Больно

             Палата интенсивной терапии была белой до тошноты. Белой не в смысле чистоты, а в смысле пустоты — как перевёрнутый саван, как комната без будущего.       Морде лежал неподвижно, с закрытыми глазами, под кислородной маской, подключённый к машинам, чей монотонный писк раздавался, как отсчёт между мирами.       Кармилла стояла по ту сторону стеклянной перегородки, руки в карманах хирургического халата, спина выпрямлена, словно это был её собственный позвоночник, а не хрупкое отражение силы.       Она смотрела на него и молчала. Долго. Внутри всё скребло. Это не было сожаление — Кармилла презирала само слово. Это было что-то иное: глухая, изнуряющая злость. На пациента, что сорвался с цепи. На охрану, что не удержала буйного. На Морде — за то, что оказался таким беззащитным. И на себя — за то, что позволила дрожь в руках. За то, что где-то в глубине захотела, чтобы он выжил не потому, что он — квалифицированный специалист, а потому что она — не может иначе, без него.       Он не двигался. Лицо было спокойным — слишком. Таким бывает только у мёртвых или тех, кто побывал слишком близко. Чужое лицо. Не её главврач. Не тот, кто шагал по коридорам с лицом, высеченным из гранита.       Она не решалась войти. Не потому, что боялась, что он умрёт. А потому, что боялась, что откроет глаза. И увидит её. Не врача. Не хирурга. А человека, который больше не знает, где граница между долгом и страхом.       В коридоре кто-то прошёл — медленно, не нарушая хрупкой тишины. Вельвет? Нет, слишком тяжёлые шаги. Наверное, просто дежурный.       Она стояла ещё немного, потом повернулась и ушла, не оглядываясь. У неё были другие пациенты. Другие сердца, которые нужно было удержать в клетке.       Но в ту ночь, в её шкафчике, среди аккуратно сложенной формы и таблеток от мигрени, она найдёт тонкую полоску бинта. Кровь на нём уже подсохла. И она не вспомнит, как он туда попал.