве нет? Тело Торина вздрогнуло долгой, глубокой волной, но Бильбо не был уверен, было ли это от укуса или от предложения заплести волосы. — Да, почти, — выдохнул Торин и обвил его бёдра, притянув к себе, двигая так, чтобы их возбужденные органы сомкнулись тесно, без остатка. Бильбо застонал, опуская лоб на плечо Торина, позволяя ему вести и задавать ритм, быть силой, которая сближала их до единого дыхания. — Ты позволишь мне... быть с тобой так, buhel? — прошептал Торин низко, почти неразборчиво. — Ты примешь меня? Он думал о том, как странно — даже жадно — мало ему было пылкого гнома в не совсем подходящем для его размеров хоббичьем рту. Как будто в их слиянии всё ещё не хватало чего-то окончательного, глубокого, подлинного. Он помнил, как в юности пробовал подобное и, хотя было в этом какое-то удовлетворение, истинного удовольствия тогда не ощутил. Но с Торином всё было иначе: здесь важным становилось не то, насколько это приятно, а насколько это значимо. Он хотел этого ради них обоих, ради близости, ради дружбы, что давно переросла в нечто большее. Он коротко кивнул с внутренним согласием, хоть и не до конца знал, к чему готовится. — Не могу обещать, что завтра ты сможешь сидеть в седле, — прошептал Торин, касаясь его лба своим. — То есть ты думаешь, что раньше мне в седле было удобно? — хрипло отозвался Бильбо, и Торин поцеловал его — глубоко, с мягкой настойчивостью, свободной рукой шаря в поисках флакона поблизости. Когда его пальцы нашли путь между ягодиц Бильбо, скользя с маслом, знакомым по запаху, хоббит чуть не рассмеялся — да, это было то самое масло для волос. Он выдохнул, сдерживая смешок, даже несмотря на то, как тело само по себе инстинктивно напряглось, принимая прикосновение. — Ты смеёшься надо мной? — пробормотал Торин, двигая пальцем осторожно, и волна жара скатилась по спине Бильбо. — Э-э… не совсем, — ответил он, чуть сдвинув бёдра, интуитивно ища то ощущение снова. Торин тихо проворчал, голос его звучал глухо, почти лениво: — Масло... универсальная вещь. Потому я его и люблю. — Безусловно, — согласился Бильбо и, наклонившись, провёл языком по краю его уха. — Я тоже его теперь очень ценю. Торин смазал вторую ладонь и, не отводя взгляда, опустил её между их тел, сжав их вместе крепким, горячим движением, с едва сдерживаемой силой. Бильбо прикусил губу, заглушая вскрик и уткнувшись лицом в его шею, и лишь приглушённый стон вырвался наружу вместе с дрожащим выдохом. — Торин, — прошептал он, вкладывая в имя всё желание, благодарность, доверие, и всё то, что не мог сейчас выразить словами. — Ещё рано, — ответил Торин, голосом чуть суровее, — ты... слишком хрупкий, а я — совсем нет. — А я думал, чем плотнее, тем лучше? — Бывает и слишком плотно, — тихо хмыкнул Торин, и медленно добавил второй палец, с той осторожностью, за которой всё же проступала неумолимая решимость. У Бильбо на мгновение померкло зрение, он крепко сжал веки, накрытый волной ощущений, сильной и обволакивающей, как прилив. Пальцы Торина были крупными, тяжёлыми, каждый словно вдвое больше его собственных, и Бильбо сейчас чувствовал это с пронзительной, полной ясностью. — Торин, — выдохнул он, дрожащий, раскачиваясь в его руках взад-вперёд, не зная, что больше сводит с ума — давление или ожидание. — Думаю... думаю, что уже достаточно... — Упрямый полурослик, — пробормотал Торин, и пальцы его погрузились глубже, сильнее, вызывая у Бильбо судорожный вдох и внезапную вспышку света где-то внутри, за закрытыми веками. А потом Торин вдруг отстранился. Бильбо распахнул глаза, уже готовый возмутиться, и лишь тогда понял, что его несут. Всего несколько шагов, и вот они у самой кровати. Торин опустился на подушки с тем достоинством, какое только возможно в полной наготе… и с хоббитом у себя на коленях. Бильбо уставился на него, прищурился, что-то прикинул и покачал головой. — Нет, так не годится. Вставай. Он сдвинулся, перекинул ногу через край кровати и жестом велел Торину уступить место. Торин приподнял бровь с недоверием, почти по-королевски, но всё же уступил с тем безмолвным великодушием, которое всегда скрывалось под его бронёй. Бильбо устроился в тёплом углублении подушек, где ещё только что лежал Торин, и выжидающе посмотрел на него снизу вверх. — Не привык, чтобы мне приказывали, — проворчал Торин, но без тени сопротивления позволяя Бильбо вести и подчиняясь хоббитским рукам. — И всё же ты удивительно покладист, когда хочешь, — заметил Бильбо с лукавым оттенком в голосе. Он притянул Торина ближе, направляя его вниз между своих бёдер, пока гном не оказался над ним, окружив весом и жаром своего тела. Волосы Торина, тёмные, как полночь, обрушились на него занавесом, наполнив воздух запахом масла, кожи и чего-то глубокого, будто первозданного. Бильбо закрыл глаза, выгибая шею, и всё существо его откликнулось, впитывая это присутствие каждой клеткой. Когда Торин вошёл в него, Бильбо тихо выдохнул — воздух вырвался из груди, как стон. Всё внутри него отозвалось: туго, тесно, и в то же время до одури правильно, словно звено в цепи наконец нашло своё место. Торин замер на секунду, но не от сомнений, а чтобы почувствовать их полное слияние. Спустя пару, как казалось Бильбо, ужасно долгих мгновений он начал медленно, сдержанно двигаться, будто вырезал этот ритм из камня, а всё происходящее было частью какого-то священного гномьего ритуала. С каждым мягким толчком Бильбо словно растворялся: в жаре, в напряжении, в звуках их дыхания, в дрожи мышц. Жжение внутри росло, как огонь от горсти сухих веток, и казалось таким ярким и ослепительным, но в то же время прекрасным. Именно тогда Бильбо понял, что в тех далёких, неуклюжих попытках, которые были у него раньше, чего-то действительно не хватало, но не готовности или желания. Торина. — Ты сильнее, чем кажешься, buhel, — выдохнул Торин. Его голос стал хриплым, прерывистым, но в нём гремела нежность, как в едином, сонастроенном ритме их тел. Бильбо провёл ладонями по его торсу, скользя через густые волосы, в которых серебро блестело, как лунный свет на поверхности воды. Кончики пальцев зацепили ключицу, и он вдруг ощутил, как под ладонями гулко бьётся сердце — так яростно и бурно, словно кузнечный молот, и так громко, что казалось, оно должно быть слышно даже за дверью. — И ты… мягче, чем кажешься, — прошептал он, глядя в глаза. — Неужели? — усмехнулся Торин, склонившись к его губам, и в тот же миг резко толкнулся вперёд, вжимая хоббита глубже в подушки, до самого изголовья кровати, выбивая из того несдержанный крик смешанного удовольствия и удивления. — Ты прекрасно понял, что я имею в виду, — выдохнул Бильбо, просунув руки к его шевелюре, сжав пряди, тёплые и влажные от масла. Торин замер, расширив глаза от этого жеста, и пристально взглянул на него с тенью подозрения. — Начинаю думать, мой дорогой Бильбо, что ты завёл с моими волосами отдельный роман и не счёл нужным поставить меня в известность. Бильбо усмехнулся и крепче сжал пряди у запястья, будто проверяя границы, одновременно и собственные, и Торина. Тот зашипел сквозь зубы, замирая на миг, и Бильбо хрипло произнёс: — Мой друг, если бы на другом конце этих волос не было тебя… поверь, мне было бы куда легче сохранять хладнокровие. — Я тебе не пони, чтоб за повод водить, — прорычал Торин, и в его голосе проскользнула усмешка, прежде чем ритм движений стал резче, крепче, как будто внутри него разгоралось пламя, и, казалось, маленькому хоббиту под ним было уже невозможно сдерживать сладкие стоны и томные вздохи. Бильбо сглотнул, оторвав взгляд от лица Торина. Одну руку он всё же отпустил, но другой коснулся приподнятого предплечья, которое было напряжённым и сильным, будто из камня. — Я бы никогда не осмелился заставлять тебя. Торин покачал головой, и мягко, почти нежно, склонился к его руке. — Ты не мог. И не заставляешь. Прости, что заставил тебя сомневаться. Только потяни, и я пойду за тобой. Бильбо моргнул. — Я не хочу, чтобы ты шёл за мной. Я хочу, чтобы ты остался. Останься со мной. В тот миг, прямо пока он произносил эти слова, он понял, насколько сказанное было правдой. Его стремление держаться за Торина и не отпускать рождалось не из страсти, а из страха. Страха, что в конце их пути может не быть ни горы, ни короны, а тогда не будет и Торина. Что они просто разойдутся, и он останется один — уже навсегда. В глазах Торина вспыхнуло нечто такое, что Бильбо не мог точно распознать, и прежде, чем он успел подумать, Торин бросился на него, будто мог опровергнуть свои слова или стереть их страстью. В крови у Бильбо вспыхнул жар, и он почувствовал, как нарастает волна, несмотря на страх в груди — страх, признанный вслух и оттого его уже невозможно было игнорировать. Он отвернул лицо, будто не выдерживая взгляда, и в этот момент прохладная и нежная коса Торина мягко коснулась его раскалённой щеки, как насмешливо-нежное напоминание о том, кому он принадлежит. — Бильбо... — прошептал Торин, умоляюще обхватив кулаком член хоббита и извлекая из него удовольствие в пламенном порыве. Бильбо крепко обвил Торина ногами, будто хотел удержать его навсегда. Торин застонал, двигаясь с жадной, неукротимой силой, как будто пытался буквально вбить свой след в его тело, вытесать внутри нечто вечное. Каждый толчок отзывался дрожью, дыхание Бильбо сбивалось, превращалось в срывающиеся стоны, наполненные чем-то большим, чем просто удовольствие. Он чувствовал, как всё внутри него открывается, поддаётся, принимает Торина всё глубже, и с каждым движением между ними исчезало ещё одно расстояние, всё это до тех пор, пока не осталось ничего, кроме этого жара, этой связи, этого одного на двоих тела. Внезапно Бильбо ощутил, как всё внутри него вспыхивает, гаснет и рождается заново с каждым новым вздохом. Руки Торина задрожали, и он сделал несколько глубоких толчков, изливаясь в расслабленное тело с приглушённым гортанным стоном. Пошатываясь, он почти неуклюже поднялся с хоббита и упал рядом с ним. Спустя несколько долгих мгновений пот начал остывать, дыхание стало ровным, и время словно растворилось. Дом был погружён в тишину — похоже, гномы уже разошлись по спальным местам. Наконец Бильбо открыл глаза и повернул голову. Торин лежал совсем рядом, глядя на него так, как Бильбо не видел никогда раньше, выражая невыразимую мягкость, тепло и спокойствие. — Я больше никогда не смогу чувствовать запах этого масла и не краснеть, — признался Торин, откидывая волосы с лица привычным жестом. — Вот теперь ты понимаешь мою проблему, — отозвался Бильбо, вытягивая ноги и пошевеливая пальцами на ступнях. Торин тихо хмыкнул. — Я не сильно покалечил тебя? — Не сильно, — усмехнулся Бильбо. — Я с радостью вылечился бы от таких «ран» ещё тысячу раз. Торин протянул руку, чтобы коснуться руки Бильбо, успокаивая пальцы хоббита, которые беспокойно барабанили по его гладкому животу. — Тысяча — это немало. Но мы, гномы, упрямы, когда речь идёт о мечте. Я принимаю твой вызов и предлагаю тебе свои услуги, Бильбо Бэггинс из Бэг-Энда. Бильбо рассмеялся и сжал его руку в ответ, с восхищением глядя, как мала его ладонь в грубой руке Торина. — Тысяча раз... Посчитаем. Если как минимум раз в день, плюс дважды по воскресеньям, минус время на болезни и битвы, выходит, что ты теперь не имеешь права покинуть меня около трёх лет. Ты не сможешь уйти от меня три года, Торин Дубощит, Король-под-Горой. Торин вздохнул. — Бильбо… — Нет. Ты не можешь оставить меня, — голос Бильбо был твёрд, как редко бывает у хоббитов, а ведь в своём упрямстве они могли бы соперничать с самыми упрямыми гномами. — Бильбо, — Торин приподнялся на локте, лицо его стало каменным. — Поверь, я бы остался с тобой хоть на тысячу лет, не то что на тысячу дней, если бы судьба подчинялась моей воле. Но я не властен считать свои дни, так же, как и ты не властен считать свои. Бильбо прокрутил в голове пару мыслей, покатал на языке пару слов, но в итоге только коротко кивнул. Торин поцеловал его в лоб, а потом в губы. — Исключая дни сражений? — задумчиво пробормотал Торин, отстраняясь, и посмотрел на него с лукавым интересом. — Скорее уж дважды в такие дни. — Я учитывал твой более солидный возраст, — невинно пояснил Бильбо, ловко уклоняясь от мягкого шлепка, которым Торин махнул в его сторону. — Ты что, намекаешь на мою выносливость, полурослик? Уверяю тебя, даже в мои сумеречные годы я буду на высоте. — Надеюсь, так и будет. Хоббиты известны своей ненасытностью. Ты видел, сколько детей бегает по Ширу? На лице Торина застыло сомнение. — Если я верно понимаю суть хоббичьей биологии, детей тебе я предложить не смогу. — И не нужно, — отозвался Бильбо. — В конце концов, я больше люблю чужих детей. Меньше личной ответственности за то, какими… странными они могут вырасти. Он подвинул руку Торина, устроился поудобнее, уткнувшись лицом в плечо между синяками. — У тебя явно нет племянников на попечении, — буркнул Торин недовольно, услышав смешок Бильбо, и положил подбородок ему на макушку. Спустя какое-то время, когда огонь в очаге почти догорел, а веки Торина начали тяжело опускаться, Бильбо ткнул его в рёбра: — Ты ведь прекрасно мог сам расчесать волосы, правда? Торин прокашлялся. — Я только сказал, что это трудно. А ты уж сам сделал выводы. Я просто не мог отказать столь доброму предложению. — Несносный гном. Что ж, я рад, что ты забыл масло. И что Оин был так любезен, что отправил меня с поручением. Без этого повода я бы, скорее всего, до сих пор стоял в дверях, пялясь на твои голые колени… или, что ещё хуже, шатался бы по коридору, представляя себе твои голые колени. Торин как-то подозрительно зашевелился и, помедлив, произнёс: — Да, насчёт этого... Я не забывал масло. Оин дал мне флакон ещё до ужина. Он стоит вон там, на столе. Бильбо пытался переварить это пару мгновений. — Вот как... А есть шанс, что Оин забыл об этом? — Вряд ли, — ответил Торин, поправляя Бильбо в объятиях и уткнувшись носом под его ухо, прижимаясь с явным намерением. — Ты думаешь, Оин пытался... помочь? — По-своему — да, — ответил Торин, голос его был чуть приглушён, уткнувшись в шею. — О, Эру, — выдохнул Бильбо. — Что же скажут остальные? — Думаю, мало кто удивится, обнаружив, что твой спальный мешок этой ночью пустует, — отозвался Торин и, положив огромную ладонь на затылок Бильбо, мягко откинул его голову назад. А потом поцеловал — долго, дольше, чем Бильбо считал возможным для существа с гномьей натурой. «Хотя... — размышлял Бильбо, теряясь в этом поцелуе, — этот гном почти сто лет ждал своей короны. Терпению, выходит, можно научиться». — Торин? — Ты слишком разговорчив в самые неподходящие моменты, как для хоббита, утверждающего, что он ненасытен в постели, — проворчал Торин и прикусил ему ключицу. — А что значит buhel? — спросил Бильбо, закручивая тёмную прядь волос Торина на палец и думая, как хотел бы однажды увидеть его шевелюру полностью серебряной. Торин затих и прижался лбом к его груди. — Buhel значит «друг превыше всех друзей». Это... наивысшая честь, которую я пока могу тебе даровать. Бильбо улыбнулся, чувствуя, как глаза снова защипало. — Что ж, вполне достойно. Продолжай, мой buhel. Тяжёлый, почти театральный вздох, с которым Торин вновь вернулся к делу, показался Бильбо немного наигранным… но тем не менее, он послушался и действительно продолжил.