Когда цветёт полынь

Позволь мне столкнуться с этим, позволь мне уснуть и, когда я проснусь,

Позволь мне дышать.

Afraid by The Neighbourhood

***

Комната оказалась тесной, как камера хранения на вокзале. Стены, выкрашенные в серо-зелёный цвет, напоминали застоявшуюся воду в старом аквариуме. Цвет выцвел, как если бы из него выжали всё живое. Потолок испещрён трещинами, словно карта метрополитена, нарисованная дрожащей рукой. Каждая трещина — след, похожий на попытку выбраться. Узкая койка с матрасом продавлена в центре, как если бы здесь годами спали люди, и каждый оставил вмятину своего тела. От них не осталось ничего, кроме этих следов. Даже запаха — и того нет. Справа неприметная дверь, ведущая в санузел. Пластиковая, с потёртой ручкой, она мерзко скрипнула, когда Эйприл толкнула её плечом. Кафель в душевой был холодным под босыми ступнями. Вода хлынула ледяными иглами, заставив её вздрогнуть, постепенно теплея и став почти обжигающей. Она встала под поток, позволяя воде омыть её с головы до пят. Тело казалось чужим — не идеальным, не гладким, но живым. Бёдра, округлые, с мягкими переходами, несли на себе бледные следы. Не растяжки, а скорее лёгкие шрамы времени — едва заметные серебристые линии, напоминавшие трещинки на старом фарфоре. Живот не был плоским. Когда она наклонялась, появлялась складка — мягкая и тёплая, как тесто, которое ещё не успело подняться. Грудь, полная и тяжёлая, слегка опускалась под собственной тяжестью, когда она поднимала руки, чтобы смыть шампунь. Кожа там была тоньше, почти прозрачная, с голубоватым узором вен. Она провела руками вдоль боков. Пальцы скользили по рёбрам — не выступающим, но ощутимыми под кожей. Каждое ребро прощупывалось, как клавиша под пальцами пианиста: твёрдая, но не грубая. Зеркало, запотевшее и пятнистое от брызг, отражало её размытый силуэт. Карие глаза, слишком большие для лица, смотрели устало. Небольшой тонкий шрам на переносице выглядящий как глубокая морщина от вечно хмурого выражения. Память о чём-то, что не вспоминается. Только ощущение — как тень, бегущая за углом. Тёмно-рыжие волосы, мокрые и тяжёлые, как водоросли, прилипли к спине и плечам. Она повернулась, разглядывая отражение. Просто тело. Её тело. Она натянула футболку — старую, серую, с выцветшей надписью, которую уже нельзя было прочесть. Ткань, мягкая от сотен стирок, доставала до середины бёдер, оставляя ноги голыми. Кровать мерзко скрипнула, когда она легла. Пружины застонали в знак протеста под её весом. Глаза зажмурились, но не от усталости, а потому что она чувствовала, как незримая тень затаилась где-то рядом, дыша прямо в затылок. Она знала, что даже здесь, в новом, якобы безопасном месте, оно найдет её.  А за окном ни звука. Только ветер и редкие шаги патруля где-то вдалеке. На потолке — та же трещина, похожая на линию на ладони. Эйприл провела пальцем по воздуху, как будто могла прочитать судьбу по этим трещинам. Комната не дышала. Воздух стоял плотный, немного влажный, с запахом старого пластика и пыли. Она лежала неподвижно, чувствуя, как тонкий слой напряжения прилип к коже, как одеяло, которое не греет, а душит. Тишина здесь была не покоем, а чем-то липким, цепким, как паутина в углу. В ней что-то таилось, несказанное. Каждый шорох, каждый вздох становился слишком громким, словно помещение подслушивало. Эйприл не могла полностью расслабиться. Даже с закрытыми глазами она продолжала ощущать комнату. Слепое присутствие. Безмолвное, но настойчивое. Сон подступал медленно, как туман, заползающий под двери. Мысли спутались, растворяясь в полутёмном мареве. Тело всё ещё оставалось настороженным, будто даже во сне не собиралось отпускать бдительность. И только в тот момент, когда дыхание стало глубже, а плечи чуть опустились, пришла странная мысль — она здесь не первая.

***

Сквозь окно солнце ворвалось в комнату, рассыпая тёплый свет по облупившейся краске на стенах и пыльному полу. Оно ложилось пятнами на одеяло и освещало тусклый угол с потрёпанным стулом и старым столом, заваленным вещами из чемодана. Эйприл посмотрела на этот свет и почувствовала, как он пробуждает в ней тяжёлую усталость и тревогу — как напоминание, что новый день начался без её согласия, и спрятаться уже некуда. Она подошла к окну и прищурилась в холодном свете раннего утра. На площадке перед бараками одинокий человек отрабатывал удары по груше — ритм был ровным и неумолимым, словно биение сердца, задающее счёт времени. Даже отсюда доносился приглушённый звук кулаков, ударяющихся о кожу, и с каждым резким хлопком в её груди отдавалось ощущение обычного утра, когда вокруг просыпается жизнь и начинается день. Она умылась неспешно, словно смывая с себя не только грязь, но и тяжесть вчерашних мыслей. На старом столе, покрытом царапинами и пятнами, который при хорошем освещении выглядел немного мерзко, лежала куча её вещей. Разбрасывать вещи по шкафу сейчас казалось ей лишним: шкаф был старым, тесным и пугал своей пустотой. Она натянула джинсы и рубашку, ощутив знакомую текстуру ткани, и собрала волосы в неряшливый пучок, стараясь не думать о том, что ждёт впереди. В зеркальном отражении мелькнул усталый, но непокорный взгляд. Глубокий вдох — и дверь тихо захлопнулась за ней, оставляя комнату в тишине, наполненной солнечным светом и неясной тревогой нового дня.

***

Она долго шла по зданию, ориентируясь больше по ощущениям, чем по логике. Казарма просыпалась. Двери хлопали, слышались отрывистые команды, гулкие шаги сотрясали бетон.  Солдаты проходили мимо: в форме, с усталыми лицами и отрешёнными взглядами. Кто-то нёс ящики, кто-то листал документы на ходу, кто-то торопливо пробегал, не замечая её вовсе. Все были заняты своими делами. Никто не спрашивал, кто она. Никто не оборачивался. Она будто двигалась в просвете между чужими маршрутами, прозрачная, несуществующая. Кабинет оказался почти у самого выхода — в конце главного коридора, там, где бетонная лестница вела наружу. На стене над дверью висела выцветшая табличка с надписью «Медпункт». Эйприл остановилась, провела пальцами по шероховатому дереву косяка и толкнула дверь. За ней стоял пожилой мужчина, опирающийся на трость. Как будто ждал ее прихода. Высокий, сухой, с руками, испещрёнными пятнами, как старой бумагой. Но глаза оставались живыми и внимательными, цепкими, будто ничего не теряли из вида. — Вовремя, — сказал он, голос его был хриплым, как потрескавшееся дерево. — Доктор Моррисон. Хотя скоро, думаю, никто уже и не вспомнит. — Эйприл, — спокойно отозвалась она. Он посмотрел на неё с едва заметной усмешкой, больше в уголке губ, чем в глазах. — Значит, вы пришли меня сменить. — Нет, — тихо ответила Эйприл. — Я просто следующая. Моррисон рассмеялся — хрипло, с подкашливанием. — Повезло вам. Я тут тридцать лет. Вытаскивал пули, зашивал кишки, слушал, как мальчишки зовут маму. Думаю, пора уступить место. Он впустил ее в кабинет, позволяя осмотреть помещение.  — Всё ваше, — он кивнул тростью в сторону правой стены, — Там дверь в палату. Восемь коек. Сейчас пусто. Но тишина здесь редко держится долго.  Моррисон не попрощался. Просто развернулся и зашагал по коридору, отстукивая тростью по плитке. Кабинет распахнул перед ней свои углы и тени — просторный, но изношенный, с явными следами долгого и тяжёлого труда. Воздух стоял сухой и пыльный, тусклый свет лениво расползался по полу, вычерчивая бледные полосы. Шкафы были раскрыты, бинты сброшены в небрежные кучи, коробки стояли по полкам и полу, словно растаявшие в хаосе. На столе лежала гора бумаг, раскрытые папки, пустые упаковки от перчаток — все вещи казались оставленными в спешке, словно доктор Моррисон отлучился всего на пару минут. Слева — старая кушетка с темной кожаной обивкой, края которой потрескались с течением времени. Над ней нависала лампа на гибкой шее, на первый взгляд — давно утратившая свет. Рядом стоял передвижной столик и два простых металлических табурета, выкрашенных в облупившийся серый цвет. В левом углу — дверь, ведущая в санузел, тихая и неприметная. По стене тянулась аппаратура, погружённая в молчание и покрытая лёгкой пылью, словно замершая в ожидании. Справа — массивная дверь, открывающая путь в ту самую палату. Постели там были аккуратно заправлены, но воздух был спертым, словно застывший во времени, будто ждал чьего-то неуловимого дыхания. Эйприл открыла окно и опустилась к полу. Подняла бинты, перебирая, осторожно отделяя нетронутые стерильные упаковки от открытых и изношенных, отправляя последние в мусор. Затем её руки направились к столу. Папки аккуратно сложились в стопки, бумаги разложились по видам, мягко уложившись в ящики. Её движения были спокойны и привычны, будто наводя порядок не только вокруг, но и внутри себя. Последними стали шкафчики. Медикаменты она рассортировала по категориям — анальгетики, антисептики, перевязочные материалы. Каждая упаковка стояла ровно, в строгом порядке, выстроившись в идеальную симметрию. Как если бы именно эта упорядоченность могла удержать хрупкую ткань спокойствия, не дать ей расползтись по углам. К середине дня кабинет, казалось, выдохнул, расслабился. Эйприл провела ладонью по пыльной поверхности стула, присела и наконец позволила себе несколько минут отдыха. 

***

Резкий стук в дверь прозвучал как выстрел, и прежде чем Эйприл успела ответить, дверь распахнулась. На пороге стояла Лейла, её обычно улыбчивое лицо сейчас напоминало виноватого щенка, который разорвал подушку. — Прости, что с утра не показала столовую, — начала она, даже не поздоровавшись, — эти идиоты с инвентаризацией в архиве... — Она замолчала, заметив порядок в кабинете.  — Но ты, оказывается, сама не торопилась познакомиться с местной кухней, — Лейла скрестила руки на груди. — Завтрак наверняка пропустила, а сейчас уже обед. Ты что, собираешься голодать?   Эйприл хотела возразить, но Лейла уже махнула рукой.   — Всё, хватит. Вставай, идём. Покажу тебе, где тут кормят, и познакомлю кое с кем.  

***

Помещение столовой напоминало школьную столовую из кошмаров — длинные металлические столы, потертые до блеска тысячами локтей, стояли строгими рядами. Лавки, прибитые к полу, скрипели жалобно, будто протестуя против каждого нового посетителя.  Воздух был густым от запаха тушёной говядины, пережаренного картофеля и чего-то, что когда-то было овощами. На раздаточной линии повар с лицом могильщика шлёпал порции на подносы с таким видом, будто мстил за какие-то старые обиды. Лейла потянула Эйприл к дальнему углу стола, где уже сидела группа людей. — Внимание! — Лейла хлопнула ладонью по столу, заставив ложки подпрыгнуть в тарелках. — Это Эйприл. Наш новый врач. Не пугайте её слишком сильно, а то останетесь без медпомощи.   За столом поднялось несколько пар глаз.  Ощущение смущения и неловкости захлестнуло Эйприл, но Лейла не обращая на это внимания начала представление, указывая пальцем на каждого: — Это Газ. Если где-то гремит — скорее всего, он стоит рядом и говорит, что «всё под контролем». Коренастый мужчина с тёмной кожей, коротко стриженными волосами и шрамом через бровь лениво поднял кружку в знак приветствия. — Алехандро. Он знает все тропы и тоннели на границе так, будто сам их проложил. И ни разу не заблудился — ну, кроме одного раза в штабе, когда перепутал душ с прачечной. Бородатый латиноамериканец с тяжёлым, внимательным взглядом фыркнул, но ничего не сказал. — Прайс. Он и есть руководство. Если случилось дерьмо — он уже в курсе, и у него есть план. За столом сидел крепкий мужчина с густыми усами, щетиной и ясным, цепким взглядом. Он кивнул, не отрываясь от еды. — Соуп, — улыбка Лейлы стала чуть шире как только она произнесла это имя. Эйприл чуть склонила голову, с приподнятой бровью. — Мыло? Серьезно? — Официально — Джон Мактавиш, — пояснила Лейла с ухмылкой. — Но он слишком взрывной для такого скучного имени. Соуп — светловолосый парень с коротким ирокезом и живым, дерзким взглядом — усмехнулся, откинувшись на лавке. — Лучше быть Мылом, чем пятном, — сказал он. — А я умею очищать ситуацию. Быстро. — Или оставить после себя пену, — подхватила Лейла. Смех за столом был тихим, сдержанным, но дружелюбным. Эйприл почувствовала, как неловкость немного отступает. Последним сидел человек в чёрной балаклаве с выбеленным черепом, выгоревшим на ткани, как призрак чужого лица. — А это Гоуст, — представила его Лейла, и её голос впервые потерял прежнюю лёгкость, будто рядом с ним нужно было выбирать слова осторожнее. Он сидел чуть в стороне от остальных, откинувшись на лавку, будто не участвовал в разговоре, но при этом определенно всё слышал. Лицо полностью скрыто маской. Когда он подносил ложку ко рту, ткань у подбородка немного приподнималась, мельком открывая бледную кожу и глухой угол подбородка. Эйприл ощутила, как внутри сжалось что-то тревожное. Как так можно? Он что всегда так ходит? Она подумала о бактериях, о сырости от дыхания, о коже, которой не хватает воздуха. Негигиенично. Да и зачем? Шрамы? Внезапно Гоуст поднял голову. Его взгляд встретился с её. Тёмные глаза не выражали ничего явного — ни угрозы, ни интереса — но в этой отстранённой пустоте было что-то такое, от чего мурашки прошли по её коже. Не злое, не опасное… просто слишком закрытое. Словно он был где-то глубоко внутри, по ту сторону стекла, через которое она не могла заглянуть. Эйприл быстро отвела взгляд, как будто ее поймали за чем-то непристойным. Лейла мягко подтолкнула её в спину. — Садись. Ешь. А то твоя первая пациентка будешь ты сама — с диагнозом «истощение». 

***

Столовая гудела — гул голосов, лязг посуды, редкие смешки. Но за длинным столом в углу всё казалось отделённым, как будто время там шло немного иначе. Эйприл ела медленно, с осторожностью. Еда оказалась неожиданно съедобной. Лейла оживлённо спорила с Алехандро — на повышенных тонах, но с доброй усмешкой. Газ без слов ковырял вилкой в тарелке, время от времени бросая на Эйприл короткие, внимательные взгляды. Прайс, откинувшись на спинку лавки, пил кофе. Его взгляд уходил куда-то мимо столов, за окна, туда, где не было ни еды, ни голосов — только мысли. Соуп что-то рассказывал, активно жестикулируя. Его ирокез чуть покачивался при каждом слове, будто поддакивая рассказу. А Гоуст просто сидел. Без слов, без жестов. Наблюдал. Эйприл не могла понять, что именно вызывало у неё напряжение — тишина, в которой он существовал, или то, как пристально он смотрел. В его взгляде не было враждебности. Лишь спокойное, тяжёлое внимание, от которого хотелось опустить глаза. Он напоминал ей о чём-то, чему не находилось места в этой шумной столовой: о том, что не всё поддаётся объяснению, и не все люди — открытая книга.