when the going gets tough, kiss Yeon Sieun

Сухо слышит щебет птиц, звук воды, разбивающейся о камни неподалёку, завывание ветра. Его лодыжка закинута на бедро, руки за головой служат подушкой на холодной цементной скамье. Воздух влажный, тяжёлый. Одежда липнет к спине от пота после пробежки. Он терпеливо ждёт Шиына… ждёт, когда услышит эти нелепо громкие шаги, приближающиеся по асфальту. Он почти погружается в мелодию, которую поют птицы, тихонько насвистывает в такт, чтобы не спугнуть их. Голова трещит от недосыпа, в животе урчит от голода, руки ноют после лёгкой тренировки с гантелями два дня назад. Иногда по ночам ему не спится. Он бесконечно работает, спит, свернувшись на неудобной парте в школе, и теперь это даёт о себе знать. Сегодня он проснулся от звука капающего крана на кухне и уже не смог уснуть. Сонно он нащупал в ящике первую попавшуюся футболку, не глядя, натянул её и надел кроссовки. Быстро нацарапал бабушке записку и приклеил её на холодильник, прежде чем выскочить из дома. Если он всё правильно рассчитал, Шиын должен появиться ровно через тринадцать минут. Это в два раза больше времени, чем понадобилось Сухо, чтобы стучать в его дверь, сказать, чтобы тот оделся и встретил его у причала, а потом самому добежать туда. Хотя, зная Шиына, скорее всего пройдёт все двадцать. Глаза Шиына были почти закрыты, когда Сухо постучал. Он был в пижаме и слишком большой футболке, сползшей с плеча и оголившей его. Руки обхватывали грудь, будто ему было холодно, а волосы торчали в разные стороны. У Сухо сердце ухнуло в груди, когда он смотрел на него — он тут же подавил это чувство — просто симптом нового, головокружительного чувства, которое он начал испытывать к Шиыну. Это теперь его новая норма. Надо привыкнуть. Он не дал Шиыну и шанса возразить — растрепал мягкие волосы, торчащие вверх как антенна, сказал, куда идти, и тут же убежал. Сухо закрыл глаза, расслабился. Он даст Шиыну ещё десять минут, а если тот не придёт — начнёт утро без него. Он уже много раз прокручивал в голове, с чего начнёт обучать Шиына. Во время пробежки он репетировал это не меньше двадцати раз. Может, если Шиын не будет против, они смогут сделать это регулярным… нет, через день. Хотя, зная, как Шиын относится ко всяким физическим нагрузкам, как у него не получается правильно дышать, даже несмотря на объяснения Сухо — это вряд ли. Эта мысль не нова — желание тренировать Шиына. С тех пор как они сблизились, с тех пор как справились с тем ураганом по имени Гильсу и его шайка, он стал… он сам не знает… тревожиться? волноваться? Он не может понять. Он просто хочет, чтобы Шиын умел защитить себя. Чтобы никто не посмотрел на его лицо и не решил, что с ним можно легко справиться и причинить боль. Сухо — простой. Он привык делить всё на две категории. Хорошо или плохо. Окей или не окей. То, что ему нравится, и то, что нет. И видеть Шиына первым делом с утра — это то, что ему нравится. Очень нравится. Это… странное чувство, которое он не может до конца осознать, как будто утреннее небо и тишина существуют только для них двоих — это момент только их; интимный. И если Сухо будет честен, у него есть скрытые мотивы — не только желание украсть у Шиына ещё немного времени, но и кое-что другое — ему просто… просто приятно наблюдать, как Шиын покрывается потом. Этот образ слишком легко возникает в голове, вытесняя все прочие мысли — Шиын, тяжело дышащий после лёгкой пробежки, капли пота на лбу и шее, волосы прилипшие к лицу, щеки розовые — это… это что-то. Это то, что Сухо очень нравится. А в последнее время Сухо особенно цепляется за то, что ему нравится — а ему нравится это чувство, когда у него всё переворачивается внутри из-за Шиына — розового, запыхавшегося, такого красивого, что прямо сводит с ума. Он почти жаждет этого скручивания в животе — чего-то, что он не испытывал ни с кем другим прежде, даже с Бомсоком. Когда Сухо выпадала честь видеть Шиына в таком состоянии — ещё до того, как они по-настоящему начали общаться — тот выглядел… мило, очаровательно, уязвимо. Это вызывало в Сухо острое желание его защитить, и это чувство со временем стало только агрессивнее — хотя он бы в жизни в этом не признался. Последний раз нечто похожее он чувствовал, когда ему было девять, и Хальмони отвела его на школьную ярмарку. Она выиграла для него маленького синего кролика с блестящими, нелепо огромными глазами. Это был первый раз, когда ему подарили что-то подобное — ему хотелось сжать игрушку так крепко, чтобы никогда не потерять. Но даже то чувство было слабой версией того, что он чувствует к Шиыну — потому что Шиын живой, он отвечает, он красивый, с широко распахнутыми глазами, и Сухо хочет его в куда большем, чем имеет сейчас; он не хочет отпускать, даже если это в итоге причинит боль им обоим. Кто вообще может выглядеть так, как выглядит Шиын? Особенно когда он вымотан до предела. Кто ещё может вызывать в Сухо такие чувства? Эта новая агрессивная тяга к защите перерастает в настоящую собственническую боль в груди. Когда Шиын выдыхается, становится тяжёлым и вялым на уроках физкультуры, Сухо хочет схватить его за дрожащие плечи, прижать к себе и просто быть рядом — держать его, ждать, пока дыхание не выровняется в его объятиях… пока тело Шиына не привыкнет к Сухо рядом. Только к Сухо. Будто он на автопилоте, словно скользит над поверхностью воды. Он берёт ровно столько, сколько, по его мнению, Шиын позволит — чувствует ровно столько, хочет ровно столько. И, может, иногда он подходит слишком близко к грани; пальцы слишком близко к обнажённой коже на шее или животе Шиына, губы слишком близко, когда он притягивает его в объятие. Но всё под контролем. Его мозг прячет эти мысли подальше, потому что знает — он и Шиын не такие. Эта сверхсосредоточенность никогда не становится обузой, потому что всё, что происходит между ним и Шиыном, — идеально в своей текущей форме. Это ощущается реальным, правильным, и он не собирается это терять. Не сейчас. И как по щелчку, все чувства запираются в дальнем углу его сознания, когда Шиын появляется из-за угла. Айш, он такой упрямый. Сухо уже чёрт знает сколько раз учил его дышать через нос, но парень просто не слушается. Шиын подчиняется. Он с усилием отводит взгляд, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то другом в лице Шиына. Затем делает сильный вдох носом, наклоняя голову ближе к Шиыну, призывая его повторить. Он ещё сильнее надавливает на грудную клетку Шиына через их сцепленные руки, пытаясь успокоить не только его, но и своё сердце. Сухо выдыхает. — Ещё раз, — теперь уже для себя. — Вдохни. — Сухо вдыхает, закрыв глаза. Это помогает немного — сердцебиение в ушах чуть стихает, грудь не так болит от давления воздуха. Но гул под кожей не утихает. Он так сосредоточен на собственном дыхании, на спокойствии, что разливается по венам, на тёплой руке в своей, на напряжённом плече под пальцами, на целом этом тихом, почти сакральном ощущении быть рядом с Шиыном, что когда он приоткрывает один глаз — надеясь, что глаза Шиына закрыты — он едва верит в то, что видит. Лицо Шиына покраснело за считанные секунды, щёки раздулись, как у белки, глаза плотно зажмурены. — Эй! — Сухо встряхивает его за плечи. — Выдыхай! Глаза Шиына мягко распахиваются, словно он тоже был в каком-то трансе. Его губы раздвигаются, сверкают зубы, паническое дыхание ещё больше сушит губы. — Ты с ума сошёл! Ты должен выдыхать! — В голосе Сухо звучит смешок. Он такой беспомощный. Этот мальчик сведёт его с ума. Лицо Шиына сразу начинает успокаиваться, розоватый оттенок уходит, дыхание выравнивается. — Я забыл, — смущённо признаётся он, и тут же вновь сосредотачивается — следующие вдохи и выдохи идут через нос, глаза не отрываются от глаз Сухо — который теперь сам не может отвести взгляд. Мера предосторожности. Взгляд Шиына скользит по чертам лица Сухо, прежде чем снова остановиться на глазах. Сухо заворожён… то, как в глазах Шиына безмолвно читается: «Я правильно делаю?» — он почти забывает, что их руки всё ещё переплетены, что сердце бьётся под самыми его пальцами. Он просто не может поверить, что этот мальчик перед ним… что кто-то, кто способен на то, что сделал Шиын — избить человека, пойти на лидера банды без поддержки — что такой человек даже не умеет толком бегать, заботиться о себе, дышать, в конце концов. Мысли уносят его в месяцы, когда он просто наблюдал за Шиыном, к тому, каким одиноким он выглядел, и совсем недавно — к пустоте его квартиры, когда Сухо впервые туда зашёл. Он принёс еду на вынос и увидел обёртки от еды из круглосуточного. В доме было холодно и пусто. Там для него никого не было. Мысль о том, что Шиын вот так живёт — угнетает. Это бесит. Его всегда игнорировали? Неудивительно, что он не знает, как заботиться о себе, ведь у него никогда никого не было. И при этом он всё ещё остаётся сильным— Он не должен быть таким, думает Сухо. Он добрый, мягкий, терпеливый и тёплый, и он сейчас вот так смотрит на Сухо, и Сухо хочет, чтобы всё осталось именно так. Он крепче сжимает его руку. Шиын — это всё спокойное в мире Сухо… это то, чего ему всегда не хватало. И, может быть, думает он, он — это то, чего не хватало Шиыну тоже. Он не хочет это терять. Не может. — Прости, — тихо говорит он, второй рукой накрывая их переплетённые пальцы на своей груди и сжимая их. Сейчас он дышит ровно, и глаза снова говорят вместо него — Прости, что заставил волноваться — и потом снова вглядываются в Сухо с этим… с этим взглядом, которому Сухо не может дать определения, и— Сухо сдаётся. Он прочищает горло. Мысли начинают его терзать. Может, увидеть Шиына первым делом с утра — это была ошибка. Чувства разлетаются во все стороны, словно удвоились, утроились, учетверились — как всплывающие окна на компьютере: закрыл одно — десять новых вылезло, и ты уже понял, что подхватил вирус. Он больше ничего не понимает. Он тренирует Шиына, или, по крайней мере, старается, но тот слишком расслаблен, слишком устал и запыхался. Сухо начал с основ — техник уклонения, куда целиться после уклонения, как схватить соперника — всё то, что он знал с младенчества. Сухо заканчивает тренировку раньше времени. Они делают третью попытку одного из приёмов — руки Шиына обвивают его талию после уклонения, пальцы цепляются за кожу на спине Сухо — и всё, Сухо улетает. Полностью. Завис где-то между Лимбом и Землёй… между Дружбой и Желанием… между Ёном Шиыном и Унижением. Его руки ложатся на бёдра Шиына раньше, чем он успевает подумать, и он отталкивает его сильнее, чем нужно. Сухо спокойно относится к прикосновениям. Он их даже любит — но почти всегда инициирует сам. Это он гладит затылок Шиына, щекочет ему щёки, это он берёт его за руку. Но это… это — стресс. Пальцы Шиына, скользящие по основанию его спины, задевающие под футболкой, касающиеся кожи под резинкой боксёров — и Сухо просто не может. — Прости! — голос у Сухо высокий, сорванный, тревожный. Шиын смотрит на него снизу, лежа на спине — он даже не удивлён. — Я не…! Прости! Сухо тянется, чтобы помочь ему подняться, но Шиын перехватывает его за запястье, прежде чем он успевает что-то добавить. — Думаю, на сегодня хватит. Да? Сухо отодвигается от Шиына, садится на скамью, разворачивается спиной к нему, но Шиын тут же усаживается прямо напротив — по ту сторону той же скамьи, одной ногой с каждой стороны, всего в нескольких дюймах от Сухо. Кажется, он не замечает, не задаётся вопросом, почему Сухо так резко его оттолкнул. И это… нормально. Всё в порядке. Сердце Сухо стучит в горле. Усталость и головная боль начинают отступать — именно в тот момент, когда губы Шиына слегка приоткрываются, чтобы язык мог провести по нижней губе. Чёрт. Губы у Шиына сухие, даже на расстоянии Сухо видит это — потрескавшаяся кожа, которая вот-вот лопнет, дыхание ещё больше сушит их, рот снова приоткрывается. Глаза Сухо поднимаются к глазам Шиына — те теперь смотрят куда-то за его голову: на птицу, на волосы, он не знает. Мысли Сухо расползаются. Он чувствует это, чувствует, но не может остановиться. Пальцы дрожат. Ему хочется облизать большой палец и провести им по сухим губам Шиына, увлажнить их. Хочется дотронуться до этого розового рта, проверить, действительно ли кожа такая шершавая, как выглядит… хочется — это знакомая мысль, но она не дружеская — она интимная, жаждущая, почти похотливая. Сухо чувствует, как лицо его горит всё сильнее. Его язык машинально повторяет движение Шиына. Тот теперь облизывает верхнюю губу. Сухо резко наклоняется за бутылкой воды, надеясь оборвать то, что сейчас между ними рождается, этот пульсирующий, пылающий сгусток желания в груди. Он поднимается обратно и замечает, что колени Шиына теперь касаются его. Когда это случилось? Он избегает взгляда, который чувствует на себе, и делает большой глоток воды, задерживая её во рту, будто заземляется. Он ощущает, как капля скатывается по подбородку… ощущает, как мокрыми стали его губы. Глаза Шиына невозможно игнорировать — они устремлены на него, обжигающие, скользят от глаз Сухо к изгибу носа, затем резко опускаются и следуют за каплей воды… и Сухо знает, что он следит за ней, потому что взгляд Шиына движется вниз… ниже, туда, где капля скатывается по его шее — и… Сухо хочет что-то сделать. Что-то, что нарушает все границы, которые он сам себе установил, когда дело касалось Шиына. Он чувствует это в груди, в кончиках пальцев, во рту. Кажется, его тело само подается вперёд, дыхание — шумное, сбивчивое? Это он так дышит? Он не уверен, он только знает, что хочет отдать — как всегда, как привык. Всё внутри него напряжено, пока Шиын смотрит… пока его горло не дергается от глотка, и без раздумий, с подрагивающими пальцами — Сухо поднимает бутылку с водой над головой и выливает на себя достаточно, чтобы вернуться в реальность. Если Шиын и задаётся вопросом, что он делает — он не спрашивает. Сухо стряхивает воду с волос, как мокрая собака, и ставит между ними небольшую дистанцию. Когда всё кончено, когда между ними появляется хоть немного пространства — Сухо снова может думать. — Ты воды не взял, — говорит он. Это даже не вопрос, а просто фраза. Что-то — что угодно, чтобы разрядить напряжение. — Нет, — пожимает плечами Шиын. — Всё же внезапно. Он дразнит, провоцирует Сухо снова посмотреть на него. И Сухо, как всегда, ведётся. Он в этом плох. — Эй! То есть теперь это моя вина? Кто уходит из дома на тренировку и не берет... Шиын смеётся — тихо, легко, с такой искренностью, что у Сухо подрагивают губы в попытке не улыбнуться в ответ. Сухо цокает языком с притворным раздражением. — Вот почему у тебя такая слабая выносливость. Ты ешь как птичка. Воды не пьёшь. Двигаешься едва ли. Я за тобой как за птенцом ухаживаю. Тёплое чувство наполняет грудь Сухо. В этот момент он осознаёт — он бы не против. Заботиться о Шиыне всю оставшуюся жизнь. Он бы отдал ему воду из собственных уст, корм с ладони, чёрт, он бы и разжевал его за него, если бы Шиыну было слишком слабо. Он бы делал всё. Даже без просьбы. — Если бы я был птичкой, меня бы тут не было. Ты слишком шумный, — Шиын парирует, подражая его болтовне рукой. Его глаза — тёплые. Мягкие. Что-то в Сухо раскрывается. Улыбка растёт, съедает его лицо. — Думаешь, это смешно? — Сухо резко суёт бутылку в руки Шиына. — Пей! Шиын качает головой. Всё с той же игривой ухмылкой. — Айш! Ты что, думаешь, я заразный? Пей, пока не умер от обезвоживания! — Ни за что, — снова качает головой Шиын. Сухо берёт его руки, обхватывает ими бутылку и держит. — Пей! На лице Шиына появляется выражение, будто он выигрывает. Сухо хочет стереть эту ухмылку. Уголки губ Шиына приподнимаются — его версия насмешки. И Сухо снова уставился на его рот — желая, облизывая собственные губы. Сухо принимает вызов, читаемый в глазах Шиына. Он вырывает бутылку из их соединённых рук, делает большой глоток, закидывает голову назад, пока его щеки не наполняются водой; немного стекает по подбородку. Его взгляд не отрывается от настороженных глаз Шиына. А дело в том, что, скользя по поверхности воды, можно не заметить, как вдруг под тобой возникает подводное течение — и ты уходишь под воду, прежде чем успеешь что-то осознать. Сухо резко подаётся вперёд, хватается рукой за воротник хлопковой футболки Шиына, второй рукой скользит в его волосы, к затылку. Всё — за секунды. Слишком быстро, чтобы остановиться. Слишком быстро, чтобы кто-либо успел среагировать. Глаза Шиына расширяются, самодовольство исчезает, когда губы Сухо касаются его. Сила, с которой Сухо на него набрасывается, заставляет Шиына слегка отклониться назад, но Сухо держит его, крепко удерживая за шею. Сухо наклоняется ближе, совсем близко — к его шее, к его футболке, к его губам, когда их рты соединяются, когда Сухо ощущает, как сухая кожа Шиына цепляется за его слишком влажные губы. Он практически нависает над ним. Время замирает для них обоих. Рот Шиына раскрывается от шока, и Сухо продвигается вперёд, приоткрывает губы, позволяя воде из собственного рта слиться с ртом Шиына. Это сводит с ума, заставляет Сухо выдохнуть стон прямо в него, приглушённый их соединёнными ртами, водой. Губы Шиына царапают его, становятся влажными, скользкими — полным беспорядком. Шиын издаёт звук, его глаза широко распахнуты, прикованы к неотрывному взгляду Сухо. Это не поцелуй. Это больше. И, как всегда, всё, что Сухо когда-либо имел смелость отдать Шиыну — Шиын принимает. Вода капает с подбородков обоих, Сухо почти слышит, как Шиын глотает — поглощает всё, что он ему отдаёт. Большой палец Сухо упирается в горло Шиына — он чувствует, как движется кадык, как он глотает всё до последней капли. Их губы соединены, всё тёплое, вода — тёплая от тела Сухо. Всё — мокрое от слюны, густое, Сухо ощущает неровное дыхание Шиына, ещё одно глотание, ещё один тихий звук — и вот рот Шиына резко закрывается. Сухо жадничает; его язык скользит по шву закрытых губ Шиына — как инстинкт. Он облизывает их. Не может остановиться. Сухо вдруг осознаёт, что он делает, где он — и отступает, мягко, удивлённый собственной вседозволенностью, но где-то глубоко внутри — удовлетворённый. Он тяжело дышит, отдаляясь от него, и пальцы Шиына вцепляются в его куртку, на миг, прежде чем отпустить совсем. Сухо вытирает подбородок ладонями. Глаза Шиына широко раскрыты и влажны, между бровей залегла складка, его губы и подбородок — мокрый беспорядок, зубы чуть видны сквозь приоткрытый рот, губы розовые, рот приоткрыт от шока. Сухо не уверен. Он не может думать — он не думает. Это было безумно. Это было мерзко. Это было всё, чего он когда-либо хотел, и даже больше. Он… он хочет ещё. Сухо чувствует, как пульсирует в том месте, где их губы соприкасались, ощущение расходится до самых пальцев ног, прежде чем оседает в животе. Он хочет ещё. Отдавать. Брать. Брать под видом того, что он отдаёт; может, он всегда так поступал с Шиыном. Может, он просто жадный. И тогда это обрушивается на него разом. Пока грудь Шиына неровно поднимается перед ним, пока он глотает воздух, пока его губы блестят от воды и слюны Сухо. Их губы коснулись. Сухо заставил их соприкоснуться. И вот — Шиын смотрит на него с этим ошарашенным взглядом, вперемешку с чем-то, чего Сухо раньше у него не видел. Страх поднимается из живота. Сухо отчаянно пытается загладить свою вину: Он зашёл слишком далеко. Он должен был остановиться. Резко затормозить. Противостоять течению. Он всё испортил. Сухо чешет грудь — нервный тик. Он может это исправить. Он должен… Он натягивает рукава ветровки на пальцы и снова приближается, возвращается в пространство Шиына. Тот не двигается, не реагирует, ничего не делает, когда Сухо аккуратно проводит рукавом по его подбородку, по губам, пытаясь стереть это, забрать обратно. Стереть то, что он натворил. Он не говорит этого, но думает: Прости. Прости. Прости. Это на кончике языка, готово сорваться, потому что Шиын молчит… и снова смотрит на Сухо с тем самым выражением. Сухо чувствует, как краснеет — смущение вытесняет то желание, что душило его ещё совсем недавно. Шиын берёт дрожащие запястья Сухо в свои ладони. Должно быть, он чувствует его страх, потому что складка между его бровями исчезает, и он указывает пальцем направо. Он хочет, чтобы Сухо ушёл? Всё было настолько плохо? Он теперь его ненавидит? Шиын смотрит направо, Сухо следует за его взглядом. — Питьевой фонтан. Шиын уходит вперёд, а Сухо всё ещё собирает по кусочкам свой разбитый мозг с пола. Он идёт за ним, за удивительно спокойным Шиыном; в пяти шагах позади, словно потерянная собака. Это была просто мысль, навязчивая, глупая мысль, и он потерял над собой контроль. Это было как инстинкт, который жрал его изнутри всё это время — может, если не считать воду. Или, чёрт побери — Сухо проводит рукой по волосам в отчаянии — может, вода была всего лишь предлогом. Он точно перешёл черту. Он это знает. Так почему Шиын не реагирует? Почему он так спокоен? Почему идёт впереди, будто ничего не случилось? Он знает? Он знает, насколько это глубоко в Сухо? Насколько сильно Сухо нуждается в Ён Шиыне?