Большой скандал в Роще муз

      Фаенон маялся бездельем и уже перепробовал, казалось, все допустимые в Роще муз развлечения, но так и не нашёл для себя ничего интересного. Из-за ранения его отстранили от занятий до выздоровления, и он изучал материал самостоятельно. В Библиотеке Дружбы его уже узнавали не только в лицо, но и по звуку шагов в коридоре, и он уже даже не нуждался в объяснениях: молча предъявлял список литературы, молча получал указания о расположении нужных книг и так же молча собирал их по порядку, чтобы надолго засесть в углу и углубиться в изучение, пока не зажигались ночные фонари, и не оставался он один в компании каких-то других очень увлечённых и не менее странных учеников или учёных в других тихих уголках.       Когда ему надоедало, он подолгу слонялся по Академии, блуждая по лёгким террасам и переходам, утопавшим в тени могучего дерева, и много думал о том, как жизнь привела его к этому моменту. Фаенон недоумевал, как вообще связался с профессором, который умудрился перевернуть весь его мир и его видение мира. У него определённо был талант не только к естественным наукам, но и к преподаванию. Теперь он понимал, почему его ученики обожали его, пока другие школы его откровенно ненавидели. Профессор был совершенно неподражаем в своих чудачествах и так же неподражаем в своём отношении к самому знанию и к ученикам. Поэтому он вызывал у Фаенона сплошное восхищение. Но помимо восхищения его умом и проницательностью было что-то ещё. Что-то из того спектра, которого он никогда не касался, а потому даже не мог точно определить, что именно чувствует, и это чувство вкупе с непониманием сводило его с ума и вынуждало вести себя безрассудно. Скучая и не зная, куда приткнуться, Фаенон внезапно вспомнил о любимом с детства занятии. Когда он был ещё беззаботным сыном Элизии Эйдес, отец научил его вырезать фигурки из обрезков деревянных заготовок, и он часто развлекал соседских детей тем, что дарил им простенькие безделушки. С тех пор, конечно, утекло много воды, но стоило ему только взять в руки резец, как давно забытый навык вспомнился сам собой. Его движения были всё ещё неловкими с непривычки, но он быстро наловчился, застигнутый вдохновением врасплох.       Он расположился на любимом месте — в уединении на свежем воздухе, там, где никто не мог помешать ему и прервать поток вдохновения. Резец скользил по деревянной заготовке, только стружка летела во все стороны из-под его пальцев. Фаенон был так увлечён своим делом, что не сразу заметил чужое присутствие. Ощутив, что кто-то настойчиво смотрит ему в спину, он обернулся. Насколько же велико было его удивление, когда он увидел стоящего позади него Анаксагора, что молча, скрестив руки на груди, наблюдал за ним.       — О, профессор, добрый вечер, — выдавив неловкую улыбку, поприветствовал его Фаенон и помахал ему здоровой рукой. Цепкий внимательный взгляд Анаксагора тут же скользнул по нему, отмечая его ссадины и повязки на левом плече.       — Ты не присутствовал на лекции, это на тебя не похоже. Я пришёл убедиться, что у тебя всё в порядке, — прохладно заговорил профессор без приветствий. — Но, насколько я вижу, у тебя не всё в порядке. Что у тебя случилось?       — А, это, — он невольно дёрнул плечом и тут же замер, ощутив боль, которая отразилась и короткой гримасой на его лице. — Пустяки, профессор. Допустил ошибку на тренировке с камненосцами. Ничего серьёзного, — тут же стал оправдываться Фаенон, не желая попусту беспокоить профессора. Анаксагор укоризненно покачал головой и двинулся в его сторону. Он присел рядом с ним и осмотрел его чуть внимательнее, Фаенон даже заметил некоторое беспокойство, мелькнувшее на его лице. — Гиацина сказала, что со мной всё в порядке, но велела мне пару дней отдохнуть. Я думал, она вам сообщит...       — Она сегодня отсутствовала по моему поручению, — спокойно ответил Анаксагор, а после взгляд его упал на незаконченную фигурку и кучку щепок и мелкой стружки, и он загорелся интересом. — Чем это ты тут занят, прогульщик?..       — О, это... — Фаенон неловко почесал затылок, не зная, как объяснить ему это. Ему почему-то показалось, что профессор будет над ним смеяться. — Когда я был маленьким, мне очень нравилось вырезать фигурки зверей и птиц и дарить их другим детям. Отец научил меня. Они так нравились Кирене, она всегда хвалила меня, хоть я и знал, что получается у меня... так себе. Вот, пока я не могу посещать занятия, решил вспомнить и... попробовать.       Анаксагор с какой-то поразительной бережностью взял его заготовку в руки и стал любопытно рассматривать. Фаенон наблюдал за ним, ожидая того момента, когда поток критики и насмешек обрушится на него, но этого не последовало. Вместо того профессор просто вернул её ему и тихо сказал:       — У тебя действительно хорошо получается. Покажи, что получится, когда закончишь.       Ему казалось, что он вот-вот засияет от радости, когда он услышал похвалу из уст Анаксагора. Азарт тут же вспыхнул в его груди жарким пламенем, и он ответил:       — О, профессор, я могу подарить её вам, если она вам так нравится! Или сделаю специально для вас другую, какую только захотите!       — Вот как? — задумчиво переспросил Анаксагор, похоже, слишком серьёзно восприняв его глупое мальчишеское хвастовство. Он ещё раз взглянул на заготовку с минимальными очертаниями какой-то птицы, будто в самом деле раздумывал над тем, чтобы согласиться. — Сможешь вырезать геозавра?       Фаенон, осознав, о чём тот просит его, прыснул со смеху, но ощутив его презрительный холодный взгляд на себе, тут же вернул себе серьёзное выражение и кивнул.       — Я могу попробовать.       — Тебе ещё предстоит научиться более уважительно относиться к геозаврам... — недовольно проворчал Анаксагор. — Но я буду премного благодарен, Фаенон. Выздоравливай и не перенапрягайся.       Он поднялся и направился прочь, как обычно, даже не попрощавшись и не взглянув на него напоследок, уверенной гордой походкой. Фаенону показалось, что он попросту сбежал, осознав, какой глупой была его просьба и не желая, чтобы его ученик застал момент его позора. Он ещё долго в недоумении думал об этом коротком разговоре, однако он решил, что постарается сделать самую лучшую фигурку из всех, которые когда-либо делал, чтобы подарить её профессору и постараться ему угодить.       Просьба Анаксагора приводила его в искреннее недоумение. Он просто не понимал, почему тот вдруг не стал над ним издеваться, а воспринял это так серьёзно, и зачем вообще ему, такому важному и высокомерному учёному, дурацкая деревянная фигурка геозавра работы деревенского самоучки. Но Фаенон в самом деле взялся за дело, пользуясь тем, что, пока рана не зажила, он мог не посещать занятия. Вместо того он взял в библиотеке пару иллюстрированных руководств о геозаврах, собранных школой роговедов, и принялся тщательно их изучать, чтобы не ударить в грязь лицом и не разочаровать Анаксагора.       Работа текла сама собой: он выбрал подходящую деревяшку, разметил примерную форму и принялся придавать ей вид, пока ещё слишком отдалённо напоминающий могучего доброго зверя. Он даже сумел проникнуться и отчасти понять профессора, пока читал книги о геозаврах, и узнал парочку увлекательных фактов, которыми можно было бы блеснуть в споре с ним при случае. Мидей, когда узнал, что и для кого он делает, смеялся над ним до упаду, но пообещал никому об этом не рассказывать, если Фаенон в следующий раз угостит его вином и вырежет ему льва. В тот момент он понял, что крупно влип. Однако с львёнком, с которым он справился за пару часов, всё было куда проще. Мидей, правда, был не слишком доволен его работой.       — Эй, я просил льва, а не котёнка! — возмущённо выдал он, разглядывая подарок. В его хмуром выражении прослеживалось плохо скрываемое веселье.       — Ты считаешь себя львом, а ведёшь себя иногда как глупое дитя, — с усмешкой ответил ему Фаенон. — Так что, думаю, эта тебе лучше подходит.       Раздражённо закатив глаза, Мидей оставил львёнка на своём столе и подошёл к нему, чтобы в привычной нахальной грубоватой манере приобнять за плечи, стараясь не задеть его раненую руку, и сказал весёлым угрожающим тоном:       — Ну погоди, Спаситель, в следующий раз этот львёнок покажет тебе когти. А с тебя ещё кувшин вина, не забывай об этом.       — Да-да, я помню, отстань, — Фаенон посмеялся и отпихнул его от себя. Тот закатил глаза с тяжёлым вздохом и вернулся на своё место. Ему не хотелось пока даже представлять, каким образом он достанет запрещённое в Академии вино так, чтобы никто не заметил.       — Теперь я точно понимаю, почему ему дали такое прозвище, — насмешливо фыркнул он, наблюдая, как Фаенон вернулся к работе над фигуркой для профессора. — Анакса что, в душе считает себя близким к большому ленивому и покорному зверю? Это же смешно.       — У профессора есть свои причины, наверное, — Фаенон аккуратно орудовал резцом, срезая лишнее с деревянной заготовки. Всё пространство вокруг его стола было усеяно мелкими щепками, он был крайне сосредоточен, выверяя каждый штрих. — Он любит этих зверей, и я на самом деле его понимаю. Геозавры чудесные…       — Пф-ф, мне кажется, ты бы его понимал, даже если бы он любил крокодилов, придурок, — тут же огрызнулся Мидей в ответ, пытаясь его поддеть. Но Фаенон не понял, что он имеет в виду.       — Это ещё почему?.. — спросил он в недоумении, уже готовясь к тому, чтобы хорошенько с ним подраться за его дурацкие шуточки.       — Да потому что я не слепой, болван, и я вижу, как ты на него смотришь, как за ним по пятам бегаешь и глотаешь каждое его слово! Попроси он тебя с разбегу со скалы прыгнуть, и ты прыгнул бы, ведь это Анакса так сказал. Но ты слишком неловкий идиот, чтобы признать, что ты влюбился в него, Спаситель! Думаешь, никто этого не замечает? Ха, продолжай наивно верить в это!       — Для тебя Анаксагор, — поспешил поправить Фаенон, а потом вдруг изумлённо замер. Рука дрогнула, и он бросил и резец, и заготовку на стол, понимая, что больше не может продолжать и всё испортит. Он был ошемлён умозаключением друга настолько, что не смог вымолвить ни слова возмущения или отрицания в ответ, а тот, заметив его реакцию, расхохотался так, что у него слёзы выступили из глаз, и долго ещё не мог остановиться, смеясь и рыдая одновременно. Опомнившись, Фаенон пихнул его в бок, и тот свалился со стула на пол, но смеяться не прекратил. — Эй, а ну умолкни! — растерянно бросил Фаенон, но эффекта это не возымело. Мидей бесстыдно издевался над ним, а он мог только беспомощно смотреть на него, не в силах ничего предпринять. Мысль о том, что он может быть влюблён в профессора, оказалась для него неприемлемой и обескураживающей вместе с тем настолько, что он совершенно не знал, куда себя деть.       — Какой же ты всё-таки болван! — продолжал веселиться Мидей, и он всё мрачнел и мрачнел, чувствуя, что вот-вот всё-таки провалится под землю от стыда и непонимания. — Нет, я знал, конечно, что рано или поздно это случится, но не думал…       — Ты думаешь… профессор действительно может мне нравиться?.. — перебил его Фаенон с сомнением, растерянным взглядом впившись в него в надежде получить ответ. Мидей смолк только на мгновение, а после разразился новым приступом смеха. Он понял, что ничего от него не добьётся, что тому просто нравится над ним издеваться. Его осенило мыслью о том, что у него тоже есть пара козырей в кармане. — Эй, а ну прекрати, я же ничего не говорю о том, как ты за Касторией бегаешь!..       Мидей тут же перестал смеяться и с самым серьёзным видом подхватился с пола, и Фаенон даже на миг допустил, что он накинется на него с кулаками, но ничего не произошло, его товарищ только бросил на него злобный взгляд и проворчал пару крепких выражений сам себе, раздражённо опустившись на стул.       — Ладно, один-один, придурок, — проворчал он недовольно. Фаенон тихо посмеялся и покачал головой. Все эти дурацкие взаимные подколки всегда занимали особенное место в их отношениях и нередко выручали в неудобных ситуациях. Эта ситуация была не просто неудобной, она выходила за все возможные пределы, достигая границ, которых Фаенон прежде никогда не касался. Это было что-то новое, что-то запретное, что-то такое, чему он не мог придумать верного определения. И это что-то почему-то сосредоточилось в одной точке его жизни — в наставнической фигуре профессора Анаксагора, к которому он слишком сильно привязался за несколько месяцев, проведённых в Роще муз.       Теперь до Фаенона начал нехотя и неспешно доходить смысл того, что он в последнее время чувствовал. Вся эта несуразная растерянность и смятение, вынудившие его искать приключений на свою голову, вся эта тяга к откровенным разговорам, всё, что случилось — всему этому было простое и очевидное объяснение, которое он напрочь отказывался признавать. Конечно, он знал, что рано или поздно он встретит свою любовь, тем более, что на него и так было устремлено немало восхищённых взглядов, и он, даже вопреки тому, что был ненавистным златиусом, всё-таки купался во внимании. Даже здесь, в академии Рощи муз, он встречал юных дев, смущённо отводящих взоры при виде его, и догадывался о природе этой симпатии. Но ему, тем не менее, казалось, что этот непостижимый для него мир так далёк и непостижим, что с ним внезапного озарения любви в ближайшее время точно не случится. Тем более, он не предполагал, что его сердце выберет холодного самоуверенного профессора Анаксагора, отрицавшего любые человеческие ценности. Но это всё-таки случилось незаметно для него самого, но так явно для других, более опытных в данном вопросе.       Это осознание было подобно удару по голове: оглушительно, внезапно и обезоруживающе настолько, что у Фаенона больше не оставалось никакого плана. Он не знал, что делать дальше. Смириться и отстраниться он бы не сумел, слишком жарко горело пламя в груди, признаться и вовсе было смерти подобно, профессор бы точно возненавидел его и пустил на опыты, а просить совета у друзей ему было стыдно, даже если они и догадались об истинной природе его переживаний.       Пытаясь отвлечься, Фаенон вернулся к работе над фигуркой. Он вкладывал в неё теперь не только азартное любопытство, он вкладывал ещё и неясную глупую нежность. Он думал о том, что скажет профессор, когда он вручит ему этот скромный подарок. Понравится ли ему? Или он скептически повертит фигурку в руках и с высокомерным видом начнёт отчитывать его, найдя какой-нибудь маленький изъян? Или вовсе выбросит? В груди неприятно заныло от мысли о том, что Анаксагор может отвергнуть его, проведя черту между ними в самый неподходящий момент. В конце концов, пусть между ними и случались моменты, в которые они оказывались чуть ближе, и профессор открывался ему, он всё равно оставался его учителем и должен был сохранять субординацию. Он, несомненно, очень дорожил каждым из своих учеников, вкладывая в них всё, что знал сам и мог донести до их умов, но был, в сущности, одиночкой, чей путь особенно тернист и извилист. На избранной им тропе просто не было места для двоих, даже если бы Фаенон захотел брести следом позади — путь рушился по крупицам с каждым его шагом вперёд, оставляя за собой лишь бездну, настолько Анаксагор отсекал от себя всё то, что могло бы потревожить его изоляцию. Любить профессора было подобно тому, как тянуться к миру за пределами неба — недостижимо, смертельно, бессмысленно. И никакое упрямство не могло ему помочь. Безнадёжность происходящего занимала все его мысли тоской, справиться с которой не помогало уже ничего. Уныние — вот что он мог сказать об этой ситуации, а ему с его внутренней страстью уныние было чуждо, потому он чувствовал себя крайне подавленно. Но его резец уверенно скользил по деревянной заготовке, уже имевшей чёткие очертания тела геозавра, и она повторяла картинку из его головы, на редкость удачно. Это было единственное, о чём он мог думать, и он просто следовал внутренней инструкции, вспоминая забавные факты о геозаврах, которых знал теперь немало. Будет чем блеснуть перед профессором… если тот вообще захочет его слушать.

***

      Спустя несколько дней Фаенон, наконец, вернулся к занятиям. Он успел отвыкнуть от присутствия на лекциях, и теперь пришлось привыкать снова. Фаенон уселся на свободное место в первых рядах — он уже давно перестал прятаться на последних, предпочитая внимать словам профессора, а не заниматься какой-нибудь ерундой. Вскоре он заметил и своих подруг, и помахал им рукой, приглашая присоединиться.       Он чувствовал, как внутри всё нарастает какое-то напряжение, пока ждал Анаксагора. Они с Гиациной успели кратко обсудить то, что он пропустил, и она пообещала ему помочь наверстать упущенное и поделиться конспектами. Он благодарил её и улыбался, но думать о конспектах и сложных теориях духовной физики совершенно не мог. Что-то было не так, что-то решительно изменилось, и теперь, он чувствовал, его жизнь и его учёба уже не могли быть прежними. Фаенон сжимал в руках деревянную фигурку геозавра, которую закончил ночью накануне, и с ужасом думал о том, как преподнести её профессору. Он хотел подойти после лекции и поговорить наедине, у него был вполне весомый повод — он хотел возобновить индивидуальные занятия, которые тоже пришлось отложить до выздоровления. Рана зажила и больше не напоминала о себе, а он оказался у новой ступени, понимая, что не готов ступать на неё.       Профессор вошёл в лекционный класс, как всегда, с гордо поднятой головой, уверенный и оттого кажущийся высокомерным. Фаенон знал, что это не так, что это внешняя оболочка, под которой скрывается что-то более сложное. Но своей уверенностью Анаксагор не переставал восхищать его никогда, ведь он никогда не позволял никому даже на мгновение усомниться в том, что он знает, что делает и знает, к чему идёт. Его гордая фигура у большой доски неизменно привлекала взгляды и внимание учеников, даже если они не были особенно заинтересованы в его предмете — остротой замечаний, вычурностью рассуждений или откровенным вызовом, который он бросал традиционной науке и социальным нормам. За это его любили, за это его ненавидели. За это Фаенон смотрел на него во все глаза, не всегда даже понимая, что он говорит и что выводит его изящная рука мелом на чёрном полотне доски (впрочем, это не всегда и имело смысл, учитывая, как часто Анаксагор отходил от сути лекции к пространным размышлениям о чём-то другом, и начинал, как одержимый, записывать какую-то ему одному понятную нелепицу).       — Фаенон, ты сегодня слишком рассеян. Тебе стоит включаться в работу, если ты соизволил всё-таки почтить нас своим присутствием, — резкое замечание профессора заставило Фаенона проснуться, вернуть своему присутствию осмысленность, которая терялась сама по себе, стоило ему только взглядом уловить фигуру профессора.       — Простите, профессор, я слушаю, — ответил он, вскинув голову и встретившись с ним взглядом. Анаксагор холодно кивнул и продолжил, не обращая на него больше внимания. Фаенон тут же сник, старательно записывая за ним всё, что тот говорил по делу. Конец учебного года был уже не за горами, и он понимал, что ему предстоит ещё сдавать экзамен, а поскольку в основах алхимических преобразований он был не силён, ему придётся импровизировать достаточно убедительно для того, чтобы произвести впечатление. Что, в случае Анаксагора, было достижением из разряда невозможного. Но пока он старался не думать об этом. Решать проблемы по мере поступления было проще, чем пытаться что-то планировать наперёд, особенно учитывая непредсказуемый нрав профессора.       К концу лекции все были измотаны. Каждый занимал себя как хотел, стараясь не попадаться на глаза Анаксагору, которому, впрочем, было всё равно — он давно ушёл в сторону от темы занятия и увлечённо рисовал схему невесть чего на доске, самому себе поясняя, как должно работать это чудо алхимической техники. Фаенон слушал, ничего не понимая, просто потому что заняться ему было больше нечем, он не осмеливался отвлекаться, будучи в области непосредственного обзора для профессора.       — Таким образом получается, что такая важная промежуточная задача, как фильтрация материала для дальнейшего преобразования, будет куда более эффективна, если помимо стандартного мелкодисперсного фильтра использовать вот этот состав… — Анаксагор увлечённо выводил формулу фантастического компонента, продолжая рассуждать о том, как ещё можно улучшить и ускорить методику получения готового реактива для трансмутации, и все присутствующие откровенно скучали. Фаенон на всякий случай записывал, но вдруг отвлёкся, когда с задних рядов кто-то, хихикая, бросил в него скомканной бумажкой, и обратно уловить суть не сумел. Это стало последней каплей.       Аккуратно вытащив ненужный лист из тетради, Фаенон, полный задора отомстить, разорвал его на несколько клочков и, скомкав каждый, повернулся и бросил в того, кто выглядел наиболее подозрительно — в Мидея, что с самой невинной улыбкой помахал ему рукой, и сходу попал ему в лоб. Тот не мог оставить этого просто так и бросил в ответ. Остальные ученики, заметив эту дурацкую сцену, посмеивались и смотрели на них, пытаясь угадать, кто победит. Наконец, их смешки и переговорки привлекли внимание Анаксагора, и он, отвернувшись от доски, застал тот самый момент, когда Фаенон с победоносным видом в очередной раз зарядил в товарища бумажкой, и кто-то рядом с ним, не удержавшись, прыснул со смеху, тут же зажав себе рот рукой, когда понял, что они попались.       Фаенон не увидел — почувствовал приближение мрачной тени к себе, и с опаской повернулся. Профессор стоял над ним, скрестив руки на груди, и выражение его было до того страшно, что внутри что-то предательски заныло, как в первый раз, когда он уснул на лекции. Он понял: конец пришёл.       — Фаенон из Элизии Эйдес, — обратился к нему профессор тем самым тоном, что не сулил ему ничего хорошего, холодно и резко выделив его имя, как всегда делал, когда злился. — Если ты не заинтересован в том, чтобы успешно сдать экзамен, я позабочусь о том, чтобы тебе выдали недельный наряд на уборку лекционных. И вам, Мидеймос из Каструма Кремноса, тоже.       — Извините, профессор, больше не повторится, — поспешил ответить Фаенон с самым серьёзным видом, но профессор больше ему не верил.       — Две недели, — равнодушно отрезал Анаксагор.       — Это несправедливо, я, между прочим, вас очень внимательно слушал! — возмущённо воскликнул Фаенон, размахивая исписанной несуразными формулами и пояснениями к ним тетрадью. Анаксагор холодно скользнул по этим записям взглядом и безапелляционно добавил:       — Месяц.       — Профессор!       — Придурок, заткнись немедленно! — почти одновременно с ним воскликнул Мидей, явно не слишком довольный перспективой целый месяц драить полы лекционных из-за своего неугомонного друга, жаждущего справедливости.       — Вы готовы оспорить мою позицию? — с лёгкой усмешкой обратился к нему профессор, и Мидей, поколебавшись немного, покачал головой и сел на место. Связываться с этим учёным ему наверняка не хотелось, тем более, что он до сих пор не сдал ему все работы, которые задолжал. Фаенон сдаваться так просто не хотел. Пролистав пару страниц своих записей, он заговорил, с вызовом смотря на профессора:       — Только что вы говорили о теории саморазрешающейся половинной трансмутации, но приведенное вами уравнение не учитывает нестандартные ситуации, и если следовать ему, используя другие расходники в тех же пропорциях, то в ходе реакции получится совсем другой результат и…       Анаксагор вдруг рассмеялся, и он растерянно замолчал.       — О, с каких это пор мальчишка будет упрекать меня моими же теориями?.. — насмешливо ответил он. Фаенон был смущён этой насмешкой, но не собирался отступать. Он готов был спорить сколько угодно, чтобы убедить этого упрямца в том, что он ошибается, и готов был снова превратить лекцию в поле словесного поединка.       — Профессор, это написано в вашем же трактате, — Фаенон беспечно пожал плечами, стараясь не показывать неуверенности, ведь в глубине души он понимал, что экспериментальные алхимические теории Анаксагора не были тем предметом спора, в котором он был силён. Но он был одним из немногих студентов Рощи муз, кто не только читал безумные изложения профессора, но и имел смелость спорить с ним, а потому кое-что всё-таки имел в кармане. — Сейчас вы приводите уравнение в неполном виде, точнее, в том виде, которого достаточно для устаревших стандартных реакций. Но если сейчас попытаться рассчитать так, как вы предлагаете, в конце мы получим несоответствие и ошибочный результат. В вашем трактате «Базовые теории саморазрешающейся половинной трансмутации с примерами» вы предлагаете совсем другой путь, если позволите, я мог бы исправить…       — Фаенон, — перебил его Анаксагор, и в глубине его единственного глаза сверкал такой гнев, словно он вот-вот собирался придушить нерадивого ученика. — Выйди вон. За дверь, сейчас же, — профессор указал ему в сторону двери, уставившись на него таким взглядом, что ему стало неуютно.       Фаенон раскрыл рот от удивления, мгновенно потеряв нить рассуждения. Он не успел даже возразить, настолько глубоко было его удивление. Он довёл профессора до того, что тот велел ему уйти, он понимал, что задел его самолюбие и пошатнул его авторитет на глазах у других студентов, указав на ошибку. Такой возмутительной дерзости Анаксагор не мог вынести. С одной стороны, Фаенон был горд собой за то, как смело отстоял свою позицию, но с другой он понимал последствия и понимал, что теперь профессор наверняка не подпустит его к себе. Тем не менее, он послушно поднялся с места и вышел под пристальным взглядом Анаксагора и притихших студентов с видом победителя, заметив, как закатил глаза Мидей и как презрительно фыркнул профессор, возвращаясь к лекции.       Следующую вечность — как показалось ему — Фаенон провёл, измеряя шагами туда-сюда коридор и поглядывая на дверь в ожидании того, чтобы она открылась. Конечно, он мог просто уйти и заняться другими делами, но желание поговорить с профессором наедине жгло его изнутри, потому он терпеливо ждал под дверью. Наконец, лекция закончилась, и наступила долгожданная свобода. Фаенон терпеливо дождался, пока все выйдут, провожая его жалостливыми взглядами, и сам зашёл обратно, предусмотрительно затворив дверь за собой. Он застал Анаксагора за тем, что тот судорожно перечитывал собственные записи на доске, пытаясь найти ту самую ошибку, на которую ему указал Фаенон. Это повеселило его, и он, подойдя ближе, сказал:       — Простите, профессор, я не хотел вас обидеть, но разве я могу молчать, когда вы пытаетесь ввести в заблуждение моих товарищей?..       Анаксагор раздражённо вздохнул и повернулся к нему.       — Чего тебе, Фаенон? — бросил он и устало помассировал виски. Фаенон уже успел запомнить, что означал этот жест.       — Я хотел поговорить, профессор, — ответил он, чувствуя, как беспокойство поднимается в груди и затапливает его целиком. Он не знал, с чего начать, не знал, стоит ли вообще говорить об этом, потому просто молча вытащил ту самую фигурку геозавра, над которой он так старался, и протянул ему. Анаксагор замер, растерянно глядя на этот скромный подарок. Фаенон так и стоял с протянутой рукой, ожидая, что он примет или не примет его так, словно от этого зависело всё.       Наконец, оцепенение спало, и профессор осторожно потянулся к нему и взял фигурку из его рук, с интересом разглядывая. Казалось, даже напряжение слегка спало — по крайней мере, он перестал так сильно хмуриться, а во взгляде его загорелась искра удовольствия.       — Неплохо, — отозвался наконец Анаксагор. Из его уст это звучало как величайшая из похвал: он вообще никогда никого не хвалил, какими бы ни были достижения, ведь считал, что похвала расслабляет, а следовательно — работает против того, чтобы развиваться дальше. Тем не менее, он оценил работу Фаенона, и от этого короткого сухого вердикта пламя в груди разгорелось только ещё сильнее. Ему понравилось. Ему определённо понравилось, просто он не сказал об этом, и не сказал бы, слишком сдержанным, холодным и гордым человеком он был.       — Профессор, а вы знали, что геозавры выбирают себе партнёра на всю жизнь и тщательно оберегают его, а если всё-таки теряют — доживают свои дни в одиночестве и хранят верность?.. — спросил он вдруг, вспомнив первый попавшийся факт из трактата о геозаврах. Вопрос был нелепый, Фаенон и сам это понимал, но ему больше нечего было сказать, а разговор, который он сам так настойчиво инициировал, очевидно, никак не шёл. Анаксагор, услышав его, рассмеялся.       — Из всех фактов о геозаврах тебе запомнился только этот? — ехидно уточнил он. — Что ж, я нисколько не удивлён. Геозавры крайне умны, определённо умнее некоторых студентов, — его насмешливый взгляд скользнул по растерянному лицу Фаенона, смущая его ещё больше, — потому да, они в самом деле предпочитают надёжную компанию или одиночество, и чаще — второе. Впрочем, если бы ты внимательно читал, бестолочь, так было в дикой природе. Теперь, когда эти прекрасные создания полностью приручены людьми, они стали менее избирательны, иначе бы попросту вымерли как вид. Думаю, тебе стоило бы всё-таки почаще посещать лекции по биологии.       Фаенон понуро опустил голову, получив от него очередной выговор. Тем не менее, он был горд собой: он сделал что-то такое, что заставило на миг растеряться даже великого и ужасного профессора А, известного своим высокомерным цинизмом. Конечно, о его трепетной любви к геозаврам знали все, и все посмеивались над ней, но он пошёл дальше — сделал ему подарок, от которого даже такой как он не смог бы отказаться. Это был первый шаг.       — Я… постараюсь, — неуверенно ответил он, почесав затылок в раздумьях, как бы ему успеть записаться слушателем на лекции роговедов. — Как только отработаю свой наряд на уборку в лекционных…       Профессор усмехнулся и покачал головой, аккуратно отставив фигурку геозавра на стол.       — Ради благого дела, я думаю, пару раз можно и пропустить, — весело сказал он. — Твой друг тебя подменит, иначе для чего вообще нужны друзья?..       Фаенон тяжело вздохнул. Конечно, Мидей его выручит, а как же ещё. Наследник кремносского трона, с шваброй в руках вместо меча и с боевой бранью до блеска начищающий полы лекционных — зрелище наверняка крайне смехотворное. Мидей его пошлёт так далеко, как ему ещё не приходилось ходить, если он попытается переложить их общее наказание на него.       — О, профессор, боюсь, это будет первый и последний раз, когда я его об этом попрошу, — выдохнул он. Анаксагор снова усмехнулся и покачал головой. Наверняка, он прекрасно знал, что для этих двух несдержанных юнцов такое наказание было страшнее любой пытки, и ему просто нравилось издеваться над ними. Как и всегда.       — Что ж, одним студентом больше, одним меньше… — с наигранной печалью в голосе протянул Анаксагор. — По крайней мере, никто не будет срывать мне лекции.       — Эй, профессор, не слишком ли это жестоко с вашей стороны? — обиженно вспыхнул Фаенон, признавая поражение. Анаксагор рассмеялся, а потом вдруг схватил мел и сунул ему в руки, и подтолкнул его к доске.       — Покажи мне ошибку в расчётах, — настойчиво попросил он, и его глаз загорелся такой нестерпимой страстью, какую он испытывал только тогда, когда говорил о том, что любил больше всего — о замысловатых алхимических теориях и странных экспериментах. Фаенон сперва растерялся и ещё немного помялся у доски, перечитывая хаотичные строки формул, но потом, взяв себя в руки, быстро нашёл ту часть, что расходилась с изложенными в трактате теориями и, стерев всё остальное, принялся по памяти писать. Анаксагор наблюдал за ним, заложив руки за спину, и, не успел он довести дело до конца, вдруг воскликнул:       — Точно!       Он выхватил остаток мела из рук Фаенона и принялся поспешно дописывать за ним что-то ещё, что совершенно не укладывалось у него в голове и скорее походило на записки сумасшедшего. Профессор писал с таким остервенением, что он на всякий случай отошёл, чтобы не попасться ему под руку, и наблюдал за тем, как чёрное полотно доски стремительно покрывается едва разборчивыми каракулями. Фаенон очень хотел хорошо сдать экзамен, потому старался запоминать всё, что могло бы ему пригодиться, но то, что делал Анаксагор, было далеко от его понимания алхимии, потому он даже не пытался вникать.       Наконец, профессор поставил последнюю точку и отошёл на пару шагов, с восторгом перечитывая все свои умозаключения. Ещё немного, и он, казалось, засияет от гордости. Фаенон стоял в стороне и не вмешивался, не желая вторгаться в его поток мыслей и мешать его творческому порыву, но тот сам заговорил, обращаясь к нему:       — Ты не представляешь, что я сейчас понял, Фаенон! Если бы не эта ошибка, я бы нескоро нашёл решение проблемы с неверной суммой и избыточным остатком! Передай остальным, что завтра лекции не будет, мне срочно нужно переписать «Базовые теории саморазрешающейся половинной трансмутации с примерами»!       Фаенон не успел даже ничего ответить, как он сгрёб со стола все свои бумаги, прихватив и подаренную им фигурку, и умчался прочь, окрылённый научным вдохновением. На этом разговор закончился, даже не начавшись, оставив Фаенона в таком смятении, что он даже не понимал, что чувствует. Пожалуй, чудаковатый учёный был самым странным кандидатом в объекты симпатии, но повернуть назад уже не получалось. Жар в груди не стихал, напротив — будто ему тоже передалась часть безумной страсти Анаксагора — разгорался сильнее.       На этом он не остановится — с этой мыслью Фаенон на всякий случай переписал себе исправленные формулы, вытер доску и покинул лекционную.