Больно

             — Очнулся, — сказал голос за спиной.       Кармилла обернулась резко, почти агрессивно — как зверь, загнанный в угол. В дверях стоял Хаск. Привычно помятый, с вонью дешёвого антисептика на одежде и вечно потухшим взглядом, словно всё, что было ярким в нём, давно сгорело на войне. Он держал в руках пластиковый стакан с остывшим кофе и курил, не зажигая сигарету — просто держал её во рту, как напоминание, что он всё ещё жив.       — Кто? — спросила Кармилла, но внутри уже знала ответ.       Хаск ухмыльнулся одними глазами.       — Твой ледяной бастион. Главный мозг. Тот, что теперь с дыркой, но всё ещё не развалился. Жив, чертяка. И... — он сделал паузу, — спрашивал, кто шил.       Кармилла отвернулась, будто слова могли ударить по лицу.       — Он под наблюдением?       — Ага. Молчит. Глядит в потолок. В твою сторону не спрашивает — но слышал. Когда ты говорила. В операционной. Тихо, но... слышал. Стены тут тонкие.       Она резко прошла мимо Хаска, плечом чуть не сбив его с места. Он не отреагировал, лишь кивнул вслед, не то себе, не то ей.       — Ага... неравнодушие в чистом виде. Почти как пуля в живот. Только тише.       Кармилла шла по коридору, каждый шаг — как выстрел. Сердце било не в груди, а где-то в горле. Злобно. Живуче. Против её воли.       Морде был в сознании. Это должно было стать облегчением. Но стало чем-то другим. Весом на шее. Напоминанием. Что он всё слышал. Что она произнесла что-то, чего не имела права говорить. Может, даже не словами — может, только дыханием, дрожью, неверным движением руки в момент между разрезами.       Она дошла до палаты, встала у стекла. Не решалась войти.       Внутри он лежал всё так же спокойно. Только глаза открыты. Смотрел в потолок. Нет, не в потолок.       В отражение. На стекло. На неё.       И тогда Кармила поняла: он знал, что она там. И не отвернулся.