when the going gets tough, kiss Yeon Sieun

Шиын прикрывает рот. Прошло четыре дня, пять часов и двадцать восемь минут с той утренней тренировки... с того момента, как губы Сухо коснулись его. С тех пор Сухо больше не приходил к нему домой с очередным приглашением, несмотря на то, что упоминал об этом так много раз, что Шиын почти начал бояться услышать стук в дверь в шесть утра. Шиын благодарен. Прошло 6 088 минут с тех пор, как Сухо сделал это. Шиыну понадобилось ровно три часа после прихода в школу, чтобы осознать, что взгляд Сухо до сих пор задерживается на нижней части его лица, и ещё пять минут — чтобы понять, что же Сухо тогда сделал. Шиын не ненавидел то, что случилось... не ненавидел то, что скольжение губ Сухо было слишком влажным, чтобы почувствовать их рельеф… он не ненавидел то, что микробы Сухо вторглись в его тело, что он почувствовал вкус его слюны, так и не оказавшись у него во рту… без настоящего поцелуя. Ему было всё равно, что вода — согретая телом Сухо — так легко скользнула в горло, и, что важнее всего, он не хотел думать о том, насколько охотно он её проглотил. Ни тогда. Ни сейчас. Никогда. Он мог бы — должен был — выплюнуть её. Он не знает, почему не сделал этого. А может, знает. На самом деле знает. Мозг Шиына — это бесконечный поток мыслей — нет — уравнений, задач, переменных, ожидающих решения. Скорее так. Он думает и решает, пока не находит каждое возможное объяснение или решение всему, или же использует, чёрт возьми, метод исключения. Одна мысль или чувство превращаются в двадцать разных версий в его голове, как паутина, начинающаяся с одной нити и расходящаяся в двадцать направлений. — Они обедают вдвоём, только Сухо и он, уже в третий раз с того дня. Бомсок снова болеет, и впервые Шиын не может не позволить своим мыслям блуждать в пределах присутствия Сухо, даже если он никак этого не показывает. Ноги Сухо вытянуты под столом. Его щиколотки касаются ног Шиына, Nike упираются в Converse, и Сухо пинает его каждый раз, когда тот подносит палочки с рисом ко рту. Он дразнится так сильно, и в двадцатый раз с того дня Шиын задаётся вопросом, как Сухо может быть таким беззаботным, таким спокойным. Он будто полностью вернулся к норме, словно ничего и не произошло. Шиын задаётся вопросом: а вдруг это ничего не значило? А вдруг это просто ещё одна вещь, которую Сухо готов отдавать другим, кому угодно? Может, он бы поступил так же и с Бомсоком, если бы пригласил его и тот тоже забыл бы воду? Может, это ничего не значило. Сухо смеётся, будто ждал, когда Шиын сорвётся. На лице у него та самая улыбка, от которой у Шиына щеки становятся теплее — рот у него полный, улыбка игривая, закрытая, точно такая же, как в тот день. Это тофу, утопающее в соусе, который бывает только в столовой школы Бёксан. Он не помнит, чтобы когда-либо говорил, что это его любимое блюдо. — Тебе оно тоже нравится, — говорит Шиын с бесстрастным лицом. И это правда. Сухо обожает еду — всю, особенно столовскую, особенно ту, за которую сам заплатил. Он думает о микробах, а потом о том дне, о том, что сделал Сухо, о воде, о том, как ощущалась ткань куртки Сухо, когда он вытирал ему губы, и как до сих пор там чувствуется болезненная сырость. Его взгляд скользит к губам Сухо. Один раз, всего на секунду. Переживает это снова. Сухо не замечает. Сухо тяжело вздыхает, наклоняет голову, как будто слегка раздражён, потому что Шиын не открывает рот. Тогда он начинает аккуратно перекладывать кусочки тофу со своей тарелки на пустую секцию подноса Шиына, и Шиын снова думает — снова анализирует. Он наблюдает за его рукой. Той самой рукой, что всего несколько дней назад была в его руке, той, что теперь будто всегда на нём. Он смотрит, как она отступает, возвращается, снова отступает и снова возвращается к его подносу. Сухо делает всё с такой сосредоточенностью, чтобы соус и тофу не коснулись риса в отдельной ячейке подноса Шиына, и Шиын не припоминает, чтобы когда-либо говорил, как сильно он ненавидит, когда еда соприкасается. А потом Сухо поднимает на него глаза и снова улыбается своей глупой, до нелепости тёплой улыбкой — И тогда его осеняет. Шиын знает, почему он тогда проглотил ту воду, почему позволил губам Ан Сухо коснуться своих, будто это было чем-то обыденным, проявлением щедрости, вписанным в невидимые правила их дружбы. Почему он тогда подался вперёд и притянул его ближе. Это — вот это — вот почему они с Сухо такие хорошие друзья. Почему, впервые в жизни, Шиын чувствует, что ему разрешено хотеть, разрешено быть открытым, разрешено говорить, делать и выражать ровно столько, сколько он может — потому что Сухо понимает его даже без слов. Шиын вдруг осознаёт, что у Сухо это заложено внутри, он не уверен, осознаёт ли это сам Сухо — он дающий. А Шиын, впервые за все свои семнадцать лет, впервые в своей жизни, чувствует, что ему разрешено брать… чувствует, что его «брать» — это не только допустимо, но и желанно, что его к этому даже подталкивают. С того самого дня, как они встретились, Сухо отдаёт ему всё… абсолютно всё: еду с подработки, когда Шиын забывает поесть, подвозит на мотоцикле, когда Шиын и не замечает, как падает от усталости, подаёт руку помощи, даёт дружбу, доброту, защиту, умеет слушать, несмотря на молчаливость Шиына, и — самое главное, то, от чего внутри у Шиына всё загорается, от чего внутри что-то меняется — прикосновение. Шиын давно ничего не чувствовал, кроме чужих пальцев, сжимающих его горло, грубого удара кулаком по телу или плеча, толкающего его в коридоре… до появления Сухо. Руки Сухо медленно, но уверенно стирают всё это, аккуратно, нежно. Шиын может почти физически почувствовать, как его ладонь сжимает его руку, пальцы касаются запястья, когда он проверял, не ранен ли он, его ладонь на затылке. И каждый раз, каждый раз, когда они соприкасаются — через его тело проходит слабый ток. Он всё списывал на холод, на то, что его тело просто страдает от дефицита такой мягкости, чего-то, что могло бы исправить то, что другие в нём сломали, то, что его родители считали ему не нужно. Так что, когда Сухо отдал ему всё — когда его рот скользнул по его губам — Шиын принял это, даже не задумываясь. Когда тёплая волна воды коснулась его губ, он открыл рот шире, и даже то, что часть воды ускользнула по их сомкнутым ртам, не остановило его — он проглотил всё, что смог. Прикосновения Сухо будто отпечатались по всему телу; ладонь на его спине — неделей ранее, пальцы на предплечье, когда он оттягивал его с пути студентов, и большой палец на лбу, когда пытался разгладить морщину между его бровей после того, как назвал его слишком негативным. Сухо повсюду, он оставляет невидимые метки, и Шиын даже не осознавал, какой эмоциональный след всё это оставляет в его голове. Сухо теперь внутри него — в его рту, на губах. Повсюду. Из всех возможных сценариев, всех возможных объяснений, Шиын никогда и близко не подбирался к этому. Он никогда не задумывался о своих чувствах в тот момент, потому что если бы задумался, то понял бы это гораздо раньше — ему понравилось. Его взгляд снова скользит к губам Сухо, к тому, как он облизывает нижнюю губу, слизывая зёрнышко риса. Впервые с детства в голове Шиына — абсолютная пустота. В ту пятницу вечером он не учится. Он лежит в постели и смотрит в потолок своей пустой комнаты, не заставляет себя думать, не гоняет по кругу материал к урокам. Он отпускает мысли и просто позволяет им идти, куда они хотят. И они идут. Возвращаются к тому дню, к прохладному ветерку на влажной коже после тренировки, к тому тихому звуку, который вырвался из Сухо — тому, о котором он пытался забыть. Бездумно пальцы Шиына находят его губы — те самые, где были губы Сухо — и он засыпает той ночью так легко, как никогда. Утром он просыпается в странном состоянии. Обрывки сна — прикосновения рук и губы на тёплой голой коже — заставляют тело Шиына вибрировать от чего-то невидимого, порхающего в животе, чувства, которое лишь усиливается, стоит ему подумать о Сухо, проверить, не написал ли тот ему. Сообщений нет. Шиын не учится в тот день. Суббота вечер; ни Сухо, ни сообщений, и он вдруг надевает куртку и выходит. Он бродит на окраине города, ноги несут его куда-то сами. В голове всплывают остатки сна — губы Сухо на его шее, руки на груди Сухо. Он резко втягивает воздух, когда вспоминает звук, который Сухо издал во сне — тот же, что в реальности, когда облизал нижнюю губу. И тут начинаются первые капли дождя, и Шиын отгоняет мысли прочь. Без зонта, задумчивый, он доходит до ближайшего магазина и берёт первый попавшийся зонт. Уже собирается идти на кассу, как вдруг что-то привлекает его внимание. Может, всё дело в том, что слова рот, губы, Сухо крутятся у него в голове весь день — но он замирает. Шиын уходит. Это глупо. Странно. И всё же — это первый раз, когда он чувствует вот так. В любом случае, Сухо ведь не поцеловал его на самом деле. Он просто помог — как всегда — это же просто в его натуре… дать воду прямо изо рта, как симптом этой чёртовой, сбивающей с толку щедрости, от которой Шиын всё больше теряется, потому что— Это было не то — или, по крайней мере, не совсем то, на что Шиын теперь начинает потихоньку надеяться. Ведь если бы это было тем… разве Сухо вёл бы себя так спокойно? Вернувшись в уют своей постели, Шиын не сказал бы, что читает журнал — скорее он его изучает. На одной из страниц — советы, на другой — признания людей, в основном девушек, что они ими пользовались и добились желаемого эффекта. Но Шиын читает всё это и чувствует себя… нелепо. Он уже на третьей странице — «губы и как притянуть его» — и его осеняет, насколько это глупо. Это всё не имеет значения. Губы Шиына — просто губы. Чтобы читать, говорить, есть — базовые человеческие функции. И какое вообще дело до того, намазаны ли они блеском, увлажнены ли? В воскресенье вечером он плетётся по магазину, выбирая еду на неделю. Почти у кассы, с папиной картой в руке, его взгляд снова скользит куда не надо — в последнее время это стало привычкой — и ему начинает это всё нравиться всё меньше. У кассы — бальзамы для губ, блески: с ароматом и без, в маленьких розовых тюбиках, с блёстками… Шиын снова закатывает глаза — в пустоту, без адресата. Против собственной воли, против здравого смысла он тянется за мятным бальзамом. Против тех мыслей, что твердят забыть про эти выходные, про этот журнал, про то, как красными были губы Сухо, как они чувствовались и… чёрт! И всё равно он платит за него. Он находит оправдание: это уход за собой. Его губы всегда были сухими, шероховатыми, иногда трескаются до крови, когда он забывает пить воду. Так что покупка — это просто забота о себе. Как мыло или дезодорант. Это не из-за Сухо. На следующей неделе он начинает использовать бальзам тайком. Иногда — даже не задумываясь. Просто достаёт, когда губы становятся слишком сухими. Это становится частью повседневности. Проходят дни. Прикосновения становятся длиннее, пальцы задерживаются, но слов о произошедшем так и не появляется. Сухо ни разу не поднимает эту тему. И кажется, что он вообще об этом не думает. Шиына это почти устраивает. Это спокойное молчание. Экзамены заканчиваются чуть больше чем через неделю. Шиын — снова первый в классе, Сухо — где-то в середине, несмотря на то, что толком не учился. На лице — та же сияющая улыбка, когда он держит его лицо в шлеме своими руками. Шиын не может ему отказать. Он прислоняется к Сухо во время поездки, кладёт голову ему на спину, позволяя ветру унести весь стресс от экзаменов. Комната живая, в ней беспорядок, подушки раскиданы по кровати, простыни сбиты, повсюду плакаты — ничего, что Шиын бы узнал. Но в каждом уголке — Сухо. Наверное, поэтому Шиын сразу чувствует себя спокойно. Он поднимает глаза на смущённое лицо Сухо, когда тот заканчивает заталкивать вещи в шкаф. Шиын сам не знает, почему он это делает — почему позволяет себе — но он сдерживает мягкий смешок, который всё равно прорывается улыбкой. Они проводят следующие пару часов, играя в видеоигры на телевизоре Сухо. Начинают с какой-то стрелялки, название которой Шиын даже не знает — и, как и следовало ожидать, он ужасен. Он не разбирается в кнопках на контроллере и случайно стреляет в Сухо, хотя они вообще-то должны быть в одной команде. Сквозь окно Сухо струятся солнечные лучи, заливая их тела мягким светом. В комнате пахнет свежим стиральным порошком. Через приоткрытое окно проникает лёгкий ветер, заставляя тонкие шторы колыхаться на сквозняке. Ветер приносит с собой запах улицы — цветочный, влажный, как у растений, что начинают тянуться к земле перед самой весной. Он смешивается с запахом комнаты Сухо, создавая ощущение покоя и умиротворения. Несмотря на лёгкую прохладу, Шиыну тепло. Уютно — так, как не бывает нигде больше. Сухо цокает, когда замечает, что внимание Шиына с игры переключилось на него самого. Они проиграли. Мысли Шиына будто застыли. Он отмечает всё. Они сидят, скрестив ноги, плечом к плечу, бёдра плотно прижаты друг к другу, плечи задеваются каждый раз, когда Сухо нажимает что-то на контроллере — хотя игра ещё даже не началась. Шиын всё чаще смотрит вбок, и он пялится — он до смешного осознаёт это, потому что слюна вдруг становится густой, голова тяжёлой и одновременно невесомой, будто он вот-вот потеряет равновесие. Он смотрит на Сухо и покусывает внутреннюю сторону нижней губы. Вкус Сухо всё ещё у него на языке, ощущение — где-то глубоко внутри, как хранимое тепло. Такое бывает только с Сухо. Только рядом с ним. — Спасибо, — мягко, тихо, едва слышно, но Сухо всё равно слышит. Он поворачивается к нему, глаза чуть расширены, голова наклонена с вопросом. — За что, Шиын-сси? — голос Сухо будто проникает в самую суть Шиына. Шиын хочет сохранить это чувство — то, как он себя ощущает, когда Сухо говорит с ним так мягко. Хочет упаковать его в плед, в который можно укутаться в моменты тревоги, странности, стресса. Глаза Сухо сияют, солнце отражается в них, делая взгляд ещё теплее, мягче. Солнечный свет струится по его коже, он будто светится сам, мягкие взъерошенные волосы отливают золотом, отбрасывая тень, как нимб. Ресницы колышутся, когда он смотрит на Шиына, а губы сложены в закрытую, тёплую улыбку. Он красив. Сухо гулко хмыкает, ожидая ответа. В этом есть такая мягкость, что она притягивает Шиына, как пчёлку к мёду. Он не может ничего с собой поделать. Шиын делает первый шаг за все свои семнадцать лет. Без мыслей, без привычной борьбы с каждым желанием дотронуться, позволить себе — он просто склоняет тяжёлую голову и кладёт её Сухо на плечо. Нежно. Легко. Сухо замирает, но больше не спрашивает. И, может быть, он всё понимает — как всегда. Как он понимает, что Шиын не любит, когда еда на тарелке смешивается, как выбирает то, что ему нравится, даже без слов — потому что через пару секунд он расслабляется. Сорок минут, четыре газировки и слишком много мармеладок спустя — они всё ещё играют в Mario Kart. Шиын — Принцесса Пич. Сухо сам выбрал ему персонажа, сказал, что подходит, и растрепал ему волосы. Сам Сухо выбрал грибочка — маленького и шустрого. Шиын в этой игре вполне хорош; всё просто — кроме одного: Сухо постоянно подкидывает бананы как раз в тот момент, когда кажется, что он вот-вот вырвется вперёд. Шиын слишком сосредоточен на контроллере, забывает уворачиваться, каждый раз попадает и крутится так долго, что не может прийти ни к чему, кроме последнего места. — Жулик? — Сухо роняет контроллер, берёт Шиына за плечо и легонько его толкает. — Эй! Ты правда думаешь, что я бы стал жульничать? Да ты просто плохо играешь. — Его рука задерживается на плече Шиына, надавливает чуть сильнее. — Это не как учёба, Шиын-сси. Здесь важна скорость, ловкость, страсть к победе и— — Айй~! Ладно! Последняя игра. Никаких бананов. Я даже разрешу тебе использовать свои против меня. Проигравший убирает этот бардак. Шиын опускает взгляд на беспорядок — на беспорядок, который устроил Сухо. По всему ковру валяются мармеладки — результат того, что Шиын отказался ловить их ртом, когда Сухо с упорством закидывал их в воздух. Шиын выдыхает с лёгким раздражением, когда Сухо снова тыкает его в плечо. Та самая самодовольная улыбка снова на лице Сухо. Та самая, как в тот день и... Сухо сосредоточен. Очень сосредоточен. Он даже не замечает, что Шиын почти перестал смотреть на экран. Они вот-вот завершат третий круг, впереди резкий поворот, который Шиын видит на маленькой карте в углу экрана. Сухо наклоняется к нему, как будто это помогает ему управлять, когда он входит в крутой поворот, его плечи прижимаются, тело наклонено к Шиыну, мышцы расслаблены и— Сухо смотрит на экран, как будто только что проиграл целое состояние на скачках, и Шиын не может удержаться — откидывается назад, и смех потрясает его плечи. У Сухо рот приоткрыт от притворного (а может, и настоящего) шока — он всерьёз относится к таким вещам — и Шиын правда старается сдержать смех, но не может. И тут будто бы что-то переключается: Сухо осознаёт, что виноват Шиын, и обращает на него всё внимание. — Эй! Это было—! — Сухо сердито хмурится, губы вытянуты в обиженный бантик. Он пытается выхватить контроллер из рук Шиына, но тот вцепился в него мёртвой хваткой. — Это моя победа! — Сухо держит его за запястье одной рукой, контроллер — в другой. — Жулик! — и прижимает руку Шиына к полу. В один миг они сидят скрестив ноги, а в следующий уже валятся на бок, потому что Шиын не сдаётся. Он всё ещё смеётся, теперь уже громче, особенно когда Сухо всерьёз пытается отобрать у него пульт. А потом хватка Сухо на запястье крепнет, почти слишком сильно, и Шиын оказывается на спине. Не думая, не замечая, не понимая, зачем — вторая рука Шиына оказывается на бедре Сухо. Он хватается за него, пальцы впиваются в тёплую кожу сквозь хлопковую ткань футболки. Чтобы удержать равновесие. Или по другой причине — но он уже не может думать, потому что Сухо на нём, его тепло передаётся Шиыну, и— Они оба тяжело дышат. Может, от борьбы. А может, от чего-то другого. Может быть. Потому что Шиын почти не двигался, а ему кажется, будто всё дыхание покинуло его тело. Грудная клетка поднимается и опускается слишком быстро, слишком часто. Странно — он чувствует, как в ушах стучит собственное сердце. Сухо практически сидит на нём, бёдра крепко сжаты вокруг его талии, он наклоняется вперёд. Шиын ощущает каждый шумный вдох — каждое тяжёлое дыхание, вырывающееся из Сухо. Его другая рука упирается в пол рядом с головой Шиына, тёплая кожа касается уха, приковывая его к месту. Шиын сглатывает. Он не может вспомнить, как они оказались в этой позе, его разум будто стёрло — он не помнит, что они делали минуту назад, даже секунду. Слюна становится слишком густой, дыхание — всё тяжелее, всё труднее притворяться, что он дышит спокойно, когда тело хочет срываться на тяжёлые вдохи. Ему нужно выбраться. Он не может больше делать вид, что всё нормально. Может, дело в том, что Сухо на нём. Или в том, что он чувствует, как дрожат бёдра Сухо вокруг его талии. Или, может, он всё это выдумал. Он заставляет себя дышать ровно, медленно, но с каждым вдохом их тела касаются друг друга всё сильнее, грудь Шиына прижимается к внутренней стороне бёдер Сухо. И в этот раз Шиын уверен — Бёдра Сухо снова вздрагивают. Шиын вздрагивает тоже, и вместе с этим большой палец соскальзывает под край футболки Сухо, царапая его голую кожу. Они замирают — смотрят друг на друга, дышат, думают слишком много, потому что Шиын видит это в глазах Сухо. И обычно Шиын может выдержать долгий зрительный контакт, может вынести всё, что Сухо ему бросает — но глаза Сухо ошеломляют, прожигают насквозь, и он не отстраняется, не уходит с него. И да — Шиын уверен, что Сухо задыхается, он буквально чувствует это — горячее дыхание, когда Сухо наклоняется ближе, глубже в его личное пространство. Неужели они и правда так разошлись в игре? — Шиын-сси, — это звучит тихо, почти как молитва. И снова это обращение. Карие глаза Сухо блестят чем-то, скользят по лицу Шиына — снова и снова; ресницы, нос, губы — Шиын чувствует этот взгляд. Он вдруг остро осознаёт каждую часть, на которую смотрит Сухо. Слишком остро ощущает колени и бёдра, сжимающие его — почти в предвкушении. Слишком остро ощущает собственное дыхание, нарочито выровненное, и губы Сухо, и то, что произошло меньше месяца назад, и тот дурацкий журнал в его мусорке. Он чувствует тягу. Что-то тянет его, но Шиын не поддаётся. Он умеет не поддаваться — делает это всю жизнь. Если что-то тянет — нужно уйти. Если что-то толкает — ты тянешь в ответ и исчезаешь. Но в эту секунду... что-то говорит ему: приблизься. И он борется. Но Сухо не борется. Шиын чувствует, как он приближается. Тёплая ладонь у его головы исчезает, ветерок проносится над ухом — Сухо двигается. Будто сама природа знает — что-то знает — потому что воздух из окна начинает дуть сильнее, а солнце садится, оставляя в комнате Сухо мягкий, золотистый свет. Последние лучи освещают глаза Сухо, будто вселенная хочет показать Шиыну каждое чувство, что в них скрыто. Брови Сухо сведены в задумчивости, а в его тёплых карих глазах — непереносимая нежность, от которой Шиын тает, прижимаясь к ковру. Это слишком. Словно не для него. Словно он смотрит на что-то, что ему не принадлежит. Нижняя губа Сухо дрожит, приоткрывается совсем чуть-чуть. Шиын резко вдыхает, когда тёплая ладонь — то самое прикосновение — касается его кожи. А потом — тепло на щеке, большой палец Сухо нежно проводит по коже, и другая рука Шиына вздрагивает в его захвате. Он осознаёт, что тоже хочет коснуться Сухо. Не нежно. Не осторожно. Он хочет ухватиться крепко — так, чтобы Сухо понял: да. Да чему? Шиын не уверен. Большой палец Сухо медленно скользит вниз, мягкими движениями лаская кожу, и вот он — у самого уголка губ, потом в середине, опирается на нижнюю губу и изгиб Купидона. Сухо поглаживает губу, его кожа цепляется, и губа чуть тянется за пальцем. Шиын дрожит. Всё заходит слишком далеко. Он думает, что это случится снова, только в этот раз — без воды. Это первое прикосновение Сухо к его губам с тех пор, как... Шиын сглатывает, пытаясь заговорить, приоткрывает рот буквально на сантиметр, чувствуя, как палец Сухо задевает зубы — но Сухо опережает его. Шиын хочет спросить, что происходит. Почему Сухо касается его так снова. Он хочет ясности, не уверен, действительно ли он этого хочет, или просто соглашается, потому что Сухо рядом и, возможно, это его единственный шанс снова почувствовать что-то такое захватывающее. Но он также хочет знать — как Сухо знает? Он хочет разгадать уравнение по имени Ан Сухо — Сухо, который действует так, будто читает его мысли, угадывая желания Шиына раньше, чем он сам их осознаёт. — Что ты на них наносишь? Глаза Шиына замирают в движении — следуют за взглядом Сухо, опущенным вниз, на его губы, затуманенным, странным… таким Сухо уже смотрел на него раньше. Он знает этот взгляд. Но… почему? Что он значит? — Ничего, — голос хрипит. Шиын сбивается, вздрагивает. Плечи дёргаются, рука на бедре Сухо сжимается, ногти вновь впиваются в ткань. Он собирает остатки здравого смысла, несмотря на всю хрупкость момента, пытается понять, что творится у Сухо в голове. Или как его сбросить с себя. Или — чёрт, он сам уже не знает. Сухо… он провоцирует его? Он знает? Он должен знать, что думает Шиын. Что он купил тот дурацкий журнал. Что его губы до сих пор покалывают от того, как Сухо их коснулся. Это опасная игра — признаться, что он и правда что-то наносил, что мятная гигиеническая помада в правом кармане джинсов там только потому, что он подумал о Сухо, когда увидел её. О Сухо и том глупом, не совсем поцелуе. Если он признается, значит, он хочет, чтобы это снова произошло. Но он не может. А если Сухо не— Его взгляд падает на губы Сухо. — Как часто ты за мной наблюдаешь? Просто. Прямо. Не конкретно о губах, но намёк ясен. Всё тело Сухо содрогается, бедра легко прижимаются к его талии. Губы Сухо опускаются вниз, будто он что-то думает — что-то скрывает — и вдруг все эмоции на его лице исчезают, уступая место каменной непроницаемости, на которую Шиын и не думал, что Сухо способен. Он наклоняется. Шиын готовится к прикосновению, потому что в этот раз никаких оправданий, никакой воды — он практически чувствует — этот тёплый рот на своих губах — почти ощущает вкус. Сухо, шевелясь над ним, перемешивает воздух, делает его густым, и Шиын мягко закрывает глаза, когда Сухо приближается, когда губы медленно двигаются к нему; слишком медленно, слишком близко, и он чувствует, как мышцы бедер сжимают талию в ожидании. Снова пробегает дрожь по телу Шиына, новая и электрическая, и как только он успокаивается и принимает, что происходит, он почти чувствует, как мягкая кожа касается его губ, лёгкое дыхание на открытом рту, слабый вкус Сухо. Шиын медленно открывает глаза. Он не хочет знать. Ему не следовало надеяться или предполагать — это никогда не приводило ни к чему хорошему в жизни, ни с родителями, ни сейчас, ни здесь, в уединении комнаты Сухо. Сухо уже на другом конце комнаты, роется в ящиках, открывает и закрывает каждый, словно не знает, что ищет, будто это не его дом, не его комната. Шиын поворачивает голову, глаза следят за быстрыми движениями Сухо, грудь всё ещё поднимается, словно он пробежал милю, а сердце снова бешено бьётся, нарушая обычный ритм. Сухо чешет грудь, лицо красное. Шиын едва видит это, потому что Сухо стоит спиной к стене, но те несколько красных кончиков ушей, что он успевает заметить, заставляют его внезапно почувствовать тошноту. Может, он слишком много о себе думал. Может, это не то, что Сухо хочет дать. Это его граница. Ён Шиын — слишком много, когда дело доходит до этого конкретного момента — к этой конкретной просьбе, или скорее — мольбе, потому что он чувствовал, что молил, даже не произнеся ни слова. — Я... эээ... мне надо в душ. Скоро вернусь. Он всё ещё не смотрит на него, плечи напряжены. Сухо со всей силы хлопает дверцы ящиков, зажимает под мышку какую-то одежду. Шиын садится, щеки пылают от стыда, волосы кажутся слишком растрёпанными, слишком небрежными для комнаты Сухо. Ему стыдно. Он чувствует себя дураком. Кажется, что следующее, что он скажет, прозвучит плаксиво и отчаянно… словно это будет слишком очевидная мольба о внимании мальчика перед ним. Шиын трёт запястье, где ещё ощущается прикосновение Сухо, оно даёт ему опору. — О, хорошо. Ты... — но дверь ванной захлопывается так резко, что Шиын не успевает договорить. Глаза Шиына бегло обследуют дверь, за которой исчез Сухо, и он стонет, увидев фиолетовую футболку Сухо. Забытую. Брошенную кучей прямо у двери ванной. Он уронил её. Чёрт. Шиын прижимает подушку Сухо к лицу и впервые в жизни громко кричит. Он не уверен, стоит ли уходить. Лежит на боку, свернувшись на полу в комнате Сухо, с подушкой, сложенной под шею, носом в ткани — он совсем не хотел, но она пахнет Сухо, и это его успокаивает. Его мысли крутятся вихрем — бессмысленные, полные сомнений и глупости, что Сухо мог бы... что он бы — Шиын глотает. Глаза Шиына ловят взгляд Сухо, затем тот отводит взгляд и переступает через футболку, которую так отчаянно ищет. Снова отворачивается и роется в ящиках. Спина у него вся мокрая, блестящая от душа, волосы ещё капают, капли воды стекают по изгибу спины. Шиын смотрит, чувствуя, будто сходит с ума, следит за струйками воды, потому что теперь хочет не только горячих губ рядом с собой. Он поглощает Сухо взглядом, словно человек, иссохший в пустыне, чуть наклонив голову набок, изучая. Плечи Сухо напрягаются, когда он открывает и закрывает один ящик за другим, мускулы двигаются с каждым движением, и Шиын не может сдержать себя, словно в трансе, ошеломлённый, он наблюдает, как капли скатываются по гладкой коже. Вниз. Вниз. Вниз. Пока не исчезают на поясе спортивных штанов. Тем не менее, он глотает сухо и больно, когда грудь Сухо оказывается полностью в его поле зрения. Он указывает на футболку, которая лежит забытая и видимая. Сухо следит за рукой, громко вздыхает, снова смотрит на Шиына, проводит рукой по волосам, издаёт раздражённый звук, будто это Шиын ходит по дому без рубашки, топает, поднимает футболку и с размаху захлопывает дверь ванной. Сухо не выходит из ванной двадцать минут. И проблема Шиына только растёт. Образ Сухо — мокрого и с красным лицом — единственное, что у него в голове. Он пытается скрыть это, садится, прислонившись к стене Сухо, сжимает ноги вместе. Он действительно старается; думает о плане уроков на следующую неделю, о том, что должен сейчас учить, о чём угодно, что могло бы — должно было — сработать. Сухо убирает беспорядок на полу, выдыхая легкое «хм» рядом с ним, отказывается смотреть на Шиына. Он не говорит, ничего не говорит, просто включает фильм и плюхается рядом с Шиыном — с заметным расстоянием. Всё ясно. Шиын — слишком много. Он не знает, что чувствовать, слишком остро ощущает эту дистанцию. Чёрт с ним. Сухо смотрит на телевизор, меняющееся изображение отражается на его лице, но он не моргает, брови сжаты, и медленно смотрит в сторону — на Шиына. Шиын молниеносно отворачивает голову назад. Может, из-за смущения, неловкости или слишком большого количества мыслей, пока они сидят, проблема Шиына уменьшается, и он наконец отодвигает подушку где-то в начале первого фильма. Они смотрят второй фильм уже полчаса, но Шиын не обращает внимания, он знает, что это второй, потому что единственный раз, когда Сухо шевельнулся — это когда он дотянулся до пульта. Сухо исчезает в гостиной больше чем на полчаса. Шиын не хочет идти за ним или спрашивать. Его мысли снова бегут — может, Сухо решил спать на диване, не сказав ни слова. Он никогда не сталкивался с молчаливым отношением, как он должен знать? Сердце Шиына ёкает сильнее, когда Сухо возвращается. В руках у него две миски. «Ешь», — говорит он своим мягким голосом, который он оставляет для Шиына, протягивая одну миску и пару палочек, и их руки случайно касаются. Это всё, что Сухо говорит за весь остаток вечера. Шиын ест медленно, глаза крадутся к Сухо, который ест как обычный человек впервые с тех пор, как Шиын его встретил. Он жуёт маленькие кусочки лосося и риса слишком долго — они превращаются в кашицу во рту. Он ковыряется в кимчи, но желудок всё ещё крутится от всего, что случилось раньше, от тишины, и он не может доесть. Ещё через двадцать минут две наполовину съеденные миски лежат далеко друг от друга на полу, заканчиваются титры очередного фильма, и Сухо встаёт, потягивается и относит тарелки на кухню. Спустя час они лежат рядом. Шиын в слишком большой пижаме Сухо, и он снова там — прижат к полу, потому что Сухо — идиот, или зол, или и то, и другое. Он спрятался в углу кровати, словно боится дотронуться. Шиын уверен, что он вот-вот провалится в щель между стеной и кроватью. Сухо ночевал у него ровно три раза. И все три раза он занимал слишком много места. Несмотря на размер кровати, Сухо забирался сзади, бросал руку на грудь Шиына и притягивал к себе. Сухо — любитель обнимашек, это было понятно. Не то чтобы Шиын хотел обниматься или чтобы его прижимали, но это ещё один очевидный знак, что Сухо зациклен на том, что случилось раньше, так же как и Шиын. Проходит много времени, слишком много. Он смотрит в темноту потолка спальни Сухо. Дыхание Сухо всё ещё слишком ровное, слишком ровное, потому что одна из особенностей Сухо — даже во сне он не может не издавать звуки — он громко храпит. Шиын знает, что он не спит, и не может больше выносить молчание, неизвестность того, что думает Сухо. В темноте комнаты, под ровное дыхание и с усилием он протягивает руку к Сухо вслепую. Он слышит, как Сухо резко вдыхает — он был не спящим — и позволяет этому случиться, позволяет Шиыну повернуться на бок и обхватить его за талию. Утром Сухо снова как обычно, будто ничего не случилось. Он не обижается и не избегает взгляд, но и не говорят об этом. Они сидят друг напротив друга на полу, между ними маленький столик, заваленный тарелками с едой, ноги вытянуты под столом, одна нога Сухо — между ног Шиына. Сухо не пинает его, но ноги двигаются каждый раз, когда он тянется за едой, и его ступни касаются бедер Шиына. Шиын не возражает. Глаза Сухо вновь бегают туда-сюда, наблюдая, как Шиын открывает и закрывает рот, облизывает губы — и Шиын совсем не против этого.