Большой скандал в Роще муз

      Утро, ожидаемо, началось с того, что Фаенон проснулся со смертельной болью в пояснице и затёкших мышцах, и беспомощно сполз со стула, пытаясь простой разминкой вернуть телу способность двигаться. Это было непросто, учитывая, что он по привычке встал очень рано, а Мидей и Анаксагор ещё спали. Ему не хотелось их потревожить раньше времени, потому он старался вести себя тихо, но, словно назло, случайно зацепил рукой стул, и тот с грохотом свалился на пол. Анаксагор недовольно завозился на его кровати, повернувшись к нему и приоткрыв глаз, чтобы взглянуть на учинённый им беспорядок, а Мидей мгновенно подскочил на месте, злобно сверкая на него сонным взглядом, и в один голос, пусть и с разной интонацией, они спросили:       — Ты чего там шумишь?       Фаенон с виноватым видом поднял стул, вернув ему прежнее положение, и снова уселся на него.       — Мне очень жаль, я не хотел вас разбудить… — с сожалением ответил он, но не заметил ни капли прощения. Мидей скептически фыркнул, бросив на него недовольный взгляд, но вынужден был подняться, понимая, что пытаться снова уснуть уже бессмысленно. Анаксагор с недовольным выражением сел на постели, массируя виски, и бросил на него такой раздражённый взгляд, что он сразу догадался: он серьёзно его рассердил. Но когда он посмотрел на него, ещё сонного и растерянного, всклокоченного и растрёпанного после сна, он обомлел. Взгляд Фаенона тут же метнулся в сторону товарища, и по его виду он понял всё.       Мидей изумлённо смотрел на профессора широко раскрытыми глазами, заметив ужасный шрам, занимавший место его левого глаза и перетекавший на щеку, но тут же пристыжённо опустил взгляд, когда понял, что тот это заметил. Фаенон промолчал, сделал вид, что не обратил внимания.       — А вы, Мидеймос, между прочим, ещё должны мне три лабораторных работы по основам алхимических преобразований духовной физики, надеюсь, вы не забыли об этом, — Анаксагор стремительно перевёл тему, сделавшись вмиг до того собранным и серьёзным, что было ясно: он пытается скрыть и отвратить внимание от чего-то слишком личного и слишком тяжёлого.       — Ой... — только и смог выдавить Мидей, пристыжённо опустив голову.       — А ты не вздумай помогать этому разгильдяю, иначе его оценку я вам поделю пополам, — безапелляционно добавил Анаксагор, видя, как Фаенон смущённо потирает затылок, глядя то на друга, то на учителя. Он не знал, как загладить эту ситуацию так, чтобы не задеть самолюбия профессора и не обидеть Мидея. Он заметил, как Анаксагор шарит рукой по подушке в поисках своей украшенной золотой вышивкой и цепочкой повязки, и, обнаружив её на полу рядом, тут же подхватил и подал ему, стараясь сделать этот жест таким простым и непритязательным, таким отстранённым, чтобы тот не догадался, что вид столь ужасающей раны крайне заинтересовал и озадачил его.       — О, профессор, не беспокойтесь, я не стану помогать этому бездельнику! — Фаенон хихикнул и услышал тягостный вздох товарища за спиной, явственно представляя, как он закатывает глаза и горделиво вскидывает голову, демонстрируя свою обиду. Мидей ожидаемо проворчал несколько крепких кремносских ругательств, но ничего на это не ответил.       Неловкость спала, когда Анаксагор снова закрыл левую половину лица украшенной повязкой и закрепил её на затылке, и когда к нему вернулся привычно собранный и строгий вид. Но Фаенон понимал: это лишь наружный фасад, маска, прикрывающая то, что таится в глубине его души, такой же израненной, как и его тело. Ему хотелось спросить, хотелось разузнать, но он осознавал, что на этот вопрос профессор не сумеет ему ответить. Ведь если бы это не было для него таким сложным вопросом — он не прятался бы, он ходил бы открыто, он гордился бы. Профессор никогда не стыдился своих ран — кроме этой.       — Ну, думаю, мне пора… — заметив неловкость между ними, проворчал Мидей, и принялся наскоро собираться. — В библиотеку. Возьму… пару книг по основам алхимических преобразований.       — Я мог бы одолжить тебе свои конспекты… — растерянно ответил Фаенон, когда тот был уже у двери.       — Спасибо, я как-нибудь сам, не хочется продолжать быть бездельником, — язвительно бросил Мидей вместо прощания и поспешил исчезнуть. Фаенон проводил его растерянным взглядом и только пожал плечами, так и не поняв его странной выходки. Они остались с профессором наедине. Это был его шанс. Он не знал, с какой стороны подойти.       — Ну… и как вы себя чувствуете, профессор?.. — осторожно спросил он, пересев поближе к нему на свою постель. Анаксагор бросил на него холодный взгляд и ответил:       — Отлично.       — Вы вчера так много выпили, вот я и подумал, что… — попытался объясниться он, чтобы не выглядеть абсолютным идиотом в глазах учителя, но тот жестом велел ему замолчать и повторил, уже жёстче:       — Я же уже сказал тебе: у меня всё в порядке. Хватит мне надоедать. У меня сегодня ещё лекции, мне нужно идти.       Фаенон тяжело вздохнул. С этим упрямцем крайне сложно было иметь дело. Но Фаенон тоже был упрям, и он готов был идти до конца. В этот раз он не намерен был отступать и просто отпускать профессора со всей той правдой, которая таилась за его тёмным прошлым. Не теперь, когда он был свидетелем самых откровенных и личных моментов, свидетелем его обнажённой боли и горя, вывернутого наизнанку. Он должен был разобраться, чтобы поставить точку — хотя бы для самого себя — в этой истории.       — Профессор, я понимаю, что вам не хочется говорить, не хочется признавать свои слабости и делиться со мной подробностями, но… — Фаенон повернулся к нему с выражением усталости, надеясь на понимание с его стороны. Профессор оставался непреклонным.       — Я догадываюсь к чему ты клонишь, Фаенон, но я не намереваюсь потворствовать твоему любопытству, — холодно ответил он. — Моя жизнь — не сказка на ночь, и тебе не стоит совать нос, куда не звали.       С этими словами Анаксагор поднялся и накинул мантию на плечи, деловито поправляя каждую складку. Он в самом деле собирался уйти, так ничего и не объяснив. Фаенон наблюдал за ним с бессильным отчаянием. Он не знал, как ему переубедить этого человека.       — Профессор, я всего лишь хочу… хочу помочь и… — начал он, но тут же смолк, поймав на себе его ледяной взгляд.       — Я не нуждаюсь в твоей помощи. Прошу, оставь меня в покое, это будет самая лучшая помощь, — Анаксагор поправил рукав и вымученно помассировал переносицу, на мгновение сморщившись от приступа боли. Фаенон сразу понял это — по его жесту, по выражению, и не удержался.       — Ну уж нет! Так не пойдёт, профессор! Нам надо поговорить! Вы уже наговорили достаточно, и теперь пришло время всё выяснить. Пожалуйста… Я обещаю, что этот разговор останется между нами, за этими стенами, вы можете мне доверять.       Анаксагор вздохнул и надолго напряжённо замолчал. Он метался меж двух огней, между желанием поделиться пожирающей его очень личной болью и страхом доверять и открываться. Фаенон хотел помочь ему довести этот разговор до конца, чтобы увидеть его облегчение. Он смотрел на профессора с надеждой, дожидаясь его решения, его ответного шага; давить на него не хотелось, не хотелось принуждать его к тому, что могло только ещё больше навредить ему. В конце концов, он желал профессору добра, и его долг был в том числе в том, чтобы всем близким обеспечить счастливое будущее — роль Спасителя обязывала его к тому.       — Что ж, если тебе так хочется окунуться в эту тьму — я в твоём распоряжении, — Анаксагор мрачно усмехнулся и стянул с лица повязку, открыв ему вид на свою обезображенную ужасающим шрамом левую щеку. Фаенон внутренне содрогнулся, взглядом окинув этот след: пустую глазницу, пересекающий глаз и щеку шрам и густая печаль в усталом выражении его единственного уцелевшего глаза. Теперь он мог как следует разглядеть это увечье, но он больше не хотел, он не хотел, содрогаясь от ужаса, глядеть в пустоту за взором профессора, и читать в ней историю боли и отвержения.       — Это… — с трудом выдавил Фаенон, в изумлении разглядывая его лицо. Он поймал себя на том, что так открыто пялиться не слишком вежливо, и тут же отвёл взгляд, но было уже поздно: эта картинка навсегда отпечаталась в его разуме жгучим болезненным клеймом.       — Это — последствия неудачного эксперимента, — спокойно продолжил его мысль Анаксагор, надевая обратно повязку.       — То есть… вы это… сделали сами?.. — с ещё большим недоумением выдохнул Фаенон, не до конца веря услышанному. Ему не хотелось верить и не хотелось представлять, как и для какой цели его учитель мог нанести себе такую страшную рану.       — Ты сегодня на редкость догадливый, небось выспался хорошо? — съязвил профессор, прикрывая этой насмешкой истину, которая для них обоих была очевидной.       — Ну, вообще-то, не очень… — проворчал Фаенон, потирая всё ещё ноющую поясницу, но тут же спохватился, осознав, что над ним тонко смеются, и постарался снова сделаться серьёзным. — Профессор, вы же… вы понимаете, что будет, если об этом узнает кто-нибудь из почитателей или… ну, или кто-нибудь ещё?..       Анаксагор мрачно усмехнулся и ответил с подчёркнутой злостью и какой-то неприкрытой угрозой:       — Разумеется, я понимаю, что за это меня отправят на костёр, и именно поэтому ты будешь молчать об этом, Фаенон.       — Я… — испуганно начал было Фаенон, но тут же смолк, не придумав никакого ответа. Любые слова казались ему неуместными в этой ситуации. Он прекрасно понимал, какой именно грех был на профессоре, и понимал, что Роща муз не потерпит столь откровенного богохульства — на этот раз точно не потерпит. — Профессор, я… я никому не расскажу, обещаю.       Профессор неопределённо пожал плечами. Между ними снова разразилось молчание, тяжёлое, напряжённое, омрачённое невыразимой болью и ответственностью за теперь общую тайну, страшную тайну о не менее страшном прошлом, из которого не могло протянуться ни единого ростка будущего.       — Может быть, ты спросишь, что заставило меня это сделать?.. — вымученно спросил Анаксагор. Фаенон посмотрел на него и кивнул.       — Что… что заставило вас это сделать?.. — переспросил он, понимая, что профессор вовсе не настроен продолжать разговор, он просто хочет поставить точку и закрыть эту страницу раз и навсегда.       — Эксперимент, — с горечью начал профессор. — Я хотел вернуть её. Я не учёл, что смерть не отдаёт так просто, и принесённой мной жертвы оказалось ей недостаточно. Тем не менее… я кое-что понял. Я понял, что моя теория о душах верна в тот момент, когда на мгновение, на одно только мгновение увидел её тень. Эксперимент провалился. Но… он дал мне твёрдую почву для дальнейших исследований в этой области.       Фаенон слушал молча, терпеливо. Он не понимал, что профессор имеет в виду, но он осознавал опасность того, о чём тот говорил. Это была правда, которая касалась запретных тем, уже не просто пограничных, а бывших вполне осмысленным, намеренным нарушением всех установленных норм и преступлением против божественного замысла. Наносить вред собственному телу, дарованному творцами — равно наносить личное оскорбление им, а оскорбление титанов было непростительным поступком, караемым смертью. Анаксагор знал это, когда шёл против правил тогда, и знал теперь, но скрывался не потому, что боялся смерти. Куда страшнее для него было бы уйти, не доведя свой великий замысел до конца, ведь успех означал для него не только личное удовольствие искателя истин, но и спасение мира, который не был им так же сильно любим, но был, тем не менее, его домом — беспощадным, несправедливым домом. Фаенон понимал его мотивы, но не стал бы выдавать его не потому — он гордился им за его смелость идти против всех вопреки всему, за его смелость идти на ужасающие жертвы, за его верность убеждениям, ради которых он жертвовал собой так же, как жертвовали во имя судьбы мира другие златиусы.       — Клянусь, профессор, я не стану вмешиваться, просто… расскажите, какая она была, ваша сестра? — Фаенон первым нарушил тишину, которая, казалось, пыталась задушить его в тисках отчаяния. Ему хотелось сменить тему с этого отвратительного налёта прошлого на что-то другое — горькое, но светлое. Он заметил, как на лице профессора мелькнула печальная улыбка, но тот, тем не менее, заговорил, рассказывая, сухо и сдержанно, но так искренне — о своём детстве, упоминая не только тёмные наполненные болью моменты, но и те самые, что наполняли теплом их сердца, о своей сестре, которая и была для него светом исследовательского вдохновения с тех пор, как он начал осознавать себя. Фаенон слушал и улыбался, как дурак. Холодный и зловредный профессор Анакса, неспособный к человеческим чувствам, богохульник и сумасшедший, не скрывая слёз облегчения, делился самым важным, что жило в нём, со своим излишне назойливым студентом, которому доверил самое сокровенное, посвятив его тем самым в ещё одну тайну, глубокую и личную.

***

      Конечно, после всех этих разговоров Фаенон не смел думать, что они с профессором чужие друг другу, но теперь он совершенно не понимал, как обозначить то, что их связывало. Внешне ничего не изменилось: Анаксагор по-прежнему жесточайше выставлял его дураком перед всеми, лишь изредка вынужденно уступая в спорах, по-прежнему холодно отзывался на всякую его просьбу, ледяными стенами очерчивая границы между ними, и с присущим ему одному высокомерием каждым шагом доказывал ему, насколько он самодостаточен в своей боли. И только Фаенон знал, какая непреодолимая пропасть несчастий стоит за этой горделивой оболочкой, но ему неловко было от этого знания настолько, что он стал избегать компании профессора так же отчаянно, как прежде ходил за ним по пятам.       Его товарищи заметили эту перемену, но никто не придавал этому значения. Только Мидей бросал на него полные понимания взгляды всякий раз, когда они пересекались, но тоже молчал, не желая провоцировать конфликт. Вместе с тем, Фаенон ощущал на себе какие-то необъяснимые странные взгляды, то и дело ловил их в шумной аудитории во время перерыва, по углам и коридорам, ловил и тут же с недоумением наблюдал, как кто-то, хихикая и перешёптываясь, стремительно исчезает из его поля зрения. Он не понимал, что происходит, хотя и догадывался, что причиной этому могла быть его преданность идеалам профессора. В конце концов, у него уже было несколько стычек с почитателями, а после того случая — и с камненосцами, которые, правда, относились к нему с чуть большим опасением, ведь на языке силы он говорил всяко лучше, чем на языке изящных словесных аргументов.       Правда оказалась куда проще, но оттого не менее прозаичной. Причиной всему невольно стала его подруга Кастория. Вернее, даже не она сама, а однажды случайно забытая ею в лекционном зале тетрадь, которая попала в нехорошие руки, а из них — в другие руки, а потом в третьи, а потом… когда Фаенон, пребывая в особенно плохом настроении, всё-таки вспылил и прижал к стенке какого-то хилого почитателя, почуяв его недобрую усмешку на себе, тот не стал ничего объяснять — просто сунул ему в руки ту самую тетрадь и взмолился о пощаде.       Почерк Кастории, изящный, но тяжёлый, как тень смерти, витиеватый и отдающий могильным холодом, как и весь облик её, Фаенон узнал сразу. На простой обложке красовалась пара рисунков каких-то сложных замысловатых узоров, которые она частенько выводила от скуки на лекциях, ими же испещрена была почти каждая страница, придавая особенно прекрасный вид её конспектам. Кастория крайне ответственно подходила к учёбе, поэтому в том, как она выделяла самое важное была особенная красота, но внимание привлекало не это. С обратной стороны тетрадь тоже была плотно исписана, но это были не конспекты. Прочтя совсем немного, Фаенон обомлел. Между текстом располагался простой рисунок, в котором он без труда узнавал себя и профессора, и от содержания этого рисунка ему вмиг поплохело настолько, что лицо его разгорелось ярким румянцем, будто в лихорадке, а сердце забилось от стыда. Конечно, у Кастории определённо был талант, это невозможно было не признать. Но то, что именно она создавала… теперь Фаенон понимал, что послужило причиной тому, что происходило в последнее время. Но он совершенно не понимал, зачем его подруга делала… вот это.       Он не спешил вернуть ей тетрадь, и вечером того же дня, когда она попала ему в руки, прочёл всё до последнего слова, краснея и бледнея попеременно. Содержание было… крайне смущающим и крайне возмутительным, но самое главное — абсолютно неправдоподобным. «Так не может быть!», — проносилось у него в голове каждый раз, когда он натыкался на очередной удивительный в своей нелепости момент, и возмущению его не было предела.       «Ученик подхватил учителя под бёдра и усадил на стол, разбросав все чёртовы бумаги в разные стороны. Они сошлись в страстном поцелуе, хватаясь друг за друга, возбуждение пылало в воздухе между ними, пока они несдержанно раздевали друг друга, небрежно бросая одежду на пол. Руки ученика, наглые, настойчивые, исследовали худое и хрупкое тело учителя, неумолимо приближаясь к его самым чувствительным местам, которых прежде не касались чужие руки. На лице учителя был такой невыносимый стыд, что это было даже смешно. Ученик был смущён не меньше, и больше напоминал собой зрелый помидор.       Оказалось... что для них обоих это был первый раз!       Ученик был достаточно находчивым, чтобы найти выход из любой ситуации, но в этот раз... в этот раз даже его находчивости не хватало, чтобы придумать, что делать. Инстинкты говорили ему об одном, а разум — о другом, и он не знал, какую из сторон ему слушать.»       — Какой вздор! — воскликнул Фаенон, отбросив тетрадь в сторону. Жар горел в его груди так сильно, что руки дрожали от напряжения и стыда. Он поклялся себе, что не станет обижаться на подругу за её фантазии, но чем дальше он читал, тем возмутительнее было написанное, и тем большее раздражение он испытывал. — Ни за что не поверю, что для профессора это первый раз!..       — А сам-то уж больно опытный, ага, — проворчал Мидей, едва переступив порог их комнаты и услышав всю эту возмущённую речь. Фаенон тут же замолчал, чувствуя, что от стыда вот-вот потеряет сознание. — Потрясающий идиот, — добавил тот, подобрав раскрытую на странице с непотребным рисунком тетрадь и сунув обратно ему в руки.       — Эй, это… это не твоё дело!.. — тут же возмущённо вспыхнул Фаенон, смутившись окончательно. Вся эта ситуация была такой глупой и неловкой, что он не знал, совершенно не знал, как из неё выбираться. Но самым худшим в ней было то, что вот это прочитали уже, наверное, все вокруг, а значит, его позор давно распространился за пределы воображения Кастории. Он не знал, как ему теперь выходить за пределы комнаты, появляться на занятиях, а самое главное — попадаться на глаза Анаксагору, которого он невольно этим подставил.       — Да ладно тебе, это же выдумка, просто интерпретация, фанфик, Фаенон, — примирительно заговорил Мидей, присев рядом и по-дружески обхватив его за плечи. — Просто история из категории запрещённой в Роще муз литературы… весьма недурно написанная, между прочим.       — Иди ты!.. — Фаенон раздражённо сбросил с себя его руку и отпихнул его, в немом отчаянии разглядывая рисунок, на котором он сам страстно целовал профессора. — Какой позор…       Мидей рассмеялся и всё-таки выхватил тетрадь у него из рук, тем самым закончив круговорот его страданий.       — Сам верну, — вымученно проворчал он. — Всё-таки она ещё не дописала, а я так хочу увидеть конец…       Фаенон с досадой швырнул в него первую попавшуюся под руку безделушку со стола, но тот уже растворился за дверью. Он с отчаянным стоном свалился на кровать, уткнувшись в подушку, но как бы он ни старался, забыть увиденное у него не получалось.       — Боги, как же мне теперь в глаза профессору смотреть… — вымученно выдавил он, спрашивая у самого себя. Соображать получалось с трудом. Фаенон не понимал, почему его так сильно задевает эта ситуация, не понимал, почему так обострились всякие чувства, и без того болезненно накалённые до предела. Ему страстно хотелось выбраться на свежий воздух — вдохнуть солёного ветра, опрокинуть на себя ведро холодной воды из колодца да выйти в поле серпом помахать, вместе с потом, с усталостью в напряжённых мышцах изгоняя всё то, что накипело внутри. Но он не был в Элизии Эйдес, и всё это — пустые мечты, оседавшие горечью в его душе.       Фаенон с трудом выдержал мучительно долгую и скучную лекцию почтенных лет почитателя, одного из немногих, с которыми у него ещё не случалось споров, и вырвался, наконец, на свободу. Ласковый тёплый ветерок встретил его снаружи, стоило ему только выскочить из лекционной и пробежать по душным переходам и лестницам вниз, и оказаться там, где от ясного неба его отделяла только густая листва священного дерева. В его голове не было ни единой привычной мысли о сложной замысловатой архитектуре Академии. Руки, прижимавшие к груди стопку тетрадей, подрагивали от неясного возбуждения. Конечно, в ином случае он просил бы Мидея, но в этот раз не хотел видеть его самодовольную физиономию и слушать его глупые насмешки, поэтому решил, что пара поединков с камненосцами ему тоже не повредит. После стычки с главой их школы они были не слишком любезны, но их уставы запрещали им отказывать в честной схватке тому, кто сам жаждал обнажить меч, потому спорить никто не стал.       Пожалуй, он совершал ошибку. Огромную ошибку. Фаенон знал, что ему здесь не рады после того, как он и его учитель выставили их почтенного мудреца идиотом, но он был достаточно уверен в себе, чтобы смело пойти на небольшой спарринг. Он хотел просто развеять накопившееся напряжение самым привычным для себя способом — через равный бой с теми, кого считал достойными. В конце концов, конфликты школ, как считал Фаенон, не должны были становиться между поколением будущих учёных, главной целью которых было стремление к знанию, к истине, к познанию. Впрочем, в нём говорили идеалы нуспористов, далёкие от всеобщих идеалов Рощи муз. Он был слишком уверен в том, что окружающие так же прямы в своих намерениях, как он сам, и это был, пожалуй, слишком наивный взгляд на жизнь. Фаенон тогда этого ещё не понимал, выходя на тренировочное поле против одного из учеников, не уступавшего ему ни в силе, ни в умении.       Его остановила боль. Только тогда Фаенон остановился и опустил меч, ощутив на себе всю тяжесть этих дней, полных откровений, косых взглядов и странных разговоров. Рана на предплечье была лишь маленькой неприятностью в сравнении со всем остальным — всем тем, что привело его сюда. Его оппонент смотрел на него растерянным взглядом, заметив, что ранил его. Хотя в Роще муз строго воспрещалось проливать кровь, прямого запрета на это здесь, на территории школы камненосцев, не было, просто потому, что любой поединок, даже дружеский, даже исполненный с величайшей осторожностью, не исключает опасности. Ему за это ничего не будет, да и Фаенон не имел к нему никаких претензий — он знал, на что шёл, и это он облажался по собственной невнимательности и нерасторопности, причиной которым было лишь одно — его неспособность справиться с бурным потоком собственных чувств, охвативших его. В его недолгой жизни это была не первая и не десятая рана, он знал, что она через пару недель заживёт, но след, оставленный этим поражением — поражением в борьбе с самим собой — останется навсегда.