when the going gets tough, kiss Yeon Sieun

Сухо окончательно рехнулся. Он в этом уверен. "Психиатрическая больница" — вот его диагноз. "Варежки, привязанные к запястьям, чтобы не содрал себе лицо" — вот его реальность. "Дрожит в белой мягкой комнате, буйно помешанный" — вот его состояние. Как будто его мозг пронзило электричеством — один мощный, резкий разряд, прошибающий насквозь, отключающий все базовые и небазовые функции: дыхание, мышление, страх — всё просто... Его бёдра сжаты вокруг талии Шиына, и он чувствует себя как оголённый провод — пульсирующий, горячий, обжигающий. Он уверен, что кожа вот-вот сползёт с его костей, если он пошевелится, а мозг превратился в жижу, готовую вытечь из ушей при малейшем движении. Прошли недели с того дня — с того момента, когда их губы соприкоснулись, — и с тех пор он только об этом и думает. Это его сны, это то, что он видит, закрывая глаза. Чёрт, он видит это даже с открытыми глазами, потому что Шиын всегда рядом. Он всегда стоит с этим безумно невинным, бесстрастным лицом. И Сухо не может удержаться, чтобы не прикоснуться к его коже, будто это теперь рефлекс, потребность, без которой он не может прожить день. И тогда он снова там — его рука на затылке Шиына, губы на его губах, язык, скользящий по шву, пытаясь раздвинуть их, кожа, горящая от желания... Чёрт. Сухо действительно пытался держать дистанцию. Он вёл себя как обычно, но с усиленной защитой. Он думал перед каждым действием, больше, чем раньше. Его руки сжимались по бокам или зарывались в карманы куртки, и у него даже получалось. Он действительно старался не прикасаться. Но сейчас, в эту самую секунду, он будто забыл, как думать. Его мозг замедлился, действуя по своей воле, потому что впервые с момента их знакомства Шиын сделал что-то. Шиын мягко, так нежно положил голову на плечо Сухо и пролежал так почти полчаса. И Сухо чувствует себя вязким — тёплым и расслабленным из-за этого, его мозг окутан густым туманом, и вот почему он сошёл с ума. Он безумен, потому что сидит на Шиыне, наблюдает, как грудь парня под ним тяжело вздымается, и думает, почему эти чёртовы губы выглядят такими манящими, такими невероятно мягкими. "Как часто ты за мной наблюдаешь?" Шиын должен знать, что с ним делает. Он должен догадываться, о чём он думает, что тот поцелуй всё ещё висит между ними, несмотря на все попытки Сухо сделать вид, будто его не было. И... Чёрт! Шиын выглядит таким идеальным под ним — таким маленьким, покорным, его глаза — бездонные, тёплые, коричневые. И он издаёт этот звук, когда палец Сухо оказывается между его зубов, и желание пронзает Сухо, как ток, перезагружая его мозг самым ужасным образом. Его защита рушится, стены, которые он так тщательно выстраивал, разлетаются в щепки, и он уже не плывёт — он тонет. Пальцы Сухо инстинктивно сжимают запястье Шиына, его ладонь скользит по щеке, и он хочет прикоснуться к парню под ним, но он уже это делает. Его большой палец зажат между зубов Шиына, ногти впиваются в его запястье. Внутренняя сторона его бёдер и таз прижаты к теплу тела Шиына, но ему всё равно мало. Он не может сдержаться, наклоняется ближе, невидимая нить тянет его, и он уже чувствует дыхание Шиына. Он хочет прикоснуться ещё, хочет сделать то, о чём даже не думал раньше, то, чему даже названия не знает. Ещё один дрожащий, болезненный выдох — и Сухо будто возвращается в своё тело... Он должен остановиться. Должен, потому что если есть что-то, что он знает о Шиыне — так это то, что он позволит. Это будто вшито в него — он будет терпеть, пока не сломается. Сухо думает: Шиын не хочет этого. Он не просил, чтобы Сухо терял всякую мораль и забирался на него, не просил, чтобы его целовали. Он даже намёком не показал, что думал о том, что произошло тогда, во время тренировки. А тогда у Сухо был повод — дешёвый, но всё же. Сейчас его не было. Шиын может возненавидеть его, если он пойдёт дальше, если прикоснётся так, как хочет, если сделает то, что требует его тело. Он посмотрит на него своим бесстрастным взглядом, и, возможно, в нём затаится обида — потому что Сухо поцеловал... собирался поцеловать его. Сухо так близко. Шиын под ним зажмурился, его веки дрожат, он задерживает дыхание, будто готовится принять удар. И он выглядит... испуганным? Прямо сейчас Сухо не может его понять. Шиын — закрытая книга, а Сухо будто потерял ключ. Он не знает, о чём тот думает, и поэтому не может этого сделать, как бы ни хотел. Сухо отстраняется в тот момент, когда их губы вот-вот соприкоснутся, когда дыхание Шиына уже смешивается с его... Он не может сдержать тихий, нуждающийся звук, когда слезает с Шиына. Он чувствует себя разбитым. Его ноги дрожат, руки трясутся, он всё ещё чувствует запястье Шиына в своей ладони, следы его зубов на большом пальце. Он не может дышать — грудь поднимается слишком быстро, слишком неровно. Он на другой стороне комнаты, рыщет в ящиках, пытаясь придумать — найти — чёртово оправдание, потому что он чувствует взгляд Шиына на себе. И если он обернётся... Шиын может не спросить прямо, но эти сверкающие глаза будут вопрошать, и эта маленькая вопросительная складка между бровями появится, и Сухо не выдержит этого — он не знает, как объяснить Шиыну, что между ними больше, чем дружба. Шиын холоден как лёд — нежный и чувствительный где-то глубоко внутри, — но внешне он отстранён от эмоций и отношений. Может, не так сильно, как в начале их знакомства, но всё же. Он просто не поймёт это — не поймёт Сухо. Не сейчас. Может, никогда. Особенно когда это тепло всё ещё живёт в животе Сухо — жгучее, затуманивающее все его чувства. Особенно когда каждое прикосновение, каждый взгляд вызывает у него постыдное возбуждение, болезненную пульсацию между ног. Ему нужен выход. Сухо хватает первую попавшуюся одежду и захлопывает ящик. — Я... э-э... мне нужно в душ. Скоро вернусь. Он вырывается из напряжённого воздуха, не глядя на Шиына, и захлопывает за собой дверь ванной. Он принимает ледяной душ, чтобы прийти в себя; стоит под водой так долго, что начинает дрожать, но это хорошо — этого достаточно, чтобы перестать думать о том бардаке, который ждёт его за дверью. Проблема избежана. Переодеться легко, но он всё равно стоит, вытираясь полотенцем, и с ужасом думает о том, что скоро придётся выйти к Шиыну. Проходит десять минут, он двадцать раз обходит маленькую ванную, наполовину одетый, и вдруг понимает. Его футболки нет. Она исчезла. — Чёрт! — Он стонет и мысленно бьёт себя по голове. Он — полная развалина. Он уже умирает от стыда, а теперь ему ещё и выходить к Шиыну голым и... Может, стоило просто сделать это, покончить с этим. Даже если бы Шиын его оттолкнул, даже если бы потом отказался смотреть на него или делал вид, что ему понравилось, просто чтобы не обидеть... Тогда он хотя бы знал бы. Если бы он поцеловал его, у него остался бы последний вкус, последнее прикосновение, запечатлённое в памяти — то, что он мог бы вспоминать, когда будет один, когда будет тосковать по теплу (в темноте своей комнаты) — всё, что Шиын не знает, что Сухо чувствует к нему. С дрожащим выдохом он берётся за ручку двери. Он выйдет, наденет чёртову футболку и скажет Шиыну, что это было просто "в порыве", что он сожалеет, если вторгся в его личное пространство, что это ничего не значит. И тогда всё закончится. Решительный, Сухо выглядывает из-за двери. Шиын лежит на полу, растянувшись, глаза отведены в сторону, спокоен, будто ничего не произошло. Снова. И как только их взгляды встречаются, Сухо понимает — он не справится. С этим "а что если", с этим отказом. Поэтому он прячется, роется в ящиках в поисках футболки, но его мысли настолько затуманены, что он даже не помнит, что ищет. Волосы на затылке встают дыбом — Шиын смотрит, он чувствует это. Он вздрагивает. Ладно. Он просто столкнётся с этим. Он поворачивается. — Шиын, это был несчастный случай... — застревает у него на языке. Стыд, желание и всё то, что неправильно в воздухе комнаты, скручивается у него в животе. Волосы Шиына растрёпаны, на его лице — розовый румянец, спускающийся под воротник его тонкой, помятой футболки. И это явно стыд за Сухо, поэтому он теряет дар речи. Потому что Шиын осматривает его с ног до головы, лицо непроницаемо, нижняя губа зажата зубами, будто он над ней думает, и он выглядит таким целуемым. Таким безумно раздражающим. Таким чертовски красивым. Может, маленькая часть Сухо хочет, чтобы Шиын спросил, что это было — что только что произошло. Но Шиын просто поднимает палец, указывает на футболку на полу и говорит: — Ты уронил. И всё? Вот и всё? Его вообще не волнует, что Сухо... Раздражение в Сухо нарастает. Нежелательные образы того дня атакуют его мозг — этот же чёртов палец, указывающий на фонтан, это безразличное лицо, мокрый рот Шиына, его шея между пальцами Сухо... Его взгляд скользит вниз, к полу, где он только что прижимал Шиына, к запястью, которое Шиын трёт — там, где была его рука. И будто все провода в его голове перепутались. Раздражение, которое он думал, что сможет заглушить холодным душем, превращается. Желание. Жар. Потребность. Всё это переворачивается в нём, превращаясь в возбуждение. Образ Шиына здесь и сейчас, под ним... смотрящего вверх, с этими влажными глазами. От этого жар пробегает по его спине, и он чувствует напряжение между ног, медленно нарастающее, чем дольше Шиын сидит и смотрит на него. Против лучшего решения, Сухо издаёт раздражённый звук, хватает футболку с пола и снова захлопывает дверь ванной. В ванной, согнувшись, уткнувшись лицом в раковину, наполненную водой, Сухо пытается собраться. Не получается. Ничего не работает. Темнота за закрытыми веками только усиливает картинки — более грязные мысли. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Всё, о чём он не хочет думать, обрушивается на него с полной силой: жар тела Шиына между его бёдер, тепло его кожи под пальцами, эти мягкие губы. Это вызывает ещё больше, будто это навязчивость: Шиын, распластанный на животе, раздетый, его невидимая кожа открыта для него... его пальцы между губами Шиына, этот розовый язык, скользящий между ними, тихий стон из этих губ — имя Сухо, умоляющие звуки и... чёрт! Это именно то, чего он не хотел. Он пульсирует, его дыхание становится короче, чем дольше образ Шиына стоит у него перед глазами. Он не может поверить, что дошёл до этого... или может... это не первый раз. Но это первый раз, когда Шиын в соседней комнате. Одно дело — позволить своим рукам и мыслям бродить в темноте ночи, в одиночестве, с приглушённым именем Шиына на губах и дрожащей ладонью между ног. Но это... Шиын в пределах слышимости — это извращение на другом уровне. Его тошнит; тошнит, когда он стягивает штаны и трусы до бёдер, тошнит, когда берёт в руку свой возбуждённый член. Он проводит по нему один раз, другая рука впивается в край раковины, глаза избегают зеркала от стыда. Шиын заполняет его мысли: эти мягкие губы, его прикосновения, его голова, так нежно лежащая на его плече, эти глаза... Он проводит по себе ещё раз, издаёт громкий стон — и тут же зажимает рот второй рукой. Шиын услышит. Но Сухо уже слишком далеко, чтобы остановиться. Поэтому он делает всё, что может придумать: хватает ближайшее полотенце, засовывает его в рот, почти давясь. Он дрочит быстро, грубо, почти болезненно. Он почти не получает удовольствия, но хочет, чтобы было больно — он этого заслуживает. Полотенце приглушает звуки, всё его тело горит, до самых кончиков пальцев ног. Он чувствует, как приближается, дыхание становится короче, бёдра начинают дрожать, когда он заканчивает то, что начал в спальне. Его нужно за это выпороть. Хотя бы пару раз ударить по лицу. С ещё одним звуком, приглушённым мокрым полотенцем, он кончает; оргазм прокатывается по нему, бёдра сжимаются, сердце колотится в ушах, беспорядочные белые полосы остаются между его пальцами. Через несколько минут, когда следы его позора смыты в раковину, мокрое полотенце брошено в корзину, а футболка надет на спину, он дышит, успокаивается, прежде чем снова выйти в спальню, избегая взгляда Шиына. Он чувствует себя мошенником, когда убирает комнату, когда делает вид, что Шиын — просто призрак в стене. Он пригласил его отпраздновать после всех бессонных ночей перед экзаменами, а теперь чувствует себя грязным, будто его рука всё ещё в следах его возбуждения. Сухо садится как можно дальше от Шиына, избегает его. Он даже не замечает, какой фильм включил. Часы бьют семь вечера, и Сухо встаёт без слов. Шиын живёт на рамене и рисовых пирожках из магазина — он хотя бы должен поесть, даже если у Сухо нет аппетита, даже если его живот скручен от тревоги. И, может, ему тоже нужно ненадолго исчезнуть, сбежать от этого напряжения. Поэтому Сухо не спешит готовить, в основном разогревая еду, которую оставила Хальмони. Он болтается на кухне, готовит тарелки, смотрит на маленькую дырочку в стене. Когда он возвращается в комнату с двумя мисками, Шиын всё ещё сидит там, и он решается на один взгляд — и тут же жалеет. Его лицо горит. Он чувствует, что это написано у него на лице, что Шиын узнает, если посмотрит слишком долго — узнает, что он сделал, чего он хочет. Он говорит Шиыну есть, и на этом всё. Сухо едва может проглотить еду. Он ковыряется в ней, едва доедает, прежде чем сдаться. Они молча готовятся ко сну. Позже, когда они уже в кровати, Сухо прижимается к стене, пытаясь найти хоть какое-то утешение. Но слишком холодно — это не то тепло, которое лежит за его спиной, и которое он так отчаянно хочет. Сухо обнимашка. Ему нужны подушки, одеяла и тепло. Обычно это подушки и его большая игрушка-грелка в виде кролика, но сейчас они оба под головой Шиына, и он не хочет прикасаться к нему. Теперь это не только "почти поцелуй". Не только то, что он сделал в ванной — тупой, жалкий поступок. Это отвержение... или не отвержение... мысль о том, что Шиын не хочет его, не хочет его прикосновений, не хочет быть ближе. Впервые он чувствует стыд за свои чувства к Шиыну, и всё, чего он хочет, — провалиться в сон, чтобы смыть это. Но затем, когда его веки уже тяжелеют, когда холодная стена нагревается от его тела, он чувствует это. Он почти спит, его тело расслаблено, и вдруг — рука на его бицепсе, скользящая вниз к локтю. И его тянут. Это Шиын. Шиын тянет его, пока тело Сухо не разворачивается к нему. Его рука скользит по мягкости — по его собственной футболке, которую он одолжил Шиыну, — а затем её засовывают куда-то тёплое — прижимают к груди Шиына. Сухо резко вдыхает, его сердце вырывается из груди. И тогда Шиын издаёт звук — тихое, довольное мурлыканье. И Сухо тает. Шиын хочет, чтобы он прикасался. Шиын хочет, чтобы он держал его. И он в сознании, он думает, и он выбрал притянуть Сухо ближе... после того, что он сделал. Шиын хочет его. Может... Может, Сухо всё неправильно понял? Его мысли убегают далеко. Вопросы обрушиваются на него, но затем грудь Шиына поднимается под его рукой — глубокий вдох. Он говорит "всё в порядке" без слов. Это первый... нет, второй раз, когда он так делает. Поэтому Сухо берёт — прижимает подбородок к плечу Шиына, вдыхает его запах, и его мгновенно окутывает тепло его тела. Сухо засыпает спокойнее, чем за долгое время. --- Прошло пять часов с тех пор, как Шиын ушёл. Они проснулись вместе, готовили завтрак, играли в видеоигры. Шиын собрал свои книги после двух часов дня, и, как бы Сухо ни радовался его присутствию, он был рад, что тот ушёл. Что у него будет время подумать. Сухо больше не думал о том, что сделал в ванной... кроме тех моментов, когда их глаза или руки встречались за столом, и дрожь пробегала по его спине. Он больше не чувствовал себя ужасно из-за этого — отвращение растаяло в тот момент, когда Шиын притянул его к себе, когда он понял, что Шиын не знает, что он сделал. Напряжение висело в воздухе, пока они играли. Сухо не боролся с ним, и тогда Шиын взял еду с его палочек — забыв о микробах, забыв обо всём, — и медленно снял их губами, взгляд такой тяжёлый, что кровь прилила к лицу Сухо. Шиын не говорил о том, что произошло, но что-то витало между ними весь оставшийся день, будто он признавал это — эту искру, которая проскакивала, когда их глаза встречались, когда их руки касались, колени соприкасались. Шиын, кажется, тоже не сопротивлялся себе или своим чувствам. Он был не таким, как обычно — он улыбался, много, слишком много, каждая улыбка разная, и Сухо не мог запомнить их все. Когда Сухо пинает его под столом, он не закатывает глаза — улыбается. — Шиын-сси, мне было правда весело. Он ловит его взгляд, тонет в тепле этих глаз, оживает от улыбки, которая появляется на лице Шиына, его губы подрагивают. — Приходи когда захочешь, пожалуйста. Его голос лёгкий, сердце нараспашку, как всегда для Ён Шиына. Шиын слегка трясёт головой, будто обрабатывает его слова, его взгляд скользит по лицу Сухо и... — Сухо. Голос Шиына тихий, низкий. И всё происходит в мгновение. Шиын уже за дверью, быстро уходит, а Сухо остаётся стоять. Едва слышное "спасибо", которое он сказал, повторяется у него в голове. Сухо понимает — он не сумасшедший. Притянуть его прошлой ночью, обнять — это одно. Взять еду с его палочек — которые он ненавидит — и дать этот невинный взгляд — это другое. Но объятие... мимолётное, но тёплое... Разве не говорят, что три раза — это закономерность? Потому что руки Шиына на его талии — это три, и это уже нельзя игнорировать. Сухо смотрит, как Шиын уходит, и на его губах — ошеломлённая улыбка.