Новая эра, или Хочешь изменить мир — начни Гарри Поттера

      Реквием улыбнулся — не дружелюбно, а скорее с ноткой сожаления, словно оправдывая неизбежность событий. Его плечи сохранили театральную выправку, а взгляд напоминал взгляд охотника, привыкшего оценивать чужие ошибки. — Не стоит изливать на меня гнев, — начал он мягко. — Я всего лишь исполнитель воли Принца. Его желания — закон, и я не вправе изменять то, что предписано свыше.       Я не поддалась на его слова и спросила прямо: — Как я здесь оказалась?       Он ответил, слегка поклонившись: — Вас и других спутников госпожи Ужаса, включая спящих девушек, доставили сюда по приказу Графа оборотни, находящиеся под его командованием. В настоящее время все они содержатся под стражей. Я уточнила, что случилось с остальными: — Все ли с ними в порядке? Реквием ответил, не поднимая глаз: — Девушки находятся в темнице, и их дальнейшая судьба мне неизвестна. Дамиан содержится в специальном гробу с крестами, и его здоровье, как и здоровье вашего брата, полностью зависят от вашей дальнейшей активности. Услышав это, я начала умолять рассказать о Марволо: — Пожалуйста, скажите, что с моим братом? Умоляю! Реквием вздохнул и ответил официальным тоном: — Согласно приказу Графа, я не уполномочен передавать вам какую-либо информацию. Граф лично сообщит вам все необходимые сведения. Я продолжала просить, чувствуя нарастающую панику:— Но что с ним происходит сейчас?-голос дрожал. — В данный момент, — произнес Реквием, — он жив и относительно здоров. Насколько долго продлится это благополучие, я не могу предсказать. Услышав это, я почувствовала, как лицо моментально теряет цвет. Реквием, заметив мою реакцию, добавил: — Оставьте заботы о других в стороне. Сейчас вам стоит волноваться о собственной судьбе. Первоначально вы должны были присоединиться к девушкам в темнице, но, увидев вас, граф изменил своё решение и пожелал, чтобы вас представили ему лично. Я не должен этого говорить, но будьте предельно осторожны с тем, что и как вы говорите. Порой смерть — наилучший исход, но приходит она далеко не всегда, когда мы этого желаем.       Его слова заставили меня ощутить леденящий холод, пробежавший по спине. Сердце учащённо билось, а руки слегка задрожали. Эта фраза была словно предупреждение, подчёркивающее серьезность ситуации.       Я старалась сохранить спокойствие, понимая, что любое проявление слабости может сыграть против меня. Сдерживая эмоции, я кивнула, принимая его рекомендацию.— Ваше предупреждение принято, — ответила я, стараясь придать голосу твёрдость и уверенность. — Что ожидает меня дальше? Реквием спокойно уточнил: — Я имею честь проводить Вас к графу. Он примет вас в тронном зале, наберитесь мужества и будьте готовы к тому, что увидите. Я молча выслушала его слова, осознавая, что отныне каждое моё действие и слово будут иметь последствия. Затем, оглядев мой наряд и заметив, как неловко я в нём двигаюсь, он с уважением попросил: — Позвольте мне взять вас на руки и отнести в тронный зал. Господин граф попросил поторопиться, а перемещаться в этом наряде будет крайне затруднительно. Дополнительное ожидание вряд ли понравится графу. Я замялась, понимая, что предложение носит чисто практический характер, но чувство неловкости не покидало меня. Взвесив плюсы и минусы, я решила, что безопасность и соблюдение сроков важнее гордости.— Разрешаю, — согласилась я, стараясь сохранить достоинство.       Реквием бережно поднял меня на руки, его движения были мягкими и осторожными. Перемещаясь по коридорам, я чувствовала, как мой наряд, состоящий из множества слоев ткани и декоративных элементов, препятствует естественной ходьбе. Осознав это, я поняла, что предложение Реквиема было правильным и целесообразным.       Скорость, с которой мы передвигались по коридорам, завораживала. Я всегда была неравнодушна к быстрому передвижению, будь то полёты на метле или быстрая езда на автомобиле или мотоцикле. Вдыхая приятный аромат, исходящий от вампира, я поймала себя на мысли, что в другой ситуации подобное перемещение доставило бы мне удовольствие. Сама обстановка, аромат и объятия Реквиема вызывали чувство лёгкой эйфории.       Однако, понимая всю серьёзность момента, я постаралась сохранить концентрацию и трезвый взгляд на ситуацию. Реквием остановился перед массивными резными дверями, украшенными замысловатой резьбой и гравировкой. Легким движением рук он поправил мои юбки и прическу, затем, используя нечеловеческую силу, распахнул двери, которые легко раскрылись, не издав ни малейшего скрипа.       Сделав шаг в сторону, он жестом пригласил меня войти— Входите, госпожа, — произнес он с учтивостью, которая подчеркнула официальность момента.       Шагнув внутрь, я ощутила изменение атмосферы: тронный зал был огромен, украшен богатой мебелью и гобеленами и драпировкой. Но он просто дышал чужой болью — не шумом, а приглушённым гулом, словно сама каменная крыша втягивала в себя стоны и держала их на привязи. Факелы жёлто-рыжими языками пульсировали в темноте, их свет разрывал тени на длинные, дрожащие клинья, пляшущие на богатых стенах, создавая причудливые узоры и тени, усиливая ощущение давящей монументальности. Казалось, что стены дышат, словно живые, следя за каждым движением и изучая каждого гостя. Воздух был неприятно-сладковатым, с чёткими металлическими нотками, в которых отчётливо угадывалась кровь.       В центре зала, на возвышении, располагался массивный трон, из черного дерева украшенный золотом. На троне восседал мужчина с вытянутым, бледным лицом, идеально пропорциональными чертами и пронзительным взглядом. Его внешность олицетворяла идеальное сочетание аристократизма и мрачной таинственности.       Его присутствие ощущалось физически: он словно заполнял собой пространство, излучая ауру, схожую с воздействием дементоров, но более утончённую и целенаправленную. Воздух вокруг него словно застыл, дыхание замерло, а сердце сжалось от ледяного ужаса.       А за троном я увидела, то о чем так иносказательно меня предупреждал Реквием: а именно столбы — не украшения, а опоры с насаженными на них людьми. Они возвышались, словно чьи‑то извращенные манекены: извивающиеся, сломленные, с искаженными невыразимой мукой лицами, а над ними как марево парили полупрозрачные фигуры отдаленно напоминающие  тех же дементоров, от которых шли такие же полупрозрачные нити соединяющие их с графом.       Запахи были плотно наложены на слух: горечь, пепел, влажная тяжесть — смесь крови, старых воспаленных ран и безнадежности. Они давили на горло и делали дыхание тяжёлым. Шорохи цепей, редкие скрипы ремней и приглушенные стоны несчастных  складывались в равномерную, монотонную музыку ужаса.        На одном из столбов я узнала Перрина.  Его глаза были выколоты, вместо них зияли кровавые провалы, а рот был заткнут кляпом, сквозь который все равно прорывались стоны нечеловеческой боли . Слышать их было тяжело: не столько от боли как таковой, сколько от знания, что в настоящий момент я ничем не могла ему помочь. Я с трудом оторвала взгляд от этого кошмарного зрелища и сосредоточилась на том, кто являлся автором этого ужаса. Высокий и стройный, он производил впечатление мощи и элегантности. Волосы его были черны, густы и уложены в идеальный низкий хвост. Глаза его были темно-синими, почти фиолетовыми, словно замороженные звезды, глядевшие на мир с насмешливой иронией.       Одевался он в соответствии с традициями викторианской эпохи, но с элементами готической эксцентричности. Широкое пальто из тёмного бархата, отделанное золотыми нитями и украшенное драгоценными камнями, свободно свисало с его плеч. Под пальто — жилет из чёрного бархата, застёгнутый на массивную золотую пряжку. Рубашка из тонкого белого полотна была обильно украшена кружевами на манжетах и воротнике. Штаны из тонкой кожи или шелка подчёркивали стройность его ног, а ботинки из лакированной кожи с узкими носками и высокими каблуками завершали образ. Золотые кольца с драгоценными камнями и массивная цепь частично скрытая под одеждой дополняли картину его величия и власти. Его взор — глубокий, как заброшенный колодец, без дна и света — скользнул по мне и остановился, будто считывал каждую черту лица. Затем по его губам расползлась зловещая улыбка. — Ах, божественная, — его голос был бархатным и колючим одновременно. — Какое счастье после стольких веков разлуки снова лицезреть тебя. Твои черты… они ни на йоту не померкли. Ты — совершенство, сотканное из лунного света и шёпота старинных песен.       Его взгляд задержался на моём неподвижном корпусе, на отказе склониться в поклоне. — Странно, — продолжил он, с лёгким удивлением в тоне. — Обычно передо мной склоняются до пыли, словно перед троном. Почему же ты стоишь прямо? Не почитаешь ли ты своего мужа, с которым судьба свела тебя вновь?       Это обращение — «муж» — прозвучало как удар колокола в пустой церкви. В груди похолодело от предчувствия, а губы непроизвольно сжались. Я собиралась ответить, что он что-то путает, но не успела.       Он сделал едва заметный жест рукой — и извлек из скрытой на предплечье кобуры тонкую, тёмную палочку. А его глаза засверкали безумным блеском, который раньше видела лишь у Беллатрисы Лестрейндж. Голос стал тихим, почти интимным— Я так долго ждал этого момента- Затем он направил палочку на меня и произнес:— Круцио! Я на автомате рухнула на колено, пытаясь склониться так, чтобы красная вспышка заклинания пронеслась над головой. Он расхохотался — смех был страшен. — Ах, моя дорогая, — произнёс он, широко распахнув руки. — Как приятно снова оказаться дома, не так ли? В моей голове ритмично застучало: — Блядь, какого черта — он маг! Я почувствовала, как всё сжимается в душе. Затем он продолжил говорить: — Вот теперь ты стоишь передо мной, как и положено, но можно склониться и ещё ниже перед своим супругом и повелителем.       И, словно подтверждение издевки, с его палочки срывается второе «Круцио». Я распласталась на полу, уткнувшись носом в пыльный ковер, ведущий к подножью трона. Увы, в этом чертовом платье другие маневры были невозможны. — Вот теперь ты как и положено у моих ног, — сказал он и вновь направил на меня палочку.       На этот раз увернуться я уже не смогла. Волна боли прорезала тело, мир сузился до одной точки, зубы сжались сами по себе.       Он рассмеялся — смех был неприятно радостен — и подошёл ко мне, и с помощью магии он мягко, практически беззвучно поднял меня в вертикальное положение. Я почувствовала, как невидимые руки подтянули меня за плечи, как будто я была лишь куклой в его руках. — Ты — маг? — вырвалось у меня против воли, не удержавшись, вопреки желанию. Он улыбнулся, и в этой улыбке была и наглость, и удовлетворение. — Сюрприз, дорогая жена, — его голос был тёплым и лукавым одновременно. Но как? Вампиры не могут колдовать, магическое ядро разрушается после обращения... Да и Дракула никогда не был магом — не могли же все учебники по истории магии так ошибаться? Эти мысли беспорядочно прыгали в моей голове, пока он, с интересом энтомолога, словно разглядывал редкую бабочку, обходил меня вокруг. — Не рассчитывала вновь увидеть меня не просто живым, но и восстановившим силу? — его голос был тёплым, но в нём сквозила одержимая уверенность. — Неужели ты думала, что навсегда заперла меня на том проклятом острове?       Он наклонился так близко, что со стороны это могло бы показаться поцелуем; я почувствовала его дыхание на губах. — О нет, дорогая моя, — прошептал он, — пусть мне и понадобились века, я снова полон сил. Скоро я обрету окончательное бессмертие, и всю вечность ты проведёшь рядом со мной. Даже смерть не скроет тебя от меня, Генриетта Поттер. И всю эту вечность ты будешь сожалеть, что посмела предать меня. Затем он разразился диким, разрывающим смехом. Я просто стояла и думала: «Он что, реально сумасшедший?» Почему Поттеры, и причем здесь какая-то Генриетта? Что, чёрт побери, вообще происходит?  Заметив, что я никак не реагирую на его откровения, этот… ну будем считать Дракула, перестал смеяться и пристально уставился на меня. — Почему ты молчишь? Почему не клянешься в любви и преданности? — спросил он. — Раньше ты была разговорчива, особенно в нашу последнюю встречу. Ты помнишь? Я понимала, что со сумасшедшими лучше не спорить, да и на Круцио нарываться не хотелось, поэтому не знала, что ответить, и молчала. Судя по всему, мои реплики ему были не нужны — он говорил сам. — Я помню всё прекрасно: ты лежала в моих объятиях — нежная, податливая. С жаром шептала моё имя, отвечала на ласки, говорила, как любишь меня, — он улыбнулся с тёплой жестокостью. — А потом преподнесла потрясающий подарок. Как ты его тогда назвала?.. «Ковчег души» — точно, именно так. Ты уверяла, что он поможет в моих экспериментах. А я, влюблённый идиот, поверил тебе. Как мог не поверить — ты искренне лгала, и сомневаться в твоём таланте артефактора я не мог. В конце концов, это родовой дар Поттеров. Талант у тебя был выдающийся, да и ювелиром ты была прекрасным. С этими словами он вынул из-за пазухи толстую золотую цепь с кулоном размером с половину ладони: дракон, кусающий себя за хвост, а в лапах — звёздчатый сапфир величиной с перепелиное яйцо. — Но стоило мне надеть его и активировать своей кровью, как ты тут же вырвала мою душу из тела и запечатала её в этом проклятом амулете. Тебе этого показалось мало — ты посадила меня в центр созданной мной же крепости и заставила моих рабов охранять меня. Веками они тянули из моей души силы, и я веками томился в агонии. И тут до меня вроде бы начало доходить, кто на самом деле называет себя  Дракулой — точнее, кто занял его тело. — Что же ты молчишь! — закричал он и встряхнул меня за плечи. Я собрала мысли и холодно ответила: — А что ты хочешь, чтобы я сказала, Экриздис? — Лорд Экриздис, — рявкнул он, — вероломная сука! Я поднесла руку к лицу и коснулась губ — на пальцах осталась кровь. Увидев кровь, Экриздис кинулся ко мне, схватил мою руку и, не отрывая взгляда, прижал ладонь с кровью к своей щеке. Он водил ею по лицу, имитируя прикосновения, будто я гладила его по щеке; полосы крови остались на его бледной коже, как печать. Затем он заговорил тихо, почти по-дружески: — Прости своего дракона, любимая. Но ты была не права, и я должен был тебя наказать, ты же понимаешь это, Генриетта? Заглядывая мне в глаза, он требовал ответа. Я кивнула, боясь вновь его спровоцировать, но это явно не помогло. Он вновь поднял руку с намерением ударить меня, но я быстро произнесла: — Да, я всё понимаю, Лорд Экриздис. Получить по лицу или вновь испытать Круцио мне совсем не хотелось. А у этого маньяка из прошлого с головой явно наблюдались огромные проблемы. Экриздис опустил руку и, взяв моё лицо в ладони, наклонился ко мне и сказал: — Ты же простила своего дракона, жена, не так ли? От его тона по моей спине пробежали мурашки, и я поспешила ответить: — Да, Лорд Экриздис, я простила тебя. — Тогда назови меня, — сказал он, и, увидев, что я молчу, сильнее сжал моё лицо. — Назови моё имя, Генриетта, ну же, не заставляй меня вновь наказывать тебя. Я в панике думала, что же ответить, так как из уроков истории не помнила имени безумного экспериментатора, да и не была уверена, что оно вообще где-либо упоминалось. Он же всё сильнее сжимал моё лицо, от чего мне становилось больно, и всё повторял: — Назови моё имя! Мысли метались в моей голове: имя, имя, какое к Мерлиновой бабушке имя? Так его могли звать: Том, Марк, Стивен? Откуда мать его мне это знать? Неужели ты ослушаешься своего дракона? — тихо прошептал он.       А я зацепилась за эту фразу: он не раз называл себя драконом, да и артефакт был в форме дракона. Так, что, может быть, это ответ, но какое имя символизирует дракона? Из всех драконов я знаю только Драко Малфоя, но на сколько я знаю Малфои из Франции. Драко, а английский вариант - Дрейк? Да, Дрейк — имя английское, будем надеяться, что отсылка к дракону — это не постельное прозвище типа «мой неистовый дракон». Зажмурившись, я произнесла: — Дрейк. Боли не последовало, я осторожно открыла глаза. Он пристально смотрел на меня. — Повтори, — велел он. — Дрейк, — вновь повторила я, но уже чуть более уверенно. — Да-да, — повторял он, как в экстазе, — назови меня по имени и скажи, что любишь. Я подчинилась: с такими психами не спорят, я не самоубийца. — Я люблю тебя, Дрейк, люблю, — сказала я. — Да! — закричал он, а затем наклонился и поцеловал меня в губы. Поцелуй был болезненным и пропитанным моей кровью, но ему явно нравился. Что хотеть от маньяка и сумасшедшего учёного, да и тело вампира явно давало о себе знать.