Мышка

      Холодный ноябрьский вечер притих за окнами дома Ньюта Саламандера, окутанный пеленой мелкого, настойчивого дождя. Капли, словно невидимые барабанные палочки, отстукивали неровный такт по стеклам.       Я устроилась в глубоком кресле, укутавшись в плед мягкого, увядающего сливового оттенка, пытаясь удержать внимание на пожелтевших страницах трактата о средиземноморских водяных духах. Дрожащий свет свечи в старинном медном подсвечнике рисовал на стенах причудливый танец теней.       Воздух был напоен терпковатым ароматом бергамотового чая – моей вечерней панацеей от лондонской сырости – и неповторимым, пыльным запахом старинных фолиантов, сладковатым и чуть горьковатым одновременно.       Письмо Ньюта прилетело с рассветной совой, застав меня за утренним кофе. Просьба «присмотреть за питомцами» в его отсутствие не стала неожиданностью в привычном смысле слова – с Ньютом такое случалось. Скорее, это вызвало знакомую смесь удивления (очередная ли его авантюра занесла в дебри Патагонии?) и теплой досады. Одри Бэнкс – вот мое имя, и работаю я в Отделе регулирования магических популяций и контроля над ними в Министерстве Магии. Моя повседневность – это километры бюрократических пергаментов, классификация опасностей, составление предписаний и попытки втиснуть буйство живой магии в аккуратные клетки министерских граф. Хаос, пусть и очаровательный, был моим профессиональным антагонистом.       Но Ньют… Ньют Саламандер был исключением из всех правил, в том числе и моих. Наша дружба тянулась корнями в годы Хогвартса, в те дни, когда он исчезал в Запретном лесу, а я корпела над учебниками по магическому праву. После выпуска наши пути разошлись, но не оборвались. Он – вольный зоолог, чье сердце принадлежало самым невероятным и часто незаконно содержащимся тварям; я – страж порядка, чья работа заключалась в том, чтобы эти самые твари не нарушали Статута о секретности и не поедали почтальонов. Парадокс? Безусловно. Но между нами всегда висело незримое, прочное полотно взаимного уважения и старой привязанности.       Мы переписывались. Не часто, не о пустяках. Обычно поводом служила работа: я консультировалась с ним как с непревзойденным экспертом по повадкам фантастических тварей или просила помочь выследить браконьеров, промышлявших рогами единорога. Он же, в свою очередь, обращался ко мне за советом по запутанным министерским директивам или – как сейчас – за лицензией на содержание чего-нибудь совершенно невообразимого, что он уже, конечно, приютил. Эти письма были мостиком между нашими мирами: его стихией интуиции и любви, моей – закона и порядка. И каждый раз, когда его корявый почерк появлялся на конверте, я знала – жизнь снова подкинет что-то… особенное. Как вот сейчас: его верная помощница слегла с драконьей оспой, а сам он был срочно вызван туда, где требовались его уникальные умения.              Одри только что закончила кормить лунтелей, их серебристые тени скользили в сумеречном воздухе, когда снизу, из самого дома, донесся резкий хлопок входной двери. Сердце Одри сжалось ледяным комком. Никто не должен был приходить. Ньют был далеко, его возвращение не ожидалось еще как минимум неделю. По плану – только она, тишина и магические твари.       Она замерла, прислушиваясь. Скрип старых половиц снизу был тяжелым, уверенным – не крадущийся вор, но и не легкая поступь Ньюта. Шаги. Гулкие, властные. Адреналин ударил в виски. Рука Одри, без лишней суеты, скользнула в карман рабочих брюк (практичных, из прочной ткани, а не изящных министерских юбок) и сжала рукоять палочки. Движения ее были отработаны до автоматизма – годы в Отделе контроля научили готовности. Она бесшумно спустилась по лестнице из сундука в основную часть дома, сердце колотилось где-то в горле.       Выйдя в узкий коридор, она увидела лишь массивные плечи в темной, дорогой ткани и слегка кучерявый затылок. Незнакомец стоял спиной, осматривая прихожую. Но старый пол под Одри предательски скрипнул. Гость обернулся с быстротой и ловкостью опытного аврора.       — Одри? — Голос Тесея Скандера, брата Ньюта и… коллеги Одри, если так можно было назвать их пересекающиеся в коридорах Министерства пути, прозвучал низко, но явно окрашен был удивлением. Его взгляд скользнул по ней, от взъерошенных после холма волос до крепко сжимающей палочку руки. Выражение его лица было сложной смесью: удивление, мгновенная профессиональная оценка угрозы (которую он тут же отмел, но привычка осталась), и та самая, знакомая Одри еще по школьным временам, снисходительность. — Бэнкс? Что ты здесь делаешь?       — А ты? — парировала Одри, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она медленно убрала палочку обратно в карман, но напряжение в плечах не отпускало. — Это дом твоего брата, а не твой личный клуб.       Тесей усмехнулся, коротко и без тепла. Он сбросил с плеч мокрое от дождя серое пальто дорогого кроя, под которым виднелся безупречный трехкнопочный костюм глубокого синего цвета, подчеркивавший ширину плеч и узость талии. — Именно потому я и имею право здесь быть, — он развел руками, указывая на пространство вокруг. Жест был широким, властным, занимающим место. — В отличие от тебя. Что ты забыла в доме моего брата, Бэнкс? Надеюсь, не составляешь протокол о нарушении содержания нюхлеров?       Одри впилась в него взглядом, и в эту секунду она невольно отметила перемены. Школьный Тесей Скандер был высоким, атлетичным лидером, кумиром факультета, но в его чертах еще читалась юношеская угловатость. Сейчас перед ней стоял мужчина. Возраст и ответственность аврорского начальника добавили его лицу резких, властных линий: скулы стали еще выразительнее, челюсть – тверже. Тело, всегда сильное, теперь было воплощением подтянутой, функциональной мощи – не для показухи, а для боя. Даже его некогда вечно непокорные кудри теперь были укрощены, но не лишены харизмы, красиво уложены, оттеняя высокий лоб. Но больше всего поражали глаза. Карие, как у Ньюта, но где-то глубже, темнее. Шоколадные? Скорее, как крепкий, выдержанный коньяк – теплые оттенки, но с огненной искрой и железной глубиной. "Шоколадно-коньячные глаза", — мелькнуло у нее в голове, и она тут же отогнала эту мысль как предательскую.       Она тоже изменилась. Та самая "заучка" из Гриффиндора, что вечно пряталась за книжками в углу библиотеки, боясь привлечь внимание таких, как он – королей школы. Годы в Министерстве, необходимость отстаивать свои решения перед упрямыми чиновниками и вспыльчивыми зооторговцами закалили ее. Одри Бэнкс стояла перед ним прямой, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Уверенность излучалась от нее почти так же ощутимо, как и от него, но это была уверенность другого рода – не подавляющая сила, а твердая внутренняя убежденность. Уверенная. Смелая. Но под этой броней все еще жила та самая чуткая девчонка, которая могла часами слушать рассказы Ньюта о раненом гиппогрифе или угадывать настроение капризного пикси по дрожанию крылышек. Эмпатия – ее дар и ее проклятие, особенно сейчас, когда она чувствовала исходящее от Тесея напряжение, скрытое за маской высокомерия.       — Ньют попросил меня, — четко произнесла Одри, перехватывая его взгляд. — Его помощница слегла с драконьей оспой, он срочно улетел в Румынию по какому-то делу. Я присматриваю за… — она мотнула головой в сторону двери, — …хозяйством. А ты мог бы хотя бы предупредить. Или постучать. Это элементарные правила приличия, даже для начальника Отдела магического правопорядка. — В ее голосе прозвучал легкий, но отчетливый укор.       Тесей нахмурился. Его шоколадно-коньячные глаза сузились. Он сделал шаг вперед, неосознанно сокращая дистанцию. Воздух между ними словно сгустился, наполнившись старыми школьными предубеждениями, профессиональными трениями (сколько раз их отделы сталкивались из-за интерпретаций законов?) и чем-то новым, электризующим, что витало поверх всего этого.       — Правила приличия? — он произнес медленно, и в его голосе зазвучала опасная, низкая нота. — Когда я узнаю, что в доме моего брата, который вечно влипает в истории, находится кто-то посторонний, да еще и вооруженный палочкой, я действую по другим правилам, Бэнкс. Правилам безопасности. А твоя внезапная роль няньки для его зверинца… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на упрямо сжатых губах и ярком румянце на щеках, — …для меня сюрприз. Большой сюрприз.       Одри почувствовала, как жар разливается по щекам – от гнева? Или от чего-то еще? Они стояли так близко, что она различала запах его одеколона – что-то древесное, пряное, с оттенком дождя и… озона? Словно после сильного заклинания. Его присутствие было физически ощутимым, почти подавляющим.       — Ну что ж, — она вынула палочку из кармана, не направляя ее на него, но демонстративно держа на виду. Ее голос дрожал лишь чуть-чуть, но не от страха. — Сюрприз встретил сюрприз, Скандер. Я здесь по просьбе Ньюта, выполняю свою работу. Ты здесь… почему? Проверяешь, не украла ли я его каталог существ? Или просто решил пораздавливать мебель своим аврорским величием? — Она бросила вызов его высокомерию, глядя ему прямо в глаза, стараясь не обращать внимания на то, как странно быстро бьется ее сердце. Эта их старая, необъяснимая неприязнь вдруг заиграла новыми, жгучими красками. И где-то в глубине, под слоями раздражения и защитной брони, в обоих шевельнулось смутное, нежеланное любопытство. Что действительно привело его сюда? И почему ее присутствие вызвало в нем такую… реакцию?       Тесей выдержал ее взгляд, но в его обычно уверенных карих глазах мелькнуло что-то… неуверенное? Он откашлялся, снова окинув взглядом прихожую, будто ища поддержки у старых стен.       — Вообще-то, — начал он, голос звучал чуть глуше, чем обычно, — я здесь для того, чтобы пожить какое-то время. Из-за некоторых… обстоятельств в моем доме. — Он сделал паузу, явно не желая вдаваться в детали. — И Ньют должен был тебе сказать.       Единственное, что не сделала Одри в этот момент – это не уронила челюсть на пол. Она буквально услышала щелчок в собственной голове.       — Ты шутишь, Тесей? — ее голос сорвался на октаву выше. — Я здесь уже четыре дня! Кормлю лунтелей, успокаиваю пикси, который устроил бунт из-за цвета салфеток, и отлавливаю нюхлера, спрятавшегося в чайнике! И ни одно совиное перышко, ни одна строчка от Ньюта не намекали на то, что я буду делить этот… этот зоопарк с тобой! — Она представила это на мгновение: он в своем безупречном костюме среди перьев, чешуи и вечно пахнущего травой Громила. "Боги, мы же убьем друг друга за неделю!" — промелькнуло у нее панически.       Тесей нахмурился, его бровь поползла вверх с выражением, которое ясно говорило: "Опять драма?".       — Боже, — он вздохнул, раздраженно проводя рукой по идеально уложенным кудрям, слегка их растрепав (что, к негодованию Одри, выглядело чертовски привлекательно). — Может, тогда ты поедешь домой, Бэнкс? А я посмотрю за… — он с явным отвращением окинул взглядом дверь, — …питомником моего брата? Освобожу тебя от тягот.       — Хах! Ты?! — слово вырвалось у Одри раньше, чем она успела его обдумать. Она даже подпрыгнула на месте от возмущения, ткнув пальцем в его направлении. — Представить не могу! Ты, Тесей Скандер, Великий Начальник Ауроров, который считает, что корм для фвупера – это ниже его достоинства?! — Она закатила глаза так выразительно, что, казалось, увидела там всю абсурдность ситуации. — Ты продержишься здесь ровно до первой попытки нюхлера украсть твои дорогие часы. Или до момента, когда пикси решит, что твои галстуки – отличный материал для гнезда! Ньют доверил это мне. И я не собираюсь сбегать только потому, что его брат решил… что? Устроить себе "отпуск у брата"? — Она презрительно фыркнула, скрестив руки на груди.       Тесей замер. Его лицо стало каменным, но в шоколадно-коньячных глазах вспыхнули настоящие искры. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. Одри почувствовала, как по спине пробежали мурашки – от гнева? Или от чего-то другого?       — Я прекрасно умею обращаться с опасными существами. Я ловлю темных волшебников, Бэнкс, или ты забыла? Парочка перевозбужденных пикси меня не смутит. — Он наклонился чуть ближе, и Одри невольно отступила на шаг, упершись спиной в прохладную стену. — А в-третьих, — его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на вспыхнувших щеках и слишком часто дышащих губах, — мой "отпуск" — это не моя прихоть. Дом… временно непригоден для жилья. Так что, прости, но я здесь. И я остаюсь. — Он выпрямился, глядя на нее сверху вниз с тем самым, ненавистным ей, начальственным видом. — Придется как-то уживаться, нянька. Если ты, конечно, не боишься?       Одри вскипела. Уживаться? С ним? Это был худший сценарий из всех возможных! Ее сердце колотилось, как барабан на параде, смешивая ярость с какой-то дурацкой нервозностью. Она видела, как его взгляд скользнул по ней – оценивающе? Насмешливо? Она выпрямилась во весь свой не слишком высокий рост, стараясь выглядеть непоколебимой.       — Боюсь? — она фальшиво рассмеялась, доставая палочку и небрежно покручивая ее в пальцах, как микрофон на дуэли. — Ты – просто… — она поискала самое обидное слово, — …временное неудобство. Как чесотка у гриндилоу. Пройдет. Главное – не чесаться и не поддаваться на провокации.       Они стояли нос к носу (вернее, нос к подбородку – он был значительно выше), воздух между ними трещал от непроизнесенных оскорблений и… странного электричества. Вдруг из комнаты донесся громкий звон разбивающегося стекла и довольное урчание.       — Моя ваза для перьев семнадцатого века! — ахнула Одри, глаза ее стали размером с сокровища нюхлера.       — Мои часы! — рявкнул Тесей, хватаясь за шею, где вместо шелкового аксессуара остались лишь клочья ткани – работа маленького воришки с цепкими лапками, который уже мчался по коридору с добычей.       Одри и Тесей встретились взглядом. На долю секунды в их глазах мелькнуло одинаковое отчаяние и понимание: "Это будет кошмар".       А потом они бросились в погоню за нюхлером, хором выкрикивая угрозы в его пушистую спину. Война началась. И похоже, первой жертвой пали часы Тесея.       

***

      Дни не летели – они тащились, отмеряемые бесконечными стычками. Каждая – как песчинка, раздражающая рану. Сегодняшняя нервная клетка пала жертвой утреннего спора о пропавшей палочке Тесея (которую позже нашли на диване под подушкой). Одри чувствовала себя выжатой, как лимон. Вечерний ритуал с чашкой ароматного чая на кухонном столе был ее островком спасения. Она утонула в уютном кресле, облюбованном за недели здесь. Рукава рубашки были закатаны до локтей, обнажая предплечье, где краснел неаккуратный, влажный след от зубов келпи.       Существо сегодня было особенно злобно – вероятно, чувствовало ее общее напряжение. Бинт никак не хотел ложиться ровно, то сползая, то образуя нелепый комок. Русые пряди, выбившиеся из небрежного пучка, падали на лицо, мешая и раздражая. Она вцепилась зубами в конец бинта, пытаясь его зафиксировать одной рукой, когда тяжелый удар двери встряхнул тишину дома.       Тесей. Вернулся с работы. Его тяжелые шаги гулко отдавались в прихожей. Он прошел мимо кухни, бросив на нее лишь беглый, усталый взгляд из-под нахмуренных бровей, и направился прямиком к раковине. Звук льющейся воды, его тяжелое дыхание – он явно был не в духе.       — Там есть рагу, — голос Одри прозвучал хрипло, неожиданно для нее самой. Она не планировала этого говорить. Сегодня она действительно превзошла себя, приготовив нежное тушеное мясо с корнеплодами, и… оставила порцию для него. — Если хочешь, конечно. — Бинт снова сполз, повиснув на запястье как жалкий трофей ее беспомощности.       Шаги замерли. Потом раздались снова, уже приближаясь. Тесей остановился перед креслом, его тень накрыла ее. Он не говорил, просто смотрел на ее руки – на неудачную перевязку, на красный след укуса. Его взгляд был пристальным, аналитическим, как будто осматривал место преступления.       — Что ты натворила? — спросил он, но в его голосе не было привычной колкости. Была… концентрация.       — Келпи укусил, — ответила Одри, стараясь не смотреть на него, сосредоточившись на злополучном бинте. — Пыталась помочь, а он сегодня не в настроении. — Она снова попыталась затянуть конец зубами, но бинт выскользнул из пальцев.       Не говоря ни слова, Тесей опустился перед креслом на одно колено. Внезапная близость его крупной фигуры, его тепла, смешанного с запахом дождя, озона и чего-то сугубо мужского – дорогого мыла и кожи – ударила Одри в нос. Ее дыхание перехватило.       — Дай сюда, — его голос был низким, почти приглушенным. Не дожидаясь разрешения, его большие, сильные руки осторожно коснулись ее запястья, чтобы снять сползший бинт. Прикосновение было шокирующе теплым и неожиданно нежным на фоне их постоянных препирательств. "Такие маленькие запястья…" — мелькнуло у него в голове, но он прогнал эту мысль прочь.       Одри замерла. Каждая клеточка ее кожи под его пальцами взбунтовалась. От его прикосновения по предплечью пробежали мурашки, не имевшие ничего общего с холодом. Она чувствовала шероховатость его подушечек, легкие мозоли, силу, сдерживаемую осознанно, чтобы не причинить боли. Его дыхание касалось ее руки, горячее и ровное. Он взял чистый бинт и начал накладывать его ловко, профессионально – авроры знают толк в перевязках. Его движения были точными, уверенными, но в них не было прежней снисходительности. Была… сосредоточенная забота.       Он работал молча. Тишина на кухне стала густой, насыщенной невысказанным. Одри не могла оторвать взгляда от его рук. От того, как его пальцы ловко орудуют бинтом, как они слегка касаются ее кожи при каждом обороте, посылая волны тепла вверх по руке. Она видела макушку его головы, темные кудри, слегка растрепанные после рабочего дня, линию сильной челюсти, сжатой в концентрации. Он был так близко. Слишком близко. Его присутствие заполняло все пространство, вытесняя запах чая и травяной мази, которой она пыталась обработать укус.       — Держи, — он тихо сказал, когда дело дошло до фиксации конца. Его пальцы мягко прижали ее кончики к бинту, удерживая их, пока другой рукой он закреплял повязку. Этот момент – когда его рука покрывала ее руку полностью, его тепло смешивалось с ее теплом, а его большой палец легонько лежал на ее ладони – длился вечность. Одри почувствовала, как ее щеки пылают, а сердце бешено колотится где-то в горле. Она не дышала.       Он поднял глаза. Их взгляды встретились. Его карие глаза, обычно такие жесткие и оценивающие, сейчас казались глубже, темнее. В них читалось удивление – от собственного поступка? От ее реакции? От этой внезапной, непрошенной близости? Взгляд скользнул по ее лицу – к разметавшимся волосам, к румянцу на щеках, к слегка приоткрытым губам. Напряжение между ними натянулось, как струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения. Воздух звенел от невысказанного вопроса, от внезапно осознанного влечения, которое они так яростно отрицали.       Одри резко отдернула руку, как обожженная. Ее сердце бешено колотилось. Она не могла найти слов. Стыд, гнев на саму себя за эту реакцию, и странное, сладкое возбуждение смешались в ней.       — Спасибо, — выдохнула она, отводя взгляд, голос дрожал. — Рагу… в духовке. Держат тепло. — Она встала, резко, почти опрокидывая чашку с чаем. Ей нужно было пространство. Воздуха. Убежать от этого взгляда, от этого тепла.       Тесей медленно поднялся с колена. Он смотрел ей вслед, пока она почти бежала в свою комнату. Его лицо было непроницаемым, но в глазах еще плескалось что-то темное, возбужденное, смущенное. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы минувшего момента. Запах рагу доносился из духовки. Он подошел, открыл дверцу. Теплый, аппетитный аромат заполнил кухню. Он стоял так несколько мгновений, глядя на еду, которую она оставила для него, а потом тихо закрыл духовку. Аппетита не было. Было только навязчивое воспоминание о хрупкости ее запястья под его пальцами и дрожь в ее голосе, когда она сказала "спасибо". Война продолжалась. Но линия фронта только что сдвинулась в опасную, неизведанную территорию.       Дождь хлестал по окнам кухни. Ветер выл в трубах, заставляя старые рамы дребезжать в такт стихии. Магическое радио на полке захлебывалось статикой – ни единой внятной новости из внешнего мира. Дом Ньюта, обычно наполненный тихими шорохами и урчанием существ, превратился в кокон, изолированный бушующей стихией. И в этом коконе за столом, освещенном лишь дрожащим пламенем камина и одной свечой, сидели они.

***

      Одри куталась в огромный вязаный кардиган цвета вереска, впиваясь взглядом в чашку с недопитым чаем. Тесей стоял у буфета, перебирая склянки и банки Ньюта. Его спина в простой темной водолазке (редкость для него) казалась еще шире в полумраке, плечи напряжены.       — Безнадежно, — проворчал он, захлопывая дверцу буфета с таким звоном, что Одри вздрогнула. — Ничего путного. Только зелье. — Он обернулся, его лицо в тени, но она почувствовала его усталый, раздраженный взгляд. — Твой чай, Бэнкс, явно не справляется с лондонской сыростью такого масштаба.       Одри фыркнула, не глядя на него.— Мой чай прекрасно справляется с  моей сыростью. Ищи себе что-то другое.       Он прошел мимо нее к дальнему шкафу, который Одри еще не исследовала.— Ага! — его голос прозвучал с редкой нотой триумфа. Он вытащил из глубины шкафа приземистую бутылку темно-янтарного стекла без этикетки. — Старый добрый огненный виски Ньюта. Спасение для промокших и запертых. — Он поставил бутылку на стол с глухим стуком, достал два не слишком чистых стакана. — Сопротивляться?       Одри хотела отказаться. Гордость требовала этого. Но холод проник в кости, напряжение последних дней сжимало виски, а образ его руки, лежащей поверх ее ладони, преследовал ее. Алкоголь казался логичным, почти необходимым барьером между этой вынужденной близостью и безумием.— Налей, — сказала она коротко, отодвигая чашку с чаем.       Он налил. Щедро. Золотистая жидкость поймала отблеск огня. Они чокнулись – жест был резким, почти враждебным. Виски обожгло горло Одри, спустилось теплой волной в желудок, сразу же начав размывать острые углы реальности. Тесей осушил полстакана залпом, не поморщившись, лишь глубже опустился в кресло напротив нее. Тень от камина играла на его резких чертах, делая их то мягче, то жестче.       Первые минуты прошли в гнетущем молчании, нарушаемом только воем ветра и треском поленьев. Одри чувствовала, как тепло виски расходится по телу, расслабляя мышцы, но напряжение между ними лишь сгущалось, становясь почти осязаемым. Она допила свой стакан и сама протянула руку к бутылке.— Так почему же ты  действительно здесь? — спросила она, наливая себе вторую порцию. Голос звучал хриплее, смелее. — Или просто сбежал от каких-нибудь разгневанных шишек, которых ты своим высокомерием довел до белого каления? — Она бросила ему вызов взглядом поверх края стакана.       Тесей хмыкнул, наливая себе еще. Его глаза в свете пламени казались темнее, глубже.— Высокомерие, Бэнкс? Это ты называешь компетентностью и умением принимать решения? — Он откинулся в кресле, его взгляд скользнул по ней, оценивающе. — А ты? Заперлась здесь с тварями вместо того, чтобы штамповать свои драконовские предписания? Не надоело пытаться засунуть всю магию в аккуратные таблички?       Ярость, знакомая и горячая, вспыхнула в Одри, подогретая виски.— Мои "драконовские предписания" спасают жизни! И магов, и маглов, и самих существ! — она ткнула пальцем в его направлении. — А твоя "компетентность" слишком часто пахнет силовым решением и пренебрежением ко всему, что не вписывается в твой черно-белый мир! Помнишь того гиппогрифа в Блэкпуле? Вы хотели его обезглавить! А Ньют нашел способ...       — Ньют! — Тесей перебил ее, его голос внезапно громче, резче. Он встал, оперся руками о стол, нависая над ней. Его лицо было близко, глаза горели. — Вечно Ньют! Его методы? Рисковать жизнями авроров, потому что какая-то тварь "чувствует себя обиженной"? Или, может, ты тоже считаешь, что законы – это просто рекомендации для таких вольных духом, как мой брат? И для тебя? Ты ведь всегда была на его стороне, еще со школы! Такая же тихоня-мечтательница, прячущаяся за книжками!       Слова ударили больно. Не потому, что были полностью несправедливы, а потому, что задели что-то старое, глубоко запрятанное. Алкоголь и ярость сломали дамбу.— Я пряталась? — ее голос сорвался на крик. Она тоже вскочила. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Она чувствовала исходящее от него тепло, видела каждую морщинку гнева у его глаз. — Я пряталась от таких, как ты, Тесей! Которые смотрели свысока! Да, я боялась привлечь твое внимание! Потому что... — Она запнулась, дыхание перехватило. Годы подавленного чувства, смешанного со страхом и восхищением, рванули наружу. — Потому что ты был... чертовски симпатичен! И это сводило меня с ума! Потому что я хотела, чтобы ты посмотрел на меня, а не сквозь меня! Но ты видел только тихоню из библиотеки! "Мышка", как ты однажды назвал меня!       Она выпалила это. Воздух вырвался из ее легких вместе с признанием, таким древним, таким постыдным и таким правдивым. Она увидела, как его глаза – эти шоколадно-коньячные, невыносимо глубокие глаза – расширились от чистого, немого шока. Гнев на его лице сменился растерянностью, потом чем-то невероятно сложным. Удивление? Неверие? Или... вспышка чего-то иного?       Он не сказал ни слова. Просто смотрел на нее. Смотрел так, как будто видел впервые. Видел не коллегу, не врага, не "Бэнкс", а ту девчонку из Гриффиндора с дрожащими руками и книгой, прижатой к груди. Видел женщину перед ним сейчас, с пылающими щеками, сверкающими глазами и губами, дрожащими от только что выпущенных слов.       Напряжение достигло точки кипения. Оно висело в воздухе густым, электрическим туманом, смешиваясь с запахом виски, дыма и мокрой шерсти. Гнев, обида, давнее влечение, вынужденная близость недель и оглушающая искренность этого мгновения – все сплелось в один тугой узел.       Одри видела, как его взгляд упал на ее губы. Задержался. В его глазах мелькнула борьба, последний бастион контроля, смываемый виски и шквалом эмоций. Она не отводила взгляда. Ее сердце колотилось так, что она боялась, будто оно вырвется наружу. Она видела, как его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак, потом медленно разжалась. Как он сделал едва заметный шаг вперед.       И тогда грань рухнула.       Не она потянулась к нему. Не он наклонился. Это случилось одновременно, как магнитный взрыв. Его рука вцепилась в ее кардиган у шеи, грубо притягивая. Ее руки взметнулись вверх, впиваясь пальцами в его влажные от дождя волосы у висков. Их губы столкнулись – не с нежностью, а с яростью, с голодом, с годами подавленного желания и только что выплеснутой ненависти.       Это был не поцелуй. Это было сражение. Губы давили, кусали, искали. Зубы стукнулись. Его руки обхватили ее талию, прижимая к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она ответила, впиваясь пальцами в его плечи, в спину, чувствуя под тонкой тканью водолазки напряжение мощных мышц. Его язык грубо вторгся в ее рот, вкус огненного виски смешался с ее собственным, создавая опьяняющую, обжигающую смесь. Он пах дождем, дымом, мужчиной и опасностью, и она тонула в этом запахе, в этом вкусе, в этом неистовом захвате.       Одри издала стон – не протеста, а чего-то дикого, первобытного, что вырвалось из глубины. Этот звук, казалось, поджег его еще сильнее. Он оторвался от ее губ на мгновение, его дыхание было горячим и прерывистым на ее коже, его глаза, темные и дикие, впились в нее.— Бэнкс... — прохрипел он, и в этом слове не было ни коллеги, ни врага – только жгучая потребность.       Потом его губы снова нашли ее – уже не на губах, а на шее, под челюстью, оставляя влажные, обжигающие поцелуи. Она запрокинула голову, обнажая горло, цепляясь за него, чувствуя, как ее тело плавится под его прикосновениями, отзываясь на каждую жесткую ласку. Мир сузился до грохота шторма за окном, треска камина и них двоих – сплетенных в яростном, неистовом танце, где давняя вражда превратилась в топливо для невероятной, запретной страсти.       Он прижал ее к краю стола, стаканы задребезжали. Его руки скользнули под кардиган, нашли тонкую ткань ее блузки, тепло ее кожи под ней. Она вскрикнула, когда его пальцы грубо сжали ее грудь через ткань. Боль смешалась с наслаждением, отправляя электрические разряды в самое нутро. Она вцепилась в его волосы, притягивая его лицо к своему, снова находя его губы в слепом, жадном поцелуе.       Контроль испарился. Остались только огонь, виски, шторм и неукротимое влечение, прорвавшее, наконец, все плотины.       Одри отпрянула, как от удара током. Ее губы горели, пульсировали, вкус его – огненный виски, дождь и что-то невыразимо его – заполнял рот. Дыхание рвалось прерывисто, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она видела то же потрясение, смешанное с дикой яростью и внезапным ужасом, в его расширенных, почти черных в полумраке глазах. Его руки еще сжимали ее талию, пальцы впились в кардиган.— Что... что это было?! — выдохнула она, голос сорванный, чужим казался. Она резко вырвалась из его объятий, отступив к камину, чувствуя, как жар от пламени и от стыда пылает на щеках. Кардиган съехал с плеча, обнажив покрасневшую кожу на шее, где еще горели следы его поцелуев.       Тесей стоял неподвижно, как изваяние. Руки его опустились, сжались в кулаки. Грудь высоко вздымалась под темной водолазкой. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую влагу, смотря на нее так, будто видел впервые. Или в последний.— Ошибка, — прозвучало хрипло, резко. Но в этом слове не было убежденности, только грубая попытка отгородиться. — Проклятый виски... шторм... — Ошибка? — Одри фальшиво рассмеялась, звук получился надломленным. Она поправила кардиган дрожащими руками, пытаясь прикрыть дрожь, охватившую все тело. — Да, конечно. Огромная, чудовищная ошибка, Скандер! Как и все, что связано с тобой! — Она повернулась, почти побежала к двери, ведущей в ее комнату. — Надеюсь, твой дом скоро восстановят! Быстрее!       Она захлопнула дверь за собой так, что задрожали склянки на полках. Прислонилась спиной к прохладному дереву, закрыла глаза. Тело все еще горело памятью о его прикосновениях. Губы пульсировали. "Ошибка..." — пронеслось в голове, но тело кричало обратное. Каждая клетка помнила грубость его рук, влажность его губ, силу, с которой он притянул ее. Стыд и неистовая, запретная волна желания смывали ее. Она не могла уснуть. Вой ветра за окном сливался с набатом в ее висках. Она ворочалась на узкой кровати, кусая губу, пытаясь вытереть с губ его вкус тыльной стороной ладони. Бесполезно. Он был повсюду.       Час. Два. Полночь давно миновала. Шторм не утихал. Одри лежала на боку, уставившись в темноту, когда услышала едва уловимый скрип. Дверь в ее комнату медленно, бесшумно приоткрылась.       Сердце остановилось, потом забилось с безумной силой. На пороге, на фоне слабого света из коридора, стоял силуэт. Высокий, широкоплечий. Тесей. Он не говорил ни слова. Просто стоял. Дыша. Она видела смутные очертания его лица в темноте, чувствовала его взгляд, жгучий даже сквозь мрак.       Одри не пошевелилась. Не крикнула. Не сказала "уйди". Она просто смотрела, затаив дыхание, чувствуя, как дрожь пробегает по коже, но уже не от страха. От ожидания.       Он вошел. Дверь тихо закрылась за ним. Темнота сгустилась, став почти осязаемой. Шаги поскрипывали по старому полу. Он подошел к кровати. Остановился. Она слышала его дыхание – тяжелое, ровное, не спящее. Он не спал. Он думал о ней.— Я не мог... — его голос прозвучал низко, хрипло, нарушая тишину. Голос человека, вывернутого наизнанку. — Ты... ты под кожей. Всю ночь.       Одри не ответила. Она лишь приподняла край одеяла. Немое приглашение. Признание.       Тесей опустился на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. Он не спешил. Его рука, большая, теплая, нашла в темноте ее щеку. Большой палец медленно провел по скуле, по линии челюсти, остановился на пульсирующей точке под мочкой уха. Прикосновение было уже не яростным, а... исследующим. Невероятно интенсивным. Касание, которое говорило громче слов.— Одри... — шепотом пронеслось  ее имя. Не "Бэнкс". Одри. Как признание. Как заклинание.       Она вздрогнула всем телом. Этот шепот, ее имя в его устах, прозвучало как обвал. Она подняла руку, ее пальцы дрогнули, прежде чем коснуться его виска, скользнуть вниз, в густые, непокорные темные кудри у его виска. Они были мягкими, чуть влажными от ночи, и удивительно податливыми под ее пальцами. Она запустила пальцы глубже, ощущая форму его черепа, тепло кожи под волосами. "Тесей..." — выдохнула она в ответ, и это имя на ее губах звучало как молитва и как бунт.       Он наклонился. На этот раз не было ярости. Было медленное, неумолимое сближение. Их губы встретились снова. Но как иначе! Не захват, а вопрос. Не борьба, а узнавание. Губы мягко скользили, приоткрывались, позволяя дыханию смешаться. Его язык коснулся ее губы, вопросительно, и она ответила, впуская его с тихим стоном облегчения. Поцелуй стал глубже, слаще, но не менее страстным. Он был наполнен осознанием, тем, что они оба здесь, сейчас, по обоюдному, немому решению.       Его руки скользнули под одеяло, нашли ее тонкую ночную рубашку. Ладони скользили по ее бокам, к талии, к спине, прижимая ее к себе. Его пальцы впивались в ее кожу сквозь ткань, но теперь это была не грубость, а потребность. Потребность чувствовать каждую линию, каждую дрожь.— Ты вся... дрожишь. Как маленькая… напуганная мышка, — прошептал он против ее губ, его дыхание горячее.       Слова прозвучали неожиданно тихо, нежно, без тени былой насмешки. Скорее, как констатация факта, смешанная с каким-то странным удивлением и… нежностью? Одри замерла на мгновение, глядя в его глаза. Не обида, а что-то теплое и колючее одновременно кольнуло в груди. Мышка.       — Это ты, — ответила она, вновь запуская руки в его волосы, сильнее, притягивая его ближе, чувствуя, как он напрягается под ее пальцами. — Всегда... ты... заставляешь...       Он замер, его взгляд стал еще глубже, еще интенсивнее. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, почти нерешительной улыбке. — Заставляю? — он повторил, и в его голосе послышалась легкая, непривычная для него игривая нотка. Его большой палец снова провел по ее соску сквозь ткань рубашки, на этот раз чуть сильнее, заставив ее вздрогнуть всем телом и тихо вскрикнуть. — Или просто… наконец-то вижу? — он наклонился, его губы коснулись ее уха, шепот был горячим и густым, как мед. — Вижу ту самую Одри. Которая всегда была сильнее, чем казалось. Которая… дрожит так восхитительно. Только для меня. Моя мышка.       Он оторвался от ее губ, его поцелуи поползли вниз, по линии челюсти, к чувствительной шее. Он нашел то место под ухом, где пульсировала кровь, и прижался губами, заставив ее выгнуться и тихо вскрикнуть. Его руки поднялись, скользнули под рубашку, коснулись обнаженной кожи живота. Шероховатые подушечки пальцев скользили вверх, к ребрам, к нижнему краю груди. Одри закинула голову на подушку, ее дыхание стало прерывистым, пальцы в его волосах сжались.— Тесей... — она прошептала снова, и в этом имени был и вопрос, и приказ, и мольба. — Здесь, мышка, — он ответил хрипло, его губы снова нашли ее губы в долгом, глубоком поцелуе, пока его руки медленно, невероятно нежно, поднимались выше, накрывая ее грудь. — Боже, Одри... ты... — он не договорил, заменив слова движением ладоней, круговыми, давящими, вызывающими волны жара, растекающиеся по всему ее телу.       Одеяло сползло. Рубашка задралась. Прикосновения становились смелее, настойчивее, но все еще нежными в своей страсти. Шепот кожи заменял слова: шорох ткани, прерывистые вздохи, влажный звук поцелуев, тихие стоны, которые вырывались помимо воли. Не было спешки, только медленное, тщательное исследование друг друга, открытие карт, которые так долго прятались за враждой. Каждое прикосновение, каждый поцелуй был признанием: "Я хочу тебя. Я не могу сопротивляться. Ты моя."       Он сбросил свою водолазку. Она помогла ему, ее руки скользили по мощным плечам, по рельефу спины, ощущая шрамы – молчаливые свидетели его опасной жизни. Его кожа была горячей под ее ладонями. Он помог ей снять рубашку, и его взгляд в лунном свете, пробивающемся сквозь шторм, был полон немого благоговения и жгучего желания. Они слились вновь, уже без преград, кожа к коже, тепло к теплу.       Его губы, его руки, его тело – все говорило о том, что эта близость была неизбежна, что все их столкновения были лишь прелюдией к этому моменту.       Страсть нарастала медленно, как прилив, захлестывая с головой. Уже не было места прежней злости, только огонь, разожженный признанием и вынужденной близостью. Они двигались в унисон, нащупывая ритм, нашедший их самих. Шепоты имен смешивались со стонами, дыхание сплеталось. "Одри..." — он повторял снова и снова, как заклинание, губами на ее шее, на плече, на губах.       "Тесей... да..." — она отвечала, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя, как вселенная сузилась до этой кровати, до этого человека, до этого невероятного, всепоглощающего соединения.       Усталость и накопившееся напряжение последних дней, смешанные с алкоголем и эмоциональной бурей, сделали свое дело. Волна за волной накатывало наслаждение, пока они не рухнули в изнеможении, все еще сплетенные, кожа липкая, дыхание тяжелое. Он не отпускал ее, прижимая к себе, ее голова лежала у него на груди, слушая бешеный стук его сердца, постепенно замедляющийся. Его рука лежала на ее спине, большой палец бессознательно водил по позвоночнику. Они не говорили. Слова были бы лишними. Физическое и эмоциональное потрясение было слишком велико. И в этой тишине, под вой ветра, под успокаивающее тепло друг друга, они наконец погрузились в тяжелый, глубокий сон.

***

      Утро пробивалось сквозь щели ставней, бледными лучами, не обещающими солнца. Дождь стих, оставив после себя лишь тихое постукивание капель с крыши.       Первым проснулся Тесей. Он почувствовал тяжесть на груди, тепло, прижатое к его боку. Он открыл глаза, и осознание ударило его с силой обуха. В кровати с Одри Бэнкс. Ее голова покоилась у него на плече, рыжевато-русые волосы растрепались по его груди. Ее рука лежала у него на животе, ладонь открыта, доверчиво. Его собственная рука крепко обнимала ее за талию, прижимая к себе. Они были сплетены, как корни старого дерева.       Шок был холоднее ледяной воды. Он замер, боясь пошевелиться, боясь разбудить ее. Вчерашняя ночь пронеслась в памяти калейдоскопом жарких прикосновений, шепота и немыслимой близости. Это было... божественно. И абсолютно немыслимо. "Ошибка?" – мысль теперь казалась смешной. Это было сильнее их обоих. Но реальность утра – она здесь, в его постели, в доме его брата! – была ошеломляющей.       Одри пошевелилась. Ее губы что-то пробормотали во сне, ее рука на его животе непроизвольно сжалась в кулачок. Она открыла глаза. Сонные, мутные от глубокого сна. Они встретились с его взглядом. Широко открылись. Потом в них мелькнуло то же самое осознание, та же самая волна шока и паники, что и у него. Она резко попыталась отодвинуться, но его рука все еще держала ее за талию. Она замерла, глядя на него, как олень в свете фонарей. Румянец залил ее щеки, шею, грудь.       — Мы... — начала она, голос хриплый от сна и смущения.— .. .спали, — закончил он, голос не лучше.       Он медленно убрал руку с ее талии, чувствуя нелепую пустоту. — Вместе.       Молчание повисло густое, неловкое. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Стыд? Да. Смущение? Еще бы. Но под этим – тлеющие угли вчерашней страсти, живая память о прикосновениях. Разрушить эту хрупкую тишину могло только что-то совершенно неожиданное.       И оно пришло. Легкий стук в дверь, а потом она приоткрылась.       На пороге стоял Ньют Саламандер. Он выглядел усталым, в дорожном плаще, запачканном чем-то зеленоватым, но его глаза – обычно рассеянные – сейчас были округлены от чистого, неподдельного изумления. Его взгляд скользнул с брата (полураздетого, с растрепанными кудрями) на Одри (свернувшуюся под одеялом, с пунцовыми щеками и широкими глазами), потом обратно к брату. На его лице медленно, как восход солнца, растянулась самая широкая, самая ошарашенная и в то же время невероятно довольная улыбка.             — О! — произнес Ньют, его голос прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Он не вошел, а лишь чуть приоткрыл дверь шире, его взгляд прыгал с одного на другого с детским любопытством. — Я... э-э-э... прилетел раньше... — Он сделал паузу, явно наслаждаясь картиной. — Я вижу, вы... эм... наладили присмотр за питомцами? И, кажется, друг за другом тоже?       Тесей резко приподнялся на локте, его лицо стало каменным, но уши горели багровцем. Одри втянула голову в плечи, как черепаха, желая провалиться сквозь кровать.       — Ньют! — рявкнул Тесей, пытаясь прикрыть Одри одеялом и самому выглядеть хоть немного начальственно. Получалось плохо.       — Заткнись и выйди! — выдохнула Одри из-под одеяла, голос приглушенный, полный отчаяния.       Ньют захихикал, коротко и радостно.       — Конечно, конечно! Не буду мешать... восстановлению сил после столь... интенсивного присмотра. — Он уже отступал, но задержался в дверном проеме, его глаза сияли чистейшим, неподдельным весельем.       — Завтрак будет готов через час. Если вы... э-э-э... освободитесь к тому времени.       Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. В комнате снова воцарилась тишина, теперь звонкая от неловкости и абсолютного шока.       Одри медленно высунулась из-под одеяла, глядя на захлопнувшуюся дверь, потом перевела взгляд на Тесея. Его лицо было шедевром смущения, гнева и какого-то дикого непонимания происходящего. Их взгляды встретились.       И вдруг... Одри фыркнула. Сначала тихо, потом громче. Потом она рассмеялась – нервно, истерично, но все же смеялась, закрывая лицо руками.— Боги... Он... он сказал "наладили"!       Тесей смотрел на нее, на ее трясущиеся плечи, на смех, прорывающийся сквозь пальцы. Каменное выражение его лица дрогнуло. Уголок рта дернулся. Потом еще. И вдруг он тоже издал короткий, хриплый звук, больше похожий на кашель, но это был смех. Он упал на спину, закрыв глаза рукой, и его плечи тоже начали трястись.       — Черт возьми, Одри... — он пробормотал сквозь смех (или рыдания? Сложно было сказать). — Мы мертвы. Совершенно, окончательно мертвы. Он будет вспоминать это при каждой встрече. До конца наших дней.       Одри опустила руки, слезы смеха блестели у нее на ресницах. Она смотрела на него – растерянного, смеющегося, невероятно человечного в этот момент, без брони высокомерия. Утренний свет падал на его кудри, на сильную линию плеча. И несмотря на весь ужас ситуации, несмотря на смущение и неопределенность будущего, в ее груди что-то теплое и непокорное шевельнулось.       Война, возможно, и не закончилась. Но поле боя теперь было совсем другим.