Когда цветёт полынь

Какую же путаницу я оставила

Вам остается лишь следовать ей

Smother by Daughter

 

***

Золотистые лучи закатного солнца пробивались сквозь запотевшее стекло аэропорта, окрашивая всё в тёплые медовые тона. Эйприл стояла у окна, втягивая в себя запах кофе, дезинфекции и чего-то металлического — может, монет в карманах тысяч проходящих мимо людей, а может, просто стального каркаса здания. Её чемодан — чёрный, с потертыми уголками и потускневшей биркой, стоял рядом, слегка покачиваясь каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко. На бирке ещё читалось "Доктор Э. Марш", но чернила давно выцвели, как и её прошлая жизнь. «Рейс BA 342 в Ньюкасл отправляется с выхода 14», — голос диктора звучал механически, безжизненно, будто запись на плёнке, заезженной до дыр. Эйприл провела ладонью по затылку, чувствуя, как вязкий пот прилипает к коже даже в этом ледяном кондиционированном воздухе.

***

Самолёт пах старым ковром, жвачкой и страхом — тем особенным страхом, что оседает в сиденьях после сотен пассажиров, сжимавших подлокотники при взлёте. Эйприл выбрала место у окна, в середине самолета, где гул двигателей заглушал всё, даже мысли. Рядом опустилась старуха. Костистая, с руками, похожими на пучки сухих прутьев, обтянутых пергаментной кожей. Её пальцы — узловатые, с жёлтыми ногтями, перебирали чётки, и каждое движение отдавалось тихим скрежетом, будто кости терлись друг о друга. Глаза, мутные и влажные, как две слепые лужицы, смотрели в никуда, но Эйприл чувствовала: старуха видит больше, чем все зрячие в этом салоне. Через проход устроился мужчина лет сорока, с лицом, которое когда-то могло быть привлекательным, но теперь напоминало размякший пластилин — рыхлые щёки, широкие поры, нижняя губа отвисшая, как у младенца. Он пытался поймать её взгляд, его пальцы неприятно барабанили по подлокотнику. Эйприл видела, как грязь забилась под его ногтями, и как воротник рубашки пожелтел от пота. Турбулентность началась неожиданно. Самолёт дёрнулся, будто споткнулся о невидимую преграду. Старуха вцепилась в чётки, её сухие губы зашевелились беззвучной молитвой. Мужчина схватился за подлокотники, и Эйприл увидела, как капли пота выступили у него на лбу — жирные, желтоватые. За окном крыло дрожало, как лист на ветру, и на мгновение Эйприл представила, как оно отламывается, как они падают, как её тело — уже не тело, а просто кусок мяса — размазывается по какому-то безымянному полю. Но самолёт выровнялся. Старуха перестала молиться. Мужчина достал платок, вытер лоб, снова посмотрел на Эйприл. — Страшно было, да? — спросил он, его голос звучал так, будто он пережёвывал что-то липкое. Эйприл повернулась к окну. За стеклом плыли облака — грязно-белые, бесформенные, как вата, забытая в кармане.

***

Стеклянные двери аэропорта раздвинулись, выпуская Эйприл в вечернюю прохладу. Над головой тускло горели фонари, их свет дрожал в сыром воздухе, смешиваясь с отражениями на мокром асфальте. Таксисты в ярких жилетах перекликались между собой, их голоса сливались с рёвом двигателей и шипением тормозов. Где-то плакал ребёнок, и этот звук, такой живой и беспомощный, на секунду заставил ее остановиться. Она потянула за ручку чемодана, почувствовав, как колёсики застревают в мелких трещинах тротуара. В толпе мелькали лица — усталые, равнодушные, торопливые. Мужчина в мятом пиджаке что-то кричал в телефон, брызгая слюной. Две девушки с одинаковыми розовыми чемоданами смеялись, запрокинув головы. Пожилая пара шла медленно, держась за руки, их пальцы сплетались так естественно, будто они никогда не разжимались. Глаз зацепился за что-то до боли знакомое.

***

Она стояла у старого тёмно-синего Volvo, одной рукой придерживая распахнутую дверцу. Вечерний ветер играл её волосами — светлыми, почти белыми, как первый снег, собранными в небрежный хвост, из которого выбивались тонкие прядки. — Боже, ты выглядишь как смертный грех после исповеди, — Лейла расхохоталась при виде подруги, обнимая её так, что хрустнули рёбра. Эйприл уткнулась носом в её кожаную куртку, пахнущую бензином, антисептиком и тем дешевым парфюмом с едким запахом карамели. — Спасибо, дорогая. Ты, как всегда, непревзойдённый комплиментатор. — она поморщилась. — Ты до сих пор пользуешься этой дрянью? — А ты до сих пор морщишь нос, как та первокурсница, у которой я останавливала носовое кровотечение пинцетом и тампоном с адреналином. Воспоминание ударило с болезненной чёткостью: декабрьская сессия, переутомление, кровавые капли на учебнике по патофизиологии. Она, потерявшая сознание от вида собственной крови (ирония для будущего хирурга), и Лейла — случайная свидетельница, которая вместо вызова дежурной медсестры засунула ей в нос пропитанный гемостатиком тампон со словами: «Если собираешься истекать кровью, делай это в учебное время». — Помнишь, как ты тогда орала? — Лейла щёлкнула замком багажника. — Кричала, что я сломаю тебе носовую перегородку. — Ты её и сломала. — Зато научила тебя правильно тампонировать носовые ходы. Эйприл вздохнула с легкой улыбкой на губах, но не стала отвечать. Вместо этого она кивнула на машину. — Это твоё новое сокровище? Volvo выглядел так, будто пережил несколько войн, но всё ещё был готов к новым подвигам. Краска местами облупилась, на крыше виднелась вмятина, а на заднем сиденье валялось несколько книг и смятая одежда. — О, не смейся, — Лейла открыла багажник. — Этот старичок проедет ещё сто тысяч. Главное — не обращать внимания на странные звуки. — Какие звуки? — Ну... — Лейла задумалась. — Иногда он стонет. Но это мило, правда? Эйприл закатила глаза, но чемодан уже летел в багажник. Дверь захлопнулась. Где-то вдали завыла сирена. Лейла завела двигатель и Volvo вздрогнул, будто просыпаясь. — Поехали, доктор, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое до боли теплое, что Эйприл на мгновение забыла, почему вообще боялась этой встречи.

***

База спала. Фонари бросали жёлтые круги на асфальт, дрожащие, как пульс уставшего человека. В их неровном свете плясали мошки — маленькие, глупые, обречённые. Где-то вдалеке скрипел флагшток, его металлический стон напоминал звук хирургической пилы. Охранник на КПП — мальчишка с прыщами и слишком большой каской — лениво кивнул Лейле. Его пальцы нервно перебирали ствол автомата, как студент-медик перед первым вскрытием. Но когда его взгляд упал на Эйприл, в глазах появилось что-то голодное — не пошлое, а скорее любопытное, как у новичка в анатомичке, впервые увидевшего вскрытый труп. Он разглядывал её так пристально, будто пытался запомнить каждую веснушку, каждую морщинку у глаз, словно боялся, что она исчезнет. Машина остановилась у длинного барака, его стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, напоминали старую военную форму. Окна были тёмными и слепыми, лишь в одном — на втором этаже — мерцал тусклый свет, будто кто-то не спал, ожидая их. — Твой новый дом, — Лейла щёлкнула замком багажника, и звук этот был таким же чётким, как щелчок хирургических ножниц. Эйприл взяла чемодан. Ручка врезалась в ладонь, оставляя красную полосу — как след от верёвки, но временный. Как отметина, которая исчезнет к утру. Ветер шевелил её волосы, пахнущие пылью, солью и чем-то ещё — возможно, озоном перед грозой, а может, просто запахом чужого места. Где-то за спиной скрипнула дверь, звук раздался так неожиданно, что Эйприл инстинктивно сжала кулаки, готовясь к чему-то. Но когда она обернулась, там никого не было — только длинная тень, растянувшаяся по стене барака, будто чья-то рука тянулась к ней из темноты. На секунду ей показалось, что тень пошевелилась. Но нет — это всего лишь ветер качал одинокий фонарь, и его свет дрожал, как рука хирурга после восемнадцатичасовой операции. Тишина. Такая же глубокая, как пауза между вдохом и выдохом умирающего. Такая же звенящая, как стерильная тишина операционной перед первым разрезом. И где-то в этой тишине — чей-то невидимый взгляд, следящий за ней. Она это чувствовала. Так же, как чувствует зверь приближение охотника.